Вторжение

1

В тот полдень солнце выжгло небо чуть ли не до белизны и теперь висело над Малым Морем, расплавленное, огромное, лишённое даже намёка на пощаду. Оно давило на плечи, на затылок, и всё живое на узкой полосе галечного пляжа у Куркутского залива подчинилось этому давлению. Просто замерло, распласталось, вжалось в горячие камни. Даже крики чаек звучали как-то уж совсем приглушённо и лениво, будто птицам не хватало воздуха, чтобы наполнить лёгкие. А ветер, обычно прилетавший с гор после полудня, в этот день бесследно исчез, бросив побережье задыхаться в густом, неподвижном мареве.

Наталья читала какой-то журнал, чувствуя сонливость, лёжа на животе. Она не следила за временем, она вообще старалась ни за чем не следить в эти дни, и теперь её спина, плечи и ягодицы покрылись тонкой испариной, сквозь которую проступал первый, ещё робкий загар, рыжеватый на лице и золотистый на лопатках. Полотенце под ней сбилось в складки, набилось песком, и каждый раз, когда она шевелилась, песчинки поскрипывали о ткань, вызывая неприятное, раздражающее ощущение, от которого хотелось немедленно встать и пойти в воду, но она не вставала, потому что лежать вот так, без движения, без мыслей, было единственным доступным ей сейчас способом не думать о Владимире.

Она запретила себе думать о нём месяц назад, когда подписала последнюю бумагу у нотариуса, и с тех пор каждый день нарушала этот запрет, как алкоголик нарушает данное себе слово не пить. Мысли о бывшем муже не были острыми, нет. Иголки она вытащила за первые полгода, пока он собирал вещи, пока присылал дурацкие сообщения с вопросами о кредите за машину. Теперь осталось тупое, фоновое ощущение, какое бывает, когда зуб уже не болит, но язык всё равно помнит пустоту на его месте и тянется туда снова и снова.

Владимир ушёл к другой, к клиентке, которую Наталья сама стригла и которой сама делала ламинирование за три дня до того, как случайно нашла в его телефоне переписку, полную смайликов и грязных подробностей. Алёна. Имя до сих пор отзывалось внутри короткой, тошнотворной яростью, хотя прошёл почти год. Наталья помнила её лицо в мельчайших деталях, помнила, как та сидела в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза, помнила, как наносила состав на её волосы, и думала про себя, что у девушки красивое правильное лицо. Красивая. Молодая. Двадцать четыре года, на восемь лет младше самой Натальи, и никакого намёка на растяжки, которые женщина вдруг обнаружила у себя прошлой весной, разглядывая живот в зеркале.

Она лежала сейчас, уткнувшись носом в сгиб локтя, и пережёвывала эту жвачку снова, в сотый раз, с каким-то мазохистским упорством, от которого саму себя мутило. Солнечные очки давили на переносицу, оставляя красный след. Обе тесёмки верхней части купальника она развязала минут двадцать назад, чтобы на спине и шее не осталось белых полос, и теперь треугольники чёрной ткани лежали под ней.

Владик сидел у самой кромки лежака. Он устроился на краю своего полотенца, подогнув под себя одну ногу, и уткнулся в телефон, который держал слишком близко к лицу, так близко, что свет экрана отражался в его зрачках двумя бледными прямоугольниками. Ему было восемь, но выглядел он младше. Щуплый, с острыми плечами и тонкой шеей, на которой всё ещё проступала синеватая ниточка вены, как у младенца.

После развода он почти перестал разговаривать. Не в том смысле, что замолчал совсем, а в том смысле, что его слова стали короткими и чуть ли не осторожными. Он больше не просил мороженого, не тянул её за руку к воде, не ныл, что ему скучно, и эта новая, взрослая тишина пугала Наталью гораздо сильнее, чем любые капризы. Она знала, что должна что-то сделать, что-то сказать, как-то вытащить его из этого панциря, но внутри неё самой было так пусто, что сил хватало только на то, чтобы поднять себя утром с постели и приготовить ему кашу.

Она купила эту путёвку на последние деньги, на те, что откладывала на новую сушильную машину, купила импульсивно, просто увидела рекламу в интернете, фотографию прозрачной воды и зелёных сопок, и подумала, что, может быть, там, вдали от города, вдали от салона, где всё напоминало о предательстве, ей станет легче. Может быть, Байкал смоет всё. Может быть, Владик снова начнёт смеяться.

Она повернула голову и посмотрела на сына сквозь тёмные стёкла очков, на его сгорбленную спину, на лопатки, торчащие под футболкой с тиранозавром, и почувствовала, как в груди поднимается горячий, плотное комок каких-то чувств, который она тут же затолкала обратно привычным усилием воли.

Байкал лежал перед ней огромный, тёмно-синий у горизонта и светло-зелёный у берега, где сквозь воду просвечивали камни, покрытые скользким налётом. Вода не была похожа на морскую. Она казалась тяжелее, плотнее, как расплавленное стекло, и даже в самый жаркий день от неё тянуло холодом, тем особым, глубинным холодом, который никогда не исчезает, сколько ни свети солнце. Местные говорили, что купаться ещё рано, что вода прогреется только к августу, но туристы всё равно лезли, взвизгивали, окунувшись по пояс, и выскакивали обратно на гальку, размазывая по коже влажные дорожки.

Малое Море в этом месте было неглубокое. У берега можно идти метров тридцать, и вода едва достанет до плеч, но дальше дно обрывается в древний тектонический жёлоб, уходящий на двести с лишним метров, и там, в этой расщелине, температура круглый год держится на трёх-четырёх градусах, никогда не поднимаясь выше.

Сейчас же, в полуденный зной, пляж был забит так плотно, что между лежаками не оставалось свободного места. Левее расположилась большая компания с портативной колонкой, и басы глухо ухали над водой, смешиваясь с криками детей, визгом девушек и громкими голосами мужчин, обсуждавших шашлык. Правее, уже почти у самого причала, стояли в ряд три пластиковых лежака, на которых загорала пожилая пара и их внучка, девочка лет четырёх, копавшаяся в песке совочком. Наталья видела эту девочку утром. Та прибегала к воде с надувным кругом в форме утёнка и бросала камешки, стараясь докинуть до буйка. За причалом покачивались несколько гидроциклов и катеров. Их владельцы, молодые ребята в ярких жилетах, зазывали клиентов на прогулку вдоль скал, обещая показать пещеры и гроты, недоступные с берега. Солнце отражалось от волн тысячами острых искр, и если смотреть на воду слишком долго, начинало резать глаза, даже сквозь самые тёмные очки.

Наталья закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь, а где-нибудь ещё, где нет никого, кто знает её имя и кто может спросить, как там Володя, и почему они перестали появляться вместе на корпоративах. Она попыталась представить себе тишину, настоящую тишину, без музыки, без криков, без этого навязчивого речитатива, льющегося из чужой колонки, но тишины не получалось, так как вместо неё в голову лезли обрывки разговоров, фразы, которые она сама себе говорила по ночам, когда не могла уснуть.

«Почему он выбрал её. Что в ней такого, чего нет у меня. Почему она, а не кто-то другой».

Эти вопросы не имели ответа. Вернее, ответ был, но такой, который Наталья не хотела принимать, потому что принять его означало признать, что последние десять лет она строила дом на песке, что всё, во что она верила, было иллюзией, и что муж, с которым она делила постель и планы на будущее, никогда по-настоящему её не любил.

Она открыла глаза и увидела, как девочка с совочком подбежала к воде и бросила в неё камешек. Камешек упал, не долетев до буйка. На поверхности разошлись круги, и солнце заиграло на них, дробясь на множество мелких радуг.

«Красиво, — подумала Наталья. — Хорошо бы сфотографировать».

Но телефон остался в сумке, а сумка лежала под лежаком, и вставать было лень. Это нужно пошевелиться, завязать купальник, сунуть руку вниз…

«Что такое…»

Внезапно исчезли тени. Это случилось не постепенно, не так, как бывает, когда облако находит на солнце, а мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем, и весь мир залило резким, безжалостным, абсолютно белым светом, который не имел ничего общего с обычным солнечным.

Наталья дёрнулась, приподнимаясь на локтях, и сквозь полуприкрытые веки, сквозь пластик очков увидела то, что человеческий глаз не должен видеть. В небе, прямо над головой, чуть левее солнечного диска, висел второй огненный шар, гораздо меньше первого, но невероятно яркий. Яркий до такой степени, что боль пронзила глазницы и отдалась в голове короткой, слепящей вспышкой. У неё мгновенно всплыло в памяти то самое видео из Челябинска, которое она смотрела на Ютубе пару лет назад. Тот яркий росчерк над городом, тот же слепящий свет, но там объект двигался горизонтально, полого, а здесь он падал строго вниз, как отвес, как бомба, сброшенная с немыслимой высоты. Вокруг шара набухало и росло кольцо чёрного дыма или пара, и это кольцо расширялось так быстро, что через долю секунды закрыло собой полнеба. Звука не было. Тишина стояла такая плотная, такая глубокая, что Наталья услышала, как хрустнул песок под её локтем, когда она перенесла вес тела на левую руку, и этот звук показался ей оглушительным.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что метеориты так себя не ведут. Она не была специалистом, но насмотрелась документальных фильмов в интернете и помнила, что обычно небесное тело дробится при входе в атмосферу, оставляя длинный огненный хвост. Оно взрывается на высоте. Правда, здесь не было ничего похожего. Шар оставался цельным, с идеально ровными краями, и цвет его пламени отдавал не в жёлтый или красный, а в какой-то неестественный, холодновато-белый оттенок с голубизной, как у кварцевой лампы.

Он вошёл в воду примерно в пяти или семи километрах от берега, в той части пролива, где дно обрывалось в древний рифтовый разлом. Позже, когда специалисты восстановят картину по приборам, они скажут, что объект двигался практически вертикально, с отклонением в доли градуса, и что скорость его на момент касания воды всё ещё превышала два километра в секунду. Но Наталья не знала этих цифр. Она видела только, как раскалённая сфера, похожая на каплю расплавленного металла, прошила поверхность озера и исчезла в глубине, не взорвавшись, не разлетевшись на осколки, словно вода была не водой, а маслом, в которое опустили раскалённый нож.

Взрыва не произошло. Вместо самого взрыва над гладью начало подниматься нечто такое, что заставило женщину забыть, как дышать. Из глубины, с пугающей, невероятной скоростью, вспухала белёсая полусфера, похожая на грибовидное облако, но только не парящая в воздухе, а выдавленная из воды, как пробка из бутылки. Она состояла из пара, из водяной пыли, из донного ила, и она росла, росла, заслоняя небо, и внутри неё вспыхивали короткие, тусклые молнии, подсвечивая клубящиеся массы изнутри. Запах не был похож ни на что знакомое, ни на гарь, ни на химию, это был запах внутренностей земли, запах гниющих водорослей и донной органики, поднятой со дна и мгновенно испарённой чудовищным теплом. Он добрался до пляжа раньше всех прочих ощущений, раньше звука, раньше боли, и забил ноздри плотной, маслянистой вонью, от которой желудок сжался в тугой комок. Люди вокруг начали вставать, поворачиваться. Кто-то закричал первым, звонко и пронзительно, и этот крик подхватили ещё несколько голосов, но большинство просто стояли и смотрели, потому что человеческий мозг отказывался обрабатывать картинку, так как она не укладывалась ни в один известный шаблон.

Спустя примерно пятнадцать секунд после того, как грибовидное облако достигло своей наивысшей точки, до берега докатился звук. При дистанции в пять-семь километров звуковая волна шла именно столько, и всё это время Наталья смотрела на безмолвную, разворачивающуюся в небе катастрофу как немое кино. Звук обрушился не сверху, а как будто сразу отовсюду, из-под земли, из воздуха, и он заставлял вибрировать все внутренности, каждую косточку, каждый зуб. Низкий, утробный гул, который не походил ни на гром, ни на взрыв, ни на что-либо, что она слышала раньше.

Стёкла в машинах на парковке загудели. Несколько лобовых треснуло одновременно, а бутылки на столиках прибрежного кафе, стоявшего метрах в трёхстах от кромки воды, начали лопаться одна за другой, осыпая сидящих за столиками людей фонтанами осколков.

Наталья вскочила на ноги, совершенно забыв о том, что верхняя часть купальника осталась лежать на полотенце, и что её грудь сейчас открыта всем, кто захочет посмотреть. Она даже не заметила этого. Всё её внимание, всё её существо было приковано к тому, что творилось на горизонте, к этой белой, клокочущей полусфере, которая всё ещё росла, всё ещё карабкалась в небо, как живое существо, вырвавшееся из заточения.

Примерно в этот же момент, почти одновременно с приходом звуковой волны, под ногами прошла первая сейсмическая вибрация. Р-волны, первичные сейсмические колебания, распространяющиеся в земной коре со скоростью около шести километров в секунду, добрались до пляжа мгновенно, практически в ту же секунду, что и вспышка в небе. Но та первая дрожь оказалась слишком слабой, чтобы её заметили люди, охваченные паникой, она лишь заставила слегка звякнуть посуду в кафе и качнула подвесные фонари на террасе.

Основной толчок пришёл позже, вместе со звуком, и вот его уже не заметить было нельзя. Земля под ногами Натальи вздрогнула, как крупное животное, разбуженное внезапным уколом, и по бетонной стяжке парковки побежала сеть тонких, ветвящихся трещин. Она услышала, как где-то слева, за деревьями, с глухим, утробным стоном рухнула старая сосна, вывороченная из каменистой почвы, и этот звук, соединившись с воем толпы и низким гулом со стороны озера, создал какофонию, от которой хотелось зажать уши руками и бежать, бежать без оглядки.

Потом вода ушла. Это произошло так быстро, что человеческий глаз не мог зафиксировать сам процесс, а только результат, как при монтажной склейке. Только что волны лизали камни у ног купающихся, и вдруг дно обнажилось на десятки метров вперёд, явив миру чёрную, склизкую, усеянную водорослями и губками поверхность, испещрённую трещинами и норами, в которых копошились, извивались, бились в конвульсиях придонные обитатели. Бокоплавы, мелкие рачки, похожие на мокриц, только крупнее и бледнее. Бледные черви-олигохеты, тонкие, как нитки, моллюски с полупрозрачными раковинами, всё это кишело на обнажившемся дне, судорожно искало воду, которой больше не было.

Катера и гидроциклы, привязанные к причалу, с отвратительным, хрустящим звуком осели на обнажившиеся валуны. Пластик треснул, мотор одного из катеров с воем провернулся вхолостую и заглох. Мужчина, который ещё недавно играл с детьми в воде, стоял теперь на иле и растерянно оглядывался, не понимая, куда девался весь этот огромный, сияющий объём воды, а его дети, две девочки в розовых панамках, висели у него на руках и плакали. Но их плач тонул в общем шуме, в нарастающем, невнятном, хрипящем шуме, который издавала толпа.

Наталья резко повернулась к сыну. Владик стоял, выпрямившись во весь рост, и его телефон лежал на песке экраном вниз, а наушники съехали с головы и болтались на шее, и из них всё ещё доносился тоненький, механический ритм, совершенно неуместный здесь, среди этого кошмара. Он не плакал, не кричал, он просто смотрел на озеро расширенными, почти чёрными от ужаса глазами, и его губы шевелились, беззвучно повторяя какое-то слово, может быть, «мама», а может, что-то совсем другое.

Она хотела шагнуть к нему, схватить его за руку, прижать к себе, но именно в этот момент озеро начало возвращаться. Вода пошла обратно стремительно и страшно, совсем не плавной волной, а встав на дыбы, как взбесившийся зверь. Она оказалась чёрной, потому что подняла со дна весь ил, всю грязь, все столетиями копившиеся отложения, и к тому же она была горячей у самого фронта волны, хотя быстро остывала по мере продвижения к берегу, смешиваясь с холодной водой залива.

Эта тяжёлая, насыщенная паром, обжигающая горячими брызгами и конденсатом стена шла на берег, и в ней крутились камни, обломки деревьев, куски причала и распаренные, варёные на вид трупы рыб.

«Господи», — подумалось ей с какой-то обречённостью.

Наталья рванула с места, не помня себя, действуя на одних инстинктах, тех самых, древних, которые просыпаются, только когда речь идёт о жизни и смерти. Она схватила Владика за запястье, тонкое и хрупкое, и дёрнула на себя так сильно, что он вскрикнул, споткнулся, упал на одно колено. Но она не дала ему упасть совсем, она потащила его за собой, вверх, прочь от воды, по раскалённому, обжигающему ступни песку. Люди вокруг них бежали, падали, натыкались друг на друга. Одни пытались подхватить детей, другие бросали всё и мчались к парковке, и в этой панике никто не смотрел под ноги, никто не уступал дорогу. Толпа превратилась в единый, многорукий, многоголовый организм, охваченный слепым, безрассудным страхом.

Девочка с совочком, та самая, что кидала камешки, теперь лежала в грязи, на боку, и бабушка пыталась её поднять, но руки старухи тряслись и не слушались, а девочка кричала, кричала так страшно и так громко, что этот крик, казалось, перекрывал все остальные звуки, включая нарастающий рёв приближающейся воды.

Наталья пробежала мимо, не остановившись, не оглянувшись, и потом, уже в машине, женщина будет вспоминать этот крик, и он станет ей сниться, но сейчас, в эту секунду, она не думала ни о ком, кроме Владика, которого волокла за собой, чувствуя, как его маленькие пальцы впиваются в её ладонь с силой, какой она никогда от него не ожидала.

Волна ударила в берег в тот самый миг, когда они добрались до гравийной дорожки, ведущей от пляжа к парковке. Удар был такой силы, что земля ушла у них из-под ног, и Наталья рухнула вперёд, увлекая сына за собой, обдирая колени и ладони о мелкий, острый гравий. Сзади, там, где только что были лежаки, зонтики и сотни отдыхающих, теперь катился тяжёлый, ревущий вал, перемалывающий в крошево всё, что попадалось ему на пути.

Девушка в жёлтом купальнике, которую Наталья мельком видела, та, что танцевала под музыку из колонки, взлетела в воздух, перевернулась, раскинув руки, и исчезла в грязной пене, и больше никто и никогда её не видел. Мужчина с пивным животом, тот, что играл с дочерьми, пытался удержаться за перевёрнутый лежак, но вода подхватила и его, и лежак, и обеих девочек, и потащила их всех вместе, как щепки, в месиво из досок, пластика и человеческих тел.

Наталья снова поднялась, хватая ртом воздух, который теперь был наполнен горячим, влажным паром, пахнущей гниющей органикой и донным илом, и этот пар обжигал горло, оседал на коже липкой, маслянистой плёнкой.

Небо над ними потемнело, хотя солнце всё ещё стояло в зените. Пар, поднявшийся из озера, сгустился в подобие облаков, и сквозь эту муть пробивался неестественный, желтовато-коричневый свет, как во время песчаной бури. Сверху начал падать дождь, но это был не обычный дождь, а горячая, грязная взвесь, сконденсировавшаяся из пара и донной мути. Капли, падая на спину и голую грудь Натальи, оставляли красные, быстро вздувающиеся следы, похожие на ожоги от кипятка, и она закричала, скорее уж от неожиданности, чем от боли, хотя боль тоже была, острая, мгновенная, прошивающая кожу десятками раскалённых иголок. Женщина прикрыла голову Владика ладонью, но он всё равно вскрикивал каждый раз, когда очередная капля попадала ему на шею или на руки, и она чувствовала, как он вздрагивает, вжимаясь в неё всем телом.

Потом последовал ещё один толчок, более сильный, чем первый, и асфальт под ногами пошёл волнами, вздыбливаясь и раскалываясь на неровные, острые плиты. Одна из припаркованных машин, чёрный внедорожник с байдаркой на крыше, подпрыгнула на месте, перекосилась, завалилась на бок и покатилась вниз по склону, прямо в толпу бегущих людей, и Наталья услышала, как кто-то закричал особенно страшно, обрывисто, и крик оборвался, захлебнувшись. Она не стала смотреть, кого раздавило внедорожником. Она не хотела этого знать.

Машина. Их машина. Серый «Солярис» стоял метрах в пятидесяти, чуть наискосок, и выглядел так, словно ничего не произошло, и лишь только бампер и капот покрывала густая, быстро подсыхающая корка из озёрной грязи и мелких водорослей. Заднее стекло у соседнего автомобиля, новенького кроссовера, лопнуло и осыпалось внутрь, а «Солярис» каким-то чудом уцелел, только накренился немного, когда асфальт под ним пошёл трещинами.

Наталья оставила его незапертым, потому что с пляжа машина просматривалась отлично, да и парковка хорошо охранялась. Ей не нужно было шарить в карманах, которых не было. Ей не нужно было искать ключи, которые остались в замке зажигания. Она просто рванула заднюю дверь, распахнула её настежь и почти швырнула сына внутрь салона. Он ударился плечом о подголовник переднего сиденья, скользнул вниз, на пол, между сиденьями, и остался там, свернувшись в комок, подтянув колени к подбородку, закрыв глаза. Его маленькое тело дрожало крупной, непрерывной дрожью, но он не издавал ни звука, и это молчание в сочетании с дрожью пугало Наталью больше, чем всё, что она видела за последние три минуты.

Она захлопнула заднюю дверь, распахнула водительскую, упала на сиденье, больно ударившись боком о рычаг переключения передач. Ключи торчали в замке зажигания, тёплые от солнца, и когда она повернула их, двигатель завёлся с пол-оборота, коротко взвыв и заработав ровно, почти успокаивающе. Женщина воткнула передачу, выжала сцепление, и машина, пробуксовывая колёсами в грязевом месиве, рванулась вперёд, подпрыгивая на трещинах и выбоинах.

Наталья сидела за рулём совершенно голая до пояса, если не считать плавок, которые чудом удержались на бёдрах. Грудь была покрыта красными точечными ожогами, грязью и песком, но она этого не замечала, как не замечала боли в ободранных коленях и саднящих ладонях. Она смотрела только на дорогу.

Женщина даже не посмотрела в зеркало заднего вида, когда выруливала на просёлочную дорогу, уходящую в сосновый лес. Она не видела, как вторая волна, поменьше первой, но всё ещё смертоносная, накрыла остатки пляжа и начала медленно, нехотя отступать, унося с собой перемолотые тела, доски, пластик и обломки человеческого счастья. Не видела, как на поверхности озера, там, где в глубину ушёл раскалённый шар, начало расплываться гигантское, антрацитово-чёрное пятно, похожее на раскрывшийся зрачок. Оно растекалось медленно, но неумолимо, пожирая прозрачную бирюзу, одну квадратную морскую милю за другой, и вода в этом пятне не блестела, не отражала небо, как будто весь свет, падающий на неё, уходил вглубь и исчезал там без остатка.

Она не знала и не могла знать, что удар пришёлся в глубоководный жёлоб на стыке Малого Моря и основной акватории, туда, где дно обрывается на двести метров вниз, в вечную тьму, и что объект, вошедший в воду на гиперзвуковой скорости, не развалился и не взорвался. Он сохранил свою структуру, эту неестественно гладкую, пористую оболочку, и теперь лежал на дне, в толще чёрного ила, медленно остывая и разворачивая что-то внутри себя. Что-то, что начало шевелиться в ту самую секунду, когда холодная байкальская вода хлынула в микроскопические поры его поверхности. Что-то, что уже выпустило первые, пока ещё тонкие и невидимые нити в окружающий ил.

Она видела только узкую серую ленту дороги, уходящую в гору, и корни сосен, вывороченные из песка и свисающие с обрыва, как мёртвые щупальца. Она видела свои руки, сжимающие руль, грязные, обожжённые, дрожащие, с обломанным ногтем на указательном пальце, о который она даже не помнила, где зацепилась. Она видела свою тень на приборной панели, искажённую, с длинной, тощей шеей и спутанными волосами, и не узнавала себя в этом силуэте. Она видела макушку сына в зеркале заднего вида, его спутанные волосы и острые плечи, и слышала, как он дышит, часто и поверхностно, словно зверёк, загнанный в угол.

Наталья жала на газ, и мотор «Соляриса» выл на второй передаче, карабкаясь вверх по просёлку, прочь от того, что минуту назад было пляжем, прочь от криков, которые всё ещё звучали позади, прочь от чёрного, бездонного пятна, расползающегося по озеру. Она не знала, куда едет. Она не знала, есть ли там, впереди, безопасное место. Она знала только, что должна уехать как можно дальше, и этого пока было достаточно.

2

Сергей Черепанов учился в Иркутском политехе на третьем курсе. Он выбрал когда-то нефтегазовое дело просто потому, что конкурс был меньше, а стипендия выше, и теперь, в разгар летней сессии, его голова была забита не столько геологией, а сколько мыслями об Ане.

Аня Сотникова, студентка того же вуза, только с факультета журналистики, сидела позади него на мотоцикле, прижимаясь грудью к его спине и цепляясь пальцами за его плечи, когда они обгоняли фуры на серпантине. Она носила короткую стрижку с длинной чёлкой, спадающую на глаза, и на правом предплечье у неё темнела небольшая татуировка, чёрный контур кошки, выгнувшей спину. Татушка была сделана месяц назад в подвальном салоне, и Аня страшно гордилась ею, показывая всем и каждому, закатывая рукав футболки. Сергею нравилось целовать эту татуировку, и когда они сегодня утром выехали из хостела в сторону Куркутского залива, он был в том приподнятом, дурашливом настроении, какое бывает только в двадцать лет, когда впереди целое лето, а рядом любимая девушка.

Они припарковали мотоцикл у самого въезда на пляж, втиснув его между двумя внедорожниками, и Сергей стащил с себя футболку, бросив ту на сиденье. На нём остались только лёгкие светлые шорты до колен, на Ане, соответственно, бикини, ярко-красное, которое она купила специально для этой поездки и которым успела похвастаться перед подругами в Инстаграме.

Они не стали брать лежаки, потому что лежаки стоили денег, а бюджет у студентов был скромный, почти нищенский, и вместо этого молодые люди расстелили полотенца прямо на гальке, поближе к воде, там, где берег делал небольшой изгиб и где народу было поменьше.

Сергей помнил, как Аня, смеясь, убегала от него в воду, как брызгалась, как кричала, что вода ледяная, и как он поймал её за талию и поцеловал в мокрое плечо, чувствуя на губах вкус озёрной свежести. Всё это было, может быть, полчаса назад, а теперь он стоял на том же самом месте и смотрел, как небо разрывает надвое.

Он увидел вспышку первым. Не услышал, не почувствовал, а именно увидел, потому что в ушах у него ещё плескалась вода, и тени вокруг исчезли мгновенно, сменившись резким, невыносимо белым светом, который шёл не от солнца, а откуда-то сверху и немного сбоку. Сергей запрокинул голову и застыл, и первая мысль, которая пришла ему в голову, была дурацкой, совсем нелепой: бомба. Ядерная бомба. Как в том ролике на Ютубе.

Но это была не бомба. В зените, чуть левее солнечного диска, висел второй огненный шар, раскалённый до голубизны, окружённый быстро расширяющимся кольцом пара или дыма, и этот шар двигался вниз, строго вертикально, беззвучно, как в немом кино. Сергей хотел позвать Аню, но горло перехватило, и вместо крика получился какой-то сиплый, неразборчивый выдох.

Аня сама его увидела. Девушка подбежала сзади, схватила своего парня за локоть, и её пальцы были холодными и мокрыми, чуть подрагивая.

— Что это? — спросила она, но он не ответил, потому что в эту секунду объект ударил в воду.

Парень не видел самого момента касания, так как расстояние было слишком большим, километров пять или шесть, не меньше. Но он увидел, как над гладью начала вспухать белёсая полусфера, огромная, клубящаяся, подсвеченная изнутри тусклыми, короткими молниями. Она росла с неестественной, пугающей скоростью и через несколько секунд заслонила половину неба, превратив яркий полдень в желтовато-коричневые сумерки. Сам звук пришёл позже, спустя долгих пятнадцать секунд, и он был низким, утробным. Он не походил ни на взрыв, ни на гром, а скорее на долгий, мучительный выдох какого-то чудовищного существа, которое только что проснулось на дне, заворочавшись.

Сергей почувствовал, как этот звук проходит сквозь него, заставляя вибрировать внутренние органы. Аня прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди, и он обнял её одной рукой, продолжая смотреть на горизонт, не в силах оторваться.

Потом вода ушла. Это выглядело так, будто кто-то выдернул гигантскую пробку из дна озера, и весь объём залива всосался в образовавшуюся воронку за считанные секунды. Дно обнажилось на десятки метров, склизкое, чёрное, усеянное извивающимися тварями, которых никогда не видел солнечный свет, и люди, которые только что плескались у берега, теперь стояли по колено в иле и растерянно оглядывались.

Сергей увидел, как толстый мужчина в плавках, тот самый, что полчаса назад пил пиво и громко смеялся, теперь стоял на четвереньках в грязи и пытался подняться, но ноги скользили, и он снова падал лицом в ил. Справа закричала женщина, пронзительно и громко, и её крик подхватили ещё десятки голосов. А потом вода пошла обратно.

Она возвращалась не волной, а самой настоящей стеной. Чёрная, жирная от поднятого со дна осадка, насыщенная паром стена катилась на берег, и в ней крутились вырванные с корнем кусты, доски разбитого причала, обломки гидроциклов и распухшие, разваренные до неузнаваемости тела обитателей озера и людей.

Волна ударила в пляж с такой силой, что Сергея сбило с ног, несмотря на то, что они с Аней стояли на некотором возвышении. Он упал на спину, больно ударившись лопатками о гальку, и увидел, как над ним проносится что-то большое, тёмное. Может быть, чей-то лежак, а может, и что-то похуже. Аня упала рядом, вскрикнула, схватилась за него, и он помог ей подняться, чувствуя, как под ногами хрустит мокрая, острая галька.

А потом с неба полетела дрянь. Это была не вода. Вернее, не просто вода. Вместе с горячими, обжигающими брызгами и конденсатом, который сгустился из пара и теперь падал сверху плотной, маслянистой взвесью, летело что-то ещё. Белёсые, полупрозрачные сгустки, похожие на комки слизи или на медуз, разорванных в клочья, но продолжающих двигаться, сокращаться, пульсировать. Они падали на песок, на гальку, на лежаки и зонтики, на голые плечи и спины людей, и там, где они касались кожи, оставались не просто мокрые пятна. Слизь впитывалась. Она исчезала буквально на глазах, просачивалась сквозь поры, будто кожа была не тканью, а губкой, и не оставляла после себя никаких следов, только лёгкое покраснение и мгновенное, быстро проходящее жжение.

Один из таких сгустков, размером с кулак, студенистый, дрожащий, упал Ане прямо на лицо. Она даже не успела закричать, а просто дёрнулась, схватилась за щёки руками, и слизь, эта отвратительная, тёплая, пахнущая чем-то сладковатым и гнилостным одновременно, растеклась по её лбу, носу, подбородку, затекла в глаза. Аня закашлялась, согнулась пополам, и Сергей, сам перемазанный грязью, но по счастливой случайности не задетый ни одним из сгустков, бросился к ней.

— Аня, Аня, ты чего? — заорал он, пытаясь перекричать шум, и схватил её за плечи.

Девушка подняла голову, и он увидел, что лицо её покрыто красными пятнами, а глаза слезятся, но сама слизь уже исчезла, полностью, до последней капли впитавшись в кожу, словно её и не было. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хрип, влажный, булькающий, какой бывает, когда человек тонет.

— Ничего, ничего, это пройдёт! — закричал он, сам не веря в то, что говорит, и потащил её за собой, прочь от озера, туда, где между деревьями виднелась парковка и его «Ямаховский» мотоцикл.

Вокруг них бежали люди. Десятки, может быть, сотни людей, мужчины, женщины, дети, старики, все вперемешку, все в грязи, в крови, в этой белёсой слизи, которая свисала с волос и плеч, как сопли, но уже не впитывалась, а подсыхала на коже тонкой, блестящей плёнкой. Толпа неслась вверх по склону, затаптывая упавших, перепрыгивая через тех, кто споткнулся и уже не мог подняться.

Сергей тащил Аню за руку, чувствуя, как её пальцы дрожат и слабеют, и краем глаза видел, как какая-то полная женщина в закрытом чёрном купальнике бежит рядом с ними, прижимая к груди маленькую собачку, мокрую, дрожащую, с выпученными от ужаса глазами. Собачка скулила, и этот звук, тонкий, жалобный, почему-то врезался в память Сергея сильнее, чем все крики вокруг.

Они добежали почти до самой парковки, когда Аня остановилась. Просто встала как вкопанная, выдернула руку из его хватки и согнулась пополам, уперев ладони в колени. Её спина, покрытая красными ожогами от горячего пара, вздымалась часто и неровно, и Сергей услышал, как она пытается вздохнуть, но воздух не шёл, будто горло сдавило спазмом.

— Аня, давай, ещё немного, вон мотоцикл!

Парень дёрнул её за локоть, но она не двинулась с места. Тогда он попытался поднять её, подхватив под мышки, но девушка вдруг обмякла и рухнула на колени на раскалённый, покрытый трещинами асфальт, продолжая хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Сергей опустился рядом с ней, попытался заглянуть в лицо, но она отворачивалась, мотала головой, и из её горла вырывались какие-то булькающие, утробные звуки, которых он никогда раньше не слышал.

И тут краем глаза он заметил движение. Полная женщина в чёрном купальнике, та самая, что бежала с собачкой, теперь стояла метрах в десяти от них, и собачки при ней уже не было. Вместо этого она нависала над мужчиной, который лежал на асфальте, придавленный внедорожником, и что-то делала с его лицом. Сначала Сергей подумал, что она пытается ему помочь, что она оттаскивает его из-под машины, но потом мужчина закричал, страшно, истошно, и женщина подняла голову. Её рот и подбородок покрывала кровь, и с губ свисала длинная, белёсая нить слюны или чего-то ещё, густого и пенистого. Она посмотрела на Сергея, и он увидел её глаза. Зрачки исчезли, а вместо них была сплошная, мутная белизна, как у варёной рыбы, и в этой белизне не было ни мысли, ни сознания, а только голод, пустой, бесконечный, бессмысленный. Женщина снова наклонилась и впилась зубами в щёку мужчины, вырвав кусок плоти, прожевав, и пена с её губ капала на рваную рану, впитываясь в кровоточащее мясо.

Сергей застыл в оцепенении. Его мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза, потому что такого просто не могло быть. Это был сюр, какой-то дурацкий фильм ужасов, это был ночной кошмар, это было что-то, что случается с другими людьми в других городах, но не с ним, не с Аней, не здесь. Парень хотел встать, схватить свою девушку и бежать, но именно в этот момент Аня подняла голову сама.

Она посмотрела на него, и он успел заметить, что с её глазами что-то не так. Радужка ещё сохраняла цвет, но зрачок расширился ненормально, заполнив почти всю радужную оболочку, и в этом расширенном зрачке плавало что-то, какая-то мутная белёсая точка, медленно разраставшаяся. Подруга тоже пускала пену изо рта. Тонкие струйки тянулись по подбородку и падали на грудь.

— Аня… — прошептал он, но она уже бросилась на него.

Девушка, которую он целовал сегодня утром, с которой строил планы на август, с которой собирался поехать в Монголию следующим летом, прыгнула на него с нечеловеческой, хлёсткой силой. Её пальцы, сжимавшиеся в когти, целились ему в лицо, а рот открылся неестественно широко, обнажая зубы, самые обычные человеческие зубы, которые вдруг показались Сергею острыми, как у хищника.

Он успел выставить руку, и её зубы сомкнулись на предплечье, прокусив кожу, впившись в мясо, и боль была такой острой и внезапной, что парень закричал. Из раны хлынула кровь, смешиваясь с той пеной, что капала из её рта, и эта пена сразу начала впитываться в края раны, исчезать, и Сергей почувствовал, как по руке распространяется жжение.

— Аня, остановись! Это я! Это Сергей!

Он орал, пытаясь оттолкнуть её здоровой рукой, но девушка не слышала. Она уже не была Аней. Она была чем-то, что заняло её тело, выгнав всё человеческое, всё, что он знал и любил, и теперь это существо, используя её губы, язык, зубы, пыталось добраться до его горла.

Из её недр вырывалось утробное, клокочущее рычание, и парень видел, как по её лицу расползаются красные пятна, как кожа начинает трескаться в уголках глаз и рта, выпуская наружу очередные сгустки той же белёсой слизи.

Он ударил её. Кулаком, в лицо, сильно, так, как никогда в жизни никого не бил. Костяшки встретились с её скулой, и что-то хрустнуло, и голова Ани мотнулась в сторону, а из носа брызнула кровь. Но она не остановилась. Она повернула голову обратно, медленно, как заводная кукла, и снова посмотрела на него, и в её глазах больше не было ничего человеческого. Вообще ничего не было. Только эта мутная, разраставшаяся белизна.

Тогда он ударил ещё раз. И ещё. Он бил, не помня себя, бил с той яростью, какая приходит только тогда, когда человек сражается за свою жизнь, и каждый удар сопровождался его собственным криком, хриплым, срывающимся, полным ужаса.

Последний удар пришёлся в висок. Аня покачнулась, отлетела назад и исчезла за краем обрыва, который начинался сразу за парковкой, там, где дорога резко уходила вниз, к воде. Он успел увидеть, как мелькнуло красное бикини, как взметнулись ноги, а потом только звук удара, глухой, мокрый, и тишина.

Сергей остался стоять, чуть согнувшись, глядя на то место, где только что была его девушка. Его правая рука висела плетью. Прокушенное предплечье горело огнём, и из раны всё ещё сочилась кровь, смешанная с чужой пеной. Лицо было залито слезами, которых он не замечал, и он дышал часто, поверхностно, не в силах набрать полную грудь воздуха.

Вокруг него продолжался ад. Люди набрасывались друг на друга, кусали, рвали, выдирали куски плоти, и те, кого кусали, через несколько минут поднимались и присоединялись к нападавшим, и их глаза тоже становились белыми. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то просто лежал на земле и ждал, пока его добьют. Сергей смотрел на всё это и не верил, потому что поверить в такое было невозможно.

А потом он побежал. Просто выпрямился и бросился вперёд, к своему мотоциклу, который виднелся метрах в двадцати, всё ещё стоящий между двумя внедорожниками, такой знакомый, такой надёжный, такой спасительный. Он пробежал, может быть, шагов десять, когда что-то тяжёлое врезалось в него сбоку и сбило с ног.

Мужчина с пивным животом, тот самый, который сегодня утром играл с дочерьми в воде, а потом его утащила волна, теперь висел на Сергее. Лицо того было разодрано в клочья, один глаз полностью отсутствовал, а из того, что осталось от рта, капала всё та же белёсая, пузырящаяся пена. Он вцепился зубами в плечо Сергея, прокусил мышцу, и парень взвыл от боли. Оба покатились по асфальту, обдирая кожу о камни и стёкла, и Сергей пытался сбросить с себя это стокилограммовое, безумное, но продолжающее двигаться тело, а оно вжимало его в землю, вдавливало, и зубы клацали в миллиметре от горла.

Краем глаза, уже теряя сознание от боли и потери крови, Сергей увидел, как над ними склонился подросток. Лет четырнадцати, тощий, в зелёных плавках с пальмами, с такими же белыми, пустыми глазами. Из его открытого рта свисала длинная нить. Она вытянулась, качнулась и сорвалась вниз, прямо на лицо Сергея.

Пена упала на его губы, на разбитый в драке нос, и он инстинктивно вдохнул. Жидкость оказалась тёплой и вязкой. Она просочилась сквозь ноздри, сквозь стиснутые зубы, проникла на язык, и он почувствовал вкус, отвратительный, сладковато-гнилостный, такой, какой был у той слизи, что упала на лицо Ани минуту или целую вечность назад. Жжение началось мгновенно. Не во рту, нет, где-то глубже, в гортани, в носоглотке, в основании черепа, и это жжение сопровождалось странным, неестественным онемением, которое распространялось от головы вниз, к плечам, к рукам, к сердцу. Он почувствовал, как его собственное сознание начинает меняться, как мысли становятся чужими, как образы, которые мелькают перед глазами, теряют связь с реальностью. Парень увидел Аню, но не ту, с которой он приехал на пляж, а другую, искажённую, раздутую, с белыми глазами и расползающейся кожей, и она звала его, тянула к себе, и он хотел пойти к ней, потому что это казалось правильным. Это казалось единственным, что имело смысл.

Но прежде чем тьма окончательно поглотила его, он успел повернуть голову и посмотреть на озеро.

Байкала больше не было. Вернее, оставалась вода, огромная, тёмная масса воды, но её поверхность изменилась. Она покрывалась чем-то, что поднималось из глубин, из той самой воронки, куда ушёл объект, и это что-то было склизким, студенистым, мерзким. Оно походило на гигантскую желеобразную плёнку, на налёт плесени, только живой и движущийся, и оно растекалось по поверхности озера, захватывая метр за метром, приближаясь к берегу. Цвет у плёнки оказался неестественный, молочно-белый в центре и серо-зелёный по краям, и внутри неё двигались какие-то силуэты. Сергей смотрел на это, уже не чувствуя ни страха, ни боли, ни сожаления, потому что то, что вползало в его разум через ноздри и рот, стирало все эмоции, оставляя только пустоту и голод. Голод, который не имел ничего общего с человеческим желанием есть, голод, который шёл откуда-то извне и требовал только одного. Найти. Заразить. Распространиться.

Его глаза начали затягиваться белёсой мутью, и последним, что он увидел перед тем, как сознание окончательно рухнуло во мрак, была эта студенистая плёнка, которая уже достигла кромки воды и начала наползать на берег, накрывая тела убитых и раненых, обволакивая их, впитывая, перерабатывая в то, что позже, когда у этого явления появится название, назовут биомассой.

Толстый мужчина, который всё ещё висел на нём, вдруг ослабил хватку и отвалился в сторону, подёргиваясь в конвульсиях, и подросток в зелёных плавках тоже отступил, потому что теперь Сергей был одним из них. Он больше не интересовал их как жертва.

Пляж Куркутского залива затихал. Крики сменились стонами, стоны — влажным, чмокающим звуком, с которым студенистая плёнка наползала на песок, переваривая всё, что попадалось ей на пути. От лежаков, зонтиков, сумок и человеческих тел, оставались только очертания, которые быстро растворялись в белесой, дрожащей массе. А над озером, над этим гигантским желеобразным одеялом, начал подниматься пар, густой, горячий, насыщенный всё той же сладковатой гнилью, и этот пар медленно пополз в сторону сопок, в сторону леса, в сторону дороги, по которой парой минут ранее уехал серый «Солярис» с обезумевшей от ужаса женщиной за рулём и её маленьким сыном, скорчившимся на заднем сиденье.

3

Дежурный по базе капитан Лосев позвонил в казарму в четырнадцать двадцать семь. Герман Орефьев запомнил время, потому что смотрел на часы ровно в тот момент, когда зазвонил телефон дневального. Мужчина сидел на своей койке в офицерском модуле, в расстёгнутой форменной куртке, с планшетом на коленях, и читал инструкцию по эксплуатации обновлённого прицельного комплекса «Ратник», который их группе выдали на прошлой неделе, но который толком никто ещё не обкатал. Инструкция оказалась длинной, занудной, напичканной схемами и таблицами, и Герман то и дело ловил себя на том, что перечитывает один и тот же абзац по третьему разу, не улавливая смысла.

Их подразделение, группа специального назначения при 24-й отдельной бригаде специального назначения Центрального военного округа, оперативно развёрнутая на передовой базе в Иркутске-45, базировалось на закрытой территории, прилегающей к основному военному городку. Официально группа значилась как «подразделение оперативного реагирования», что на практике означало готовность к развёртыванию в течение сорока минут после получения приказа. Сорок минут. Именно столько отводилось на то, чтобы поднять людей, загрузить снаряжение, получить боеприпасы и выдвинуться. На учениях они укладывались в тридцать две, и Орефьев каждый раз матерился, потому что считал, что можно быстрее, если бы старшина Дроздов не копался с ящиками на складе.

Герману Орефьеву шёл тридцать четвёртый год. Звание майора он получил в прошлом декабре, после возвращения из командировки, подробности которой не обсуждались даже между своими. Лицо у него было из тех, что не запоминаются в толпе. Прямой нос, слегка сплюснутый на переносице, где хрящ срастался после перелома, серые, глубоко посаженные глаза, короткий ёжик русых волос с ранней проседью на висках. Подбородок тяжёлый, квадратный, с ямочкой посередине, которую он ненавидел с детства, потому что в школе из-за неё дразнили, называя Траволтой. Шея короткая, мощная, переходящая в широкие, чуть сутулые плечи, привыкшие таскать на себе рюкзак весом в сорок килограммов по двенадцать часов кряду. Руки большие, с широкими ладонями и короткими, сильными пальцами.

Голос дневального, рядового Пичугина, долетел из коридора, приглушённый дверью.

— Товарищ майор, вас к телефону. Дежурный по базе.

Орефьев отложил планшет на одеяло, поднялся, застегнул верхнюю пуговицу и вышел в коридор. Пичугин протянул ему трубку проводного аппарата, висевшего на стене у тумбочки дневального. Парень выглядел озадаченно. Нижняя губа у него чуть подрагивала, хотя он старался этого не показать.

— Орефьев, слушаю.

Голос Лосева звучал напряжённо. Не встревоженно, нет, Лосев вообще не из тех, кто показывает тревогу по телефону, но в его обычно ровном, скучающем тоне появилась какая-то сухость, какая-то поспешность, которой раньше не бывало.

— Герман Палыч, подъём группы. Полный состав, снаряжение по варианту «Д». Боекомплект штатный. Сбор на площадке «два» через тридцать пять минут. Вертушка будет ждать.

Орефьев прижал трубку к уху плотнее. Вариант «Д» означал действия в населённом пункте или на открытой местности, без горной и без водолазной специфики. Штатный боекомплект, без усиления. Значит, не ожидают тяжёлого огневого контакта. Или не знают, чего ожидать.

— Задача?

— Задачу получишь на борту. Прилетит полковник Жарков из штаба округа, он на связи с Москвой. Вкратце так. В районе Малого Моря, Куркутский залив, ориентировочно час назад зафиксировано падение неопознанного объекта в акваторию Байкала. Возможно метеорит, возможно обломок спутника, пока не установлено. Сейсмические станции зафиксировали толчок, магнитуда четыре и два. МЧС докладывает о разрушениях на побережье и массовых жертвах среди гражданского населения. И ещё кое-что.

Лосев помолчал. Орефьев же ждал, не перебивая.

— Поступают сведения о беспорядках. Полиция Ольхонского района сообщает о массовой агрессии среди пострадавших. Люди нападают друг на друга. Подробностей нет. Связь с несколькими посёлками на побережье потеряна. Туда стягивают сводный отряд полиции из Иркутска и СОБР. Ваша задача, предварительно, обеспечение безопасности зоны и содействие эвакуации гражданских. Подробнее Жарков объяснит.

— Принял. Через тридцать пять буду на площадке.

Он повесил трубку и повернулся к Пичугину.

— Дневальный, объявляй тревогу по группе. Все в оружейку, потом на склад за снаряжением. Вариант «Д». Бегом.

Пичугин рванул по коридору, и через секунду его голос, ломкий и пронзительный, разнёсся по казарме:

— Группа, подъём! Тревога!

Звук этот, многократно отрепетированный на учениях, действовал на людей как электрический разряд. Орефьев услышал, как захлопали двери, загрохотали ботинки по бетонному полу, зазвенели затворы шкафчиков. Он сам уже шагал к своему отсеку, на ходу застёгивая ремень и проверяя содержимое карманов. Телефон, удостоверение, блокнот, ручка. Всё на месте.

В оружейной комнате, длинном помещении с металлическими стеллажами вдоль стен и решётчатыми дверями, стоял кислый запах оружейной смазки и металла. Прапорщик Гнедой, ответственный за хранение, уже открывал ячейки и выкладывал на стол автоматы. АК-12 в модернизированном исполнении, с планкой Пикатинни, складным прикладом и пистолетной рукояткой. Рядом лежали коллиматорные прицелы «Обзор», упакованные в мягкие чехлы, и тактические фонари, которые крепились на цевьё. В отдельном ящике ждали пистолеты, «Лебедевы», ПЛ-15, компактные, с полимерной рамкой и магазинами на четырнадцать патронов, штатное личное оружие для групп специального назначения, пришедшее на замену старым ПМ-ам и «Ярыгиным».

Орефьев получил свой автомат, проверил затвор, магазин, предохранитель. Движения отработаны до автоматизма, пальцы действовали сами, без участия сознания, и это позволяло голове работать над другим.

Метеорит. Беспорядки. Люди нападают друг на друга. Что за ерунда? Он слышал про панику, которая случается при стихийных бедствиях, про мародёрство, про давку, но «массовая агрессия» звучало иначе. Это звучало так, будто Лосев сам не понимал, что говорит, и повторял чужие слова, которые не укладывались в привычную картину.

В коридоре, у выхода из казармы, Орефьев столкнулся со старшим прапорщиком Дроздовым. Тот тащил на плече тяжёлый баул с медикаментами и перевязочными материалами. Его широкое, круглое лицо с рыжими бакенбардами покрывала испарина. Дроздов служил в группе дольше всех, девятый год, и знал каждый болт, каждую гайку, каждый бинт на складе. Парни звали его Дрозд, и он откликался на это прозвище без обиды, потому что сам когда-то его придумал.

— Палыч, что за тема? — выдохнул он, скидывая баул на пол у двери.

— Пока не знаю. На борту скажут. Давай пошевеливайся, у тебя двадцать минут.

— Двадцать хватит. Если Серый не застрянет на складе, как в прошлый раз.

Серый — это старший сержант Серебряков. Владимир Серебряков, двадцать шесть лет, снайпер группы, длинный, жилистый парень с повадками ленивого кота, который вдруг превращается в идеальную машину, когда ложится за винтовку. Его СВД-М с улучшенной оптикой считалась личным оружием, и Серебряков ухаживал за ней с нежностью, какой не проявлял ни к одной девушке. Он чистил её каждый вечер, даже если не стрелял, и разговаривал с ней вполголоса, когда думал, что никто не слышит. Ребята посмеивались, но никто не шутил всерьёз, потому что Серебряков на последних стрельбах положил десять из десяти в «десятку» с восьмисот метров, и спорить с таким результатом желающих не находилось.

Орефьев вышел на плац, щурясь от солнца. Жара давила и здесь, в Иркутске, хоть и не так зверски, как, наверное, на побережье. Асфальт плавился под подошвами берцев, и над бетонными капонирами дрожало марево. Площадка «два» располагалась в трёхстах метрах восточнее казармы, за ангарами техобслуживания, и представляла собой бетонный квадрат с разметкой для посадки вертолётов. Сейчас на ней стоял Ми-8АМТШ-ВН. «Терминатор» уже раскручивал винты, и лопасти рубили горячий воздух, создавая рваный, пульсирующий гул.

Группа собиралась быстро. Первым после Орефьева на площадке появился лейтенант Кирилл Медведев, командир второй тройки, молодой, двадцать четыре года, но уже прошедший горячую командировку и вернувшийся оттуда с медалью и осколком в бедре, который вытащили не полностью, и в сырую погоду Медведев заметно прихрамывал, хотя никогда об этом не говорил. Лицо у него было узкое, скуластое, с тонкими, плотно сжатыми губами. Ребята звали его Медведь, а иногда Хромой, но только за глаза, потому что Медведев шуток о своей ноге не ценил.

За Медведевым подтянулся сержант Павел Мостовой, радист, невысокий, коренастый, с бычьей шеей и короткими, мощными руками, привыкшими таскать на себе радиостанцию и запасные аккумуляторы. Мостовой разговаривал мало. Его прозвище, Мост, соответствовало и фамилии, и характеру, потому что он соединял и держал, молча, упрямо, без лишних движений.

Серебряков появился неспешно, как всегда. Его длинная фигура вынырнула из-за ангара, и через плечо у него висел чехол с «эсвэдэшкой», а в руке он нёс автомат, держа его за цевьё, как носят удочку. За ним, отдуваясь, бежал младший сержант Тарас Жук, пулемётчик, широкий, низкорослый, с недовольным лицом. Нос картошкой, маленькие глазки, массивная нижняя челюсть. Боец нёс РПК-16 со сложенным сошником и барабанным магазином на девяносто пять патронов. Его все звали просто Жук, без вариантов.

Ещё трое. Рядовой первого класса Андрей Бакшеев, сапёр и подрывник, высокий, худой, с длинными пальцами, которые одинаково ловко обращались с детонаторами и с гитарой. Бакша, как его звали. Ефрейтор Денис Копылов, второй стрелок, неразговорчивый сибиряк из Братска, с монгольским лицом и раскосыми глазами, который попал в спецназ из разведбата. Копыл. И наконец, младший сержант Руслан Ахметов, медик группы, казанский татарин, с чёрными усиками. Ахмет. Или Док, когда дело доходило до ранений.

Девять человек, включая Орефьева. Полный состав штурмовой группы. Каждый знал своё место, свою задачу, свой сектор обстрела. Каждый мог работать с закрытыми глазами, потому что тренировки отнимали по шесть часов в день, и ещё три часа уходило на физподготовку, и ещё час на теорию, и к вечеру от усталости подкашивались ноги, но утром всё начиналось снова, потому что иначе в спецназе не бывает.

Полковник Жарков ждал внутри вертолёта. Это был грузный мужчина лет пятидесяти, с залысинами, в полевой форме без знаков различия, с папкой из тёмной кожи на коленях. Рядом с ним сидел незнакомый Орефьеву человек в гражданском, лет сорока, с бледным, неприметным лицом и глазами, которые ни на чём не задерживались дольше секунды. Фээсбэшник, решил Орефьев. Или из ГРУ. Впрочем, какая разница.

Группа загрузилась в грузовой отсек, расселась на откидных скамьях вдоль бортов. Дроздов закрепил баулы стяжками, проверил крепления, кивнул бортмеханику. Створки закрылись, и Ми-8 тяжело оторвался от бетона, накренившись на правый борт, и пошёл набирать высоту, разворачиваясь на северо-запад, в сторону Байкала.

Полковник Жарков заговорил, перекрикивая гул двигателей. Голос у него оказался хриплый, напрочь прокуренный, и каждое слово он чеканил отