Пятнистый окрас первая часть

Когда же, хотелось бы спросить, наша Планета явит Космосу свои надстройки, пробуждённые нами? Обитатели Космоса и он сам по обновлённому виду Планеты смогут узнать о том, что её жители развились в настоящих космичЕй: научились слышать космическую Музыку, общаться с атомами по-дружески, полностью изучили себя и Планету, а по пути проведали о том, как устроен Космос и кто он есть, и как живёт цивилизация случайностей, и кто дожидается старта, коротая вечности в обмотке Космоса.

Первого июня 1980 года родился мой старший брат. Вскоре он покинул Землю, и врачи заверили маму, что у неё больше никогда не будет детей. Ровно через год, тринадцатого июня 1981 года, родилась я, а через год и четыре месяца после меня, двадцать второго октября, появились мои сёстры-двойняшки.
Я родилась здоровячкой, с чёрными волосами и синими глазами, с лицом начальника. Видевшие меня запелёнутой, приходили к мнению, что перед ними мальчик. Я подтверждала их решение громким басовитым ором. Мою бабушку Ираиду, в то время работавшую старшей медицинской сестрой, те медработники, кто был в курсе, поздравляли с красавцем-внуком.
Через месяц после рождения мама и папа вместе со мной переехали из города в посёлок. Там я росла в спартанских условиях. Но, похоже, мне всё нравилось. Печку я называла «фака», соседские девчонки пытались мною играть, родители мыли меня в полночь, когда папа приходил с работы, мордочка моя на фотографии улыбалась. Единственной моей проблемой был чёрный петух. Когда он кукарекал, я так боялась этого звука, что исходила плачем и дрожала. Так происходило регулярно. Покой наступил лишь тогда, когда петух исчез. А дальше мы вернулись в город, мне было девять месяцев.
Перед рождением сестёр я обзавелась рыжими вьющимися волосами, а глаза из синих поменялись на карие. Появившимся сёстрам было мало погремушек, поэтому они играли моими кудряшками – дёргали их. Я, естественно, вопила, за что была пострижена под ноль. На ни в чём не повинной лысине больше не выросло рыжих кудряшек, зато стали расти белые волосы. Третий цвет волос остался со мной надолго. И трепетное отношение к звукам – тоже. Я ревела от грусти и тоски, когда папа пел «Ой мороз, мороз, не морозь меня». То же самое случалось со мной во время маминой песни «Аве, Мария». Я сейчас думаю, что родители просто прикалывались надо мной: начинали петь кодовые песни и смотрели, как Ира сходит с ума.
В нашей семье до сих пор ходит семейный поклёп на меня: папа и мама обвиняют меня в отгрызании голов деревенским цыплятам. Якобы, на моём платьице были обнаружены следы красного цвета. Я вообще не помню, чтобы что-то такое делала. Да и не могла я такого кошмара допустить, хотя и была совсем маленькой, примерно два года мне было. Но семейный поклёп такими возражениями не победить.
Помню, однажды мама, маленькие я и сёстры в очередной раз пришли в гости к бабушке Ираиде (мама моей мамы). После обеда меня с сёстрами уложили спать. То ли сон, то ли явь, я помню себя под потолком, смотрящую на комнату сверху. Об этом я рассказала взрослым.
В детстве и в юности я часто жила у бабушки Ираиды. Она рассказывала мне о своём прошлом и учила меня песням. Перед первым классом я попала в больницу с ожогами тела второй степени (смеялась с сёстрами, что-то им рассказывала, махала руками и опрокинула на себя чашку с кипятком, дело было на даче). Когда мне полегчало, я стала ходить по коридору и петь песни, которым научила меня бабушка. Медсёстры заметили поющего обожженца и стали устраивать мини-концерты: включали громкую связь и просили меня петь. Они говорили, что моё пение как-то развлекает тяжёлых больных.
Каждое лето родители отвозили меня и сестёр в деревню Белогорка. Там жили бабушка Лиза и дедушка Егор – мама и папа моего папы. Много приключений пережито в Белогорке. Что хорошо помню: я всегда приходила в коровник, когда бабушка доила корову, я смотрела, как из коровьего вымени струится в ведро молоко; однажды вечером мы, ребятня, пошли на гору за приключениями, и на нас откуда-то выбежала большая собака ( ? ), все побежали от неё, а я, тормоз, осталась стоять, не помню, чем закончился этот эпизод; помню, как пыталась подружиться с нашей лошадкой и получила от неё копытом по попе, несильно; помню, как папа возил нас по белогорскому бездорожью на речные перекаты купаться, ехали мы без ремней безопасности и без несуществующих тогда детских кресел, ехали в железном кузове старой машины, подпрыгивали на кочках и мотались всю бездорогу, а папа поворачивался к нам и шутливо спрашивал: «Шнурки, как вы там?» , шнурки молчали, шнурки видели цель – речка – и шли к ней без страха и упрёка; в Белогорке есть Храм, старинный, разваливающийся уже, очень красивый, из красного кирпича, я всегда, когда мы приезжаем в Белогорку или уезжаем из неё ищу глазами Храм и смотрю на него, пока он не скроется.
Бабушка Ираида, дедушка Алёша, бабушка Лиза, дедушка Егор – мои любимые… Их уже нет. Я по ним скучаю. Это те люди, кто по-правде любил меня. Я их люблю. Они часто мне снятся.
В отличие от сестёр, в ясельки я не ходила, домосед эдакий. В три года меня принудительно (маме надо было выходить на работу) привели в детский сад «Сказка». Два года, каждое утро, всю дорогу от дома до двери в группу я ревела и умоляла маму вернуть меня на место: в тепло и покой нашей квартиры, где есть моё любимое молоко и игрушки. Мама применяла разные хитрости и отвлекающие манёвры, чтобы доставка детсадёнка проходила по пути наименьшего сопротивления: вела меня в садик обходными дорогами, закрывала мне обзор большим кулём конфет… Лишь в пятилетнем возрасте я смирилась и угомонилась. Но после каждого утренника, когда мама должна была вновь уйти на работу, я плакала и просила её забрать меня домой. Поэтому-то на всех детсадовских фотографиях, которые были сделаны после утренников, я красуюсь с зарёванным лицом. Не понятно мне, чего я ревела-то? В садике ведь было всё хорошо. Добрые, любимые воспитательницы, Зинаида Александровна, Галинаякина, дружные ребятишки, милая повариха Евдакипаловна, ставшая мне чуть ли не нянькой. А ещё в садике был музыкальный зал с пианино, с разноцветными блестящими султанчиками для танцев и с восхитительным ковром, который расстилали только на праздничные мероприятия. Учителем музыки и постановщиком праздников была Людмила Николаевна. Когда она играла на пианино, а мы сидели вблизи музыкального инструмента, я смотрела на игру клавиш, как они то прижимаются пальцами, то возвращаются на место. Пианино завораживало меня. Людмила Николаевна усмотрела во мне музыкального ребёнка. В итоге, ни один праздник я не сидела в тени хорового пения, а, значит, ни один утренник не прожила спокойно. Пела сольные песни и помогала взрослому ведущему. Перед глазами череда образов: лисичка, латышка, Мальвина, Снегурочка, мать-Земля… Однажды на утреннике мне выпало исполнять песню «Крылатые качели» (из фильма «Приключения Электроника») . Довольно сложная песня для исполнения: в припеве имеются высокие ноты, на которые ещё надо суметь забраться. Мама была на этом утреннике и потом уже рассказывала мне, что зажмуривалась каждый раз, как я бросалась на припевную высоту «КрылА-а-атые качели летят, летят, летят». Я маму понимаю и до сих пор не понимаю, как мне удалось тогда выкрутиться, точнее, долететь до той умопомрачительной припевной высоты.
Даже несмотря на то, что я волновалась выступать, а выступать приходилось много, в садике было хорошо.
Перед выпускным к нам пришла педагог из городской музыкальной школы и, в числе других, отобрала меня для поступления в музыкальное заведение. Отобрали бы меня или нет, я к тому моменту уже сама всё решила: пойду в музыкальную школу с единственной целью – научиться игре на пианино. Я так хотела поскорее начать, что во все силы семилетней девочки бежала впереди папы всю дорогу, спеша на прослушивание. Папе было дано задание: записать меня на фортепианное  отделение. Он, наверное, волновался и привёл меня не в тот кабинет. Там меня попросили что-нибудь спеть. Благодаря маме, я была в курсе современной эстрадной моды и, пританцовывая, спела комиссии Пугачёвскую песню про парус: «Всё дальше парусник, всё да-альше.
Всё больше между нами фаль-ши.
Так неужели, милый ма-альчик,
Э-это был ты?
Как
Я верила словам твоим.
Как
Я верила глазам твоим.
Боже, как смешно.
Глупо и смешно.
Впрочем, всё равно-о-о.
А-а-а я не буду вспомина-ать,
Как могла всё время ждать звонка
И ве-ерить, что меня
Ты
Лю-
Бишь.
Хватит,
Не буду вспоминать,
Не буду вспоминать.
Ну почему опя-ять! »
Меня приняли. Но не на фортепианное, а на хоровое отделение. Пришлось маме вмешаться и подкорректировать случившееся. Одновременное с первым классом общеобразовательной школы я начала учиться в музыкальной школе.
Спустя уже несколько дней, я поняла, что меня обманули. Вместе с желанным обучением игре на пианино на меня без моего согласия навалились сольфеджио, музлитература, ансамбль. Хоровое пение – ладно, я любила этот предмет. Импровизацию тоже любила. Словом, музыкальная школа оказалась не шуткой, не второстепенным кружком, а полноценной школой, забиравшей у меня столько же времени и сил, сколько и общеобразовательная школа. Каждый день приходилось делать уроки и к той, и к другой школе. А в музыкалке были ещё зачёты и экзамены, конкурсы и концерты... Перед вторым классом мама, видя, что мне тяжело тянуть две школы, разрешила не ходить больше в музыкалку. И вот, мама рассказывает, подходит время выходить из дома на музыкальные занятия. Ира собирается. Мама спрашивает: «Ты куда это намылилась? Ведь не хотела больше ходить». «Я ради корочки», – ответила Ира и проучилась в музыкальной школе все положенные семь лет, получив диплом (корочку), где гордо стоят одни пятёрки. Может, дело не только в желании получить корочку. Может, более целеустремлённой я стала из-за незнакомого дяди, который затаскивал пианино в нашу квартиру на втором этаже. После тяжкого труда этот дядя недоброжелательно посмотрел на меня, долго посмотрел, и сказал хрипло: «Только попробуй бросить». Так что, может быть, дело окончания музыкальной школы ещё и в этом незнакомце. Но, как бы то ни было, я очень рада, что научилась играть на фортепиано. Я до сих пор иногда сажусь к инструменту и с удовольствием музицирую. В основном, импровизирую.
Ещё немного о музыкалке. Я неплохо пела, и учитель по хору это заметила. Она даже выделила из хора несколько человек – ансамбль, в который включила и меня. В хоре она часто поручала мне солировать, в ансамбле тоже. А ещё для концертов она, Татьяна Николаевна, разучивала со мной сложные сольные песни. На этих концертах мама, наверное, опять зажмуривала глаза, она мне об этом не рассказывала.
В детстве я почти не ела. Лишь молоко пила да конфетами лимонилась.
В детстве у меня с сёстрами были добрые отношения. Мы много рисовали, мы нарисовали целую бумажную империю с судьбами и всевозможным имуществом для этих судеб. Мы читали и слушали музыку.
Во двор мы выходили только на летних каникулах. Во дворе было весело. Всем двором ходили в кинотеатр. Однажды посмотрели фильм «Гостья из будущего», а потом бродили по городу в поисках портала в будущее. Даже остановили одну прохожую старушку и обратились к ней с вопросом: «Вы не знаете, как пройти в будущее?» Эта старушка показалась нам подозрительной, поэтому мы к ней и пристали с вопросом.
Первой моей любовью был цыган Будулай из советского фильма. Будулай именно в исполнении Михая Волонтира. Мне было четыре года. Я помню, как горько плакала, когда заканчивалась последняя серия про Будулая. Разлучиться с Будулаем было невыносимо. А мой сын, тоже в четырёхлетнем возрасте, благодаря мне, впервые о Будулае узнал. Правда, и это так смешно, сын нечаянно назвал его не Будулай, а Будулайк. Второй любовью стал Тарзан, человек-обезьяна из рассказов Берроуза. Третья любовь (перехожу из детства в юность) – актёр-айкидодист Стивен Сигал. Четвёртое увлечение (я уже училась в университете) – Николас Кейдж.
Я последний пионер. Садик, в который я ходила, закрылся. Школа – закрылась. Страна (СССР), в которой я родилась и жила десять лет,  исчезла. Факультет в универе – закрылся. Благо, что музыкальная школа до сих пор существует.
Во второй части расскажу о настоящем времени.