Родинка на левой ладони

Латышскому стрелку Янке Лиелпимпису не нравилось стоять в карауле у кабинета Ленина. Янке нравилось строчить из пулемета по серым пехотным цепям или по мчащейся лавой казацкой коннице. Нравилось вместе с чекистами участвовать в ночных облавах на притоны спекулянтов и уголовников, или на явочные квартиры контрреволюционеров. Но командир полка, усатый Думпис, сказал, что уберечь картавого  сейчас важнее, да и платили за эту работу золотыми и серебряными цацками из императорской сокровищницы.

Янке лысый коротышка не нравился, но усатый Думпис говорил, что это великий человек, а Янка верил Думпису, с которым прошел через десятки боев, больше, чем себе. Ленин всегда останавливался хоть на полминуты у дверей кабинета и смущал Янку разговорами о малопонятном: о мировой революции, о борьбе пролетариата против капиталистов, о марксизме. Янка с детства работал на стекольной фабрике, где все мастера были немцами, и немецкий Янка знал лучше, чем русский. Ленин переходил на немецкий, трещал тонко, по-птичьи, глядя на Янку снизу вверх, хитро улыбался, раскачиваясь на каблуках, затем резко обрывал монолог, рывком распахивал дверь и скрывался в кабинете.

Янку не интересовал марксизм. Янке нравилось воевать, нравилось получать за войну золотые и серебряные монеты с профилем последнего русского императора, нравилось мечтать, как вернется он в серо-зеленое рижское предместье, купит вскладчину с однополчанами стекольную фабрику и станет хозяином над мастерами-немцами. А картавый коротышка тревожил его умными речами. С облегчением возвращался Янка в казарму, где перед сном пил с однополчанами брагу из ржаных сухарей или конфискованный у спекулянтов спирт, и распевал заунывные латышские песни: «Истие вири куопа гуль…»

Однажды по коридору в кабинет вместе с Лениным прошли, обмахиваясь синими веерами, две стройные ускоглазые женщины, одетые в красные шаровары и куртки с вышитыми на спине зелеными драконами. Черные волосы были заплетены в длинные толстые косы, на концах которых блестели шарики, как на кроватных спинках, на боку у женщин висели сабли в широких ножнах, покрытым серебристым цветочным орнаментом. Обе женщины показались Янке на одно лицо, как близняшки, правда, у одной на тыльной стороне левой ладони, между большим и указательным пальцем, чернело родимое пятно размером с шинельную пуговицу. Ленин, распахнув дверь, жестом пригласил женщин в кабинет, и, закрывая дверь, задержался, хитро глянул на часового Янку, подмигнул ему и сказал: «Китайские товарищи прислали подмогу… эскадрон кавалеристок… Хм-м, хм-м… м-м-да-с…»

Китайских кавалеристок поселили в той же казарме, где размещались латышские стрелки, но этажом выше. Этим же вечером десяток самых дерзких парней, прихватив литровую бутыль спирта, жменьку кокаина, бидон браги и конфискованный у спекулянтов шоколад, отправились к наездницам на разведку – знакомиться.
Казарма китаянок была украшена бумажными разноцветными фонариками, картинками с изображениями птиц, бабочек и цветов. Китаянки приняли стрелков учтиво, выложили на длинный стол закуску вроде пельменей, только со сладко-кислой начинкой. Началась попойка. Китаянки дули чистый спирт с разведенным в нем кокаином, как воду, запивали брагой, но не пьянели. Вежливо и кротко улыбались. Разговоры не велись, потому что русским языком кое-как владела только девушка с родинкой на левой ладони. Выпивали уже полтора часа, многие стрелки заметно окосели, но китаянок ядреное зелье почему-то не брало, черные глаза их сияли все также трезво. Стрелки прихватили с собой гармонику, мандолину, и зазвучала музыка. Пустились в пляс. Китаянки плавно кружились, хихикая, прикрывая губы шелковыми платочками. Стрелки дали волю рукам, и вскоре один за другим стали с грохотом падать на дощатый пол. Хрупкие миниатюрные китаянки швыряли во все стороны рослых парней, как вязанки хвороста. Стрелки терли бока, удивленно таращились на китаянок. Они выставили всех стрелков за двери, отвешивая парням резкие тычки и пинки по мягким частям могучих туловищ, хлестали их по щекам сложенными веерами. Несколько китаянок вертелись так, что металлические шары на концах их длинных кос стремительно описывали в воздухе круги и спирали. Один из стрелков прикрылся мандолиной, шар со свистом ударил по музыкальному инструменту, разбил его на несколько частей. Девушка с родинкой на левой ладони лупила стрелков саблей в ножнах, не вытаскивая клинок. Янка Лиелпимпис получил тычок ножнами в живот, девушка прицелилась пониже, Янка прикрыл ладонями пах, девушка засмеялась, остановила удар и толкнула Янку раскрытой ладонью в грудь, так что парень кубарем скатился с лестницы.

Неудачливых разведчиков высмеяли однополчане. Усатого Думписа вызвали к коменданту. Думпис явился через час, краснорожий и злющий. Стукнул бугристым кулаком по столу, рявкнул: «Девок узкоглазых не трогать впредь. А лучше так обходить их за версту! Они и правда – все девки, мужиков не знавшие… даже командирша их в тридцать лет – не баба. Товарищ Бокий прислал телеграмму, мол, девок этих, наездниц… их вроде и пули не берут, и штыки не колют, и сабли не рубят. Китайские товарищи прислали девок в помощь нашим товарищам, но за жирную мзду. Китайские товарищи… вобщем… собирают средства на свою революцию! Эти девки… они вроде как очень ценные бойцы, их в самое пекло будут кидать, впереди всех…»

«Ну, драться-то они мастерицы, – проворчал латыш-крепыш с отрубленным казацкой шашкой правым ухом, – но чтоб ни пуля их не брала, ни сабля б их не рубила… это, положим, товарищ Бокий загнул… А трогать мы их не будем… Очень надо! Ни титек у них, ни задниц! И подержаться-то не за что…»
Однополчане ответили безухому стрелку дружным одобрительным хохотом.

Китайские кавалеристки вернулись из первого боевого рейда целыми и невредимыми. Половину коней у них поубивало, девки ехали на оставшихся конях по две в седле. А у самих – ни царапины. Стрелки чесали затылки: «Вот же везучие ведьмы…»
Но и из всех последующих рейдов эскадрон возвращался каждый раз без потерь.

Девки в качестве трофеев привозили черные погоны с белыми черепушками, пуговицы с двуглавыми орлами и сероватые православные крестики, а взамен получали царские золотые монеты и столовое серебро с императорскими клеймами.
На досуге китайские девки выходили на плац и упражнялись в бое на саблях и пиках, кувыркались, скакали на одной ноге, ходили на руках, выполняли сложные акробатические элементы. Или играли пушистым воланом, украшенным разноцветными перьями, пиная его друг дружке ногами. Стрелки, свободные от службы, кучковались возле плаца, глазели на причудливую эквилибристику. «Ну и цирк! Как мартышки... – усмехался в усы стрелок с отрубленным ухом. – Крохотные да прыткие!»    

Однажды Янка Лиелпимпис, дымя папиросой с турецким табаком, вместе с десятком однополчан остановился у края плаца, чтобы подивиться ловкости китайских девок. Одна из них, с родинкой на левой ладони, глянула на Янку остро; стукнула пяткой по волану, прилетевшему с другой стороны плаца, волан свистнул и влепился Янке точно в лоб. Папироса выпала у Янки изо рта. Янка нагнулся, поднял и папиросу, и волан. Папиросу зажал в зубах, и стал разглядывать волан – пушистый, но плотный мячик с хвостом из разноцветных перьев. Игра прекратилась, китаянки замерли, девушка с родинкой на левой ладони неторопливо подошла к Янке и протянула руку, сказала: «Отьдяй!..» Янка осклабился, вытянул руку с воланом в сторону девушки, но когда она попыталась взять волан, сжал кулак покрепче. Девушка нахмурилась. Сделала еще один шаг навстречу. Обеими руками обхватила локоть Янки и надавила слегка. Янка почувствовал слабость во всем теле, кулак разжался, ноги подкосились, и Янка кулем повалился на утоптанную землю. Китаянка усмехнулась, подняла волан и вприпрыжку вернулась на середину плаца. Янка полежал без сил с полминута, потом силы стали потихоньку возвращаться к нему, и он с трудом поднялся. Однополчане, посмеиваясь, хлопали Янку по плечам и спине. Стрелок с отрубленным ухом, качая головой, сказал: «Янку девка заборола!» Янка в ответ вяло огрызнулся: «Поборись-ка ты сам с ней...»
С того часа потерял стрелок покой и сон, ходил бледный, вялый, несчастный, с тоской провожая взглядом девушку с родинкой на ладони, которая даже в сторону его не смотрела. «Околдовала Янку ведьма китайская…» – пошучивали стрелки.

Усатый Думпис вошел как-то в казарму, стукнул кулаком по столу: «От китайских сучек всем держаться подальше! Это приказ! Такого бойца теряем...»
Стрелок с отрубленным ухом заметил: «Парень он еще молодой! Тушуется перед женским полом. А ему бы надо поскорей оседлать эту кобылку необъезженную. Взнуздать ее да взгреть хорошенько! Приучить к елде… Тогда бы и хворь у него вся прошла. Парень не должен за девкой тенью волочиться. Хозяином над женским полом надобно быть…»

«А ты сам-то когда в последний раз эдаких кобылок взнуздывал? – потешались над ним однополчане. – Уж и забыл, наверное, с какой стороны на баб запрыгивать».

Янка с азартом колол здоровенные березовые поленья за казармой. Расколотил целую гору, ни капли не устал, а только разогрелся. Обнаженный торс, испещренный длинными сабельными шрамами и круглыми пулевыми, лоснился от пота. У забора он обнаружил двухметровое бревно. Обмотал его несколькими слоями мешковины, закрепил мешковину веревками. И стал отрабатывать на бревне броски французской борьбы. Обхватывал бревно двумя руками и с грубым рыком перебрасывал его через себя. Шлепаясь о землю, бревно поднимало облака из пыли и опилок. Утомившись, Янка присел на корточки у колодца, достал из кармана серебряный портсигар, конфискованный во время последней облавы на притон спекулянтов. Закурил турецкую папироску.

К колодцу с пустым ведерком подошла китаянка с родинкой на ладони. Девушка был одета в синий халат с вышитыми золотыми рыбками. Волосы девушки были украшены красными цветами из бумаги. К портупее были прицеплены широкие изогнутые ножны. С рукоятки сабли свисал золотисто-фиолетовый темляк. Девушка улыбнулась стрелку. Поставила свое ведерко возле колодца. Опустила жестяное ведро на цепи вглубь колодца. Стала вертеть рукоятку ворота, бросая на Янку острые беглые взгляды.
Перелила воду из жестяного ведра в свое. Брызги угодили Янке в лицо, стрелок улыбнулся. Китаянка, сохраняя на лице маску невозмутимости, зачерпнула в горсть воду и окропила голову стрелка. Янка взъерошил, и затем пригладил свои светлые волосы, улыбнулся.

Девушка вытащила из-за шелкового пояса трубку с длинным тонким мундштуком и чашечкой в форме драконьей головы. Набила трубку зеленоватым табаком. Забавно морща носик, произнесла: «Агиньку ненадец-ця?» Янка крутанул колесико зажигалки, изготовленной из винтовочного патрона, поднес огонек к чашечке трубки. Потянулся сладковатый дымок. Китаянка, зажмурившись, пыхнула пару раз и протянула трубку Янке. Он протянул ей папироску. Они затянулись одновременно. Китаянка брезгливо поморщилась. У Янки приятно закружилась голова. Желтые листья сыпались с клена, китаянка выхватила широкую саблю и разрубила несколько листьев на лету.
Они стали встречаться у колодца каждый вечер, после наступления темноты. Покуривали молча, сидя на широкой колоде, смотрели на звезды и в глаза друг другу. Однажды Янка решился и дотронулся грубыми пальцами до тонкого бледного запястья девушки. Она не убрала руку, уткнулась лбом в мужское плечо. Янка вдохнул аромат ее волос, которые пахли жасмином. Девушка развязала тесемки на галифе Янки, запустила руку ему между ног.
Нагнулась и стала совершать головой медленные ритмичные движения. Янка захрипел. Девки и бабы из рижского предместья никогда не делали такого Янке, он вцепился правой рукой в косу девушки, а левой распахнул на ней синий халат и крепко схватил китаянку за ягодицу.

Девушка подняла голову и жалобно прошептала: «Неть, неть…Мине так низ-зя… Я делать тибе халясё… Но туда миня низ-зя…»
«Низя, низя… – в тон ей прошептал Янка. – Мозя, мозя…Мине мозя…»

У Янка колотилось сердце, кружилась голова, девушка в его руках сопротивлялась, извивалась, напрягая тонкое сильное тело, но вскоре расслабилась и горько вздохнула, а когда он повалил ее на землю и вогнал ей во влажное межножье свой могучий корень, она лишь ойкнула и стала ритмично всхлипывать, вцепившись Янке пальцами в загривок.

Тяжело дыша, Янка отвалился от женского тела, посмотрел на черное беззвездное небо. Китаянка поднялась, отряхнула халат от древесных опилок, завязала пояс. Подняла с земли свою саблю, посмотрела на Янку немигающими, влажными от слез глазами. По векам китаянки размазалась тушь. Вытянула клинок из ножен до половины. Янка приподнялся на локте, замер, сглотнул слюну: «Ты не думай обо мне плохого… Я женюсь на тебе! Контру белую как добьем, так сразу и поедем ко мне… Хозяйство наладим, детишек настругаем… светлых с узкими глазенками…»
Китаянка скривила губы, резко загнала клинок обратно в ножны. Развернулась и торопливо скрылась в темноте.

На следующий день эскадрон китайских кавалеристок вернулся с боевого задания к полудню. Стрелки, свободные от караула, сидели за деревянным столом во дворе казармы и хлебали из оловянных мисок ячменную крупеню со шкварками. Янка отложил деревянную ложку и стал всматриваться в лица наездниц. Девушки ехали рысью, у ворот пустили лошадей медленным шагом. Лица девушек были непроницаемы, на стрелков они не смотрели. Спрыгивали с лошадей, придерживая сабли, поправляли ремни винтовок.

Перекинутое через седло белой лошади тело было завернуто в светло-голубую ткань, влажную от крови. Бока лошади были окрашены красным. Иссиня-черные распущенные, свисающие до земли, волосы трепал ветер. Качались вытянутые вниз тонкие бледные руки. На тыльной стороне левой ладони чернело родимое пятно размером с шинельную пуговицу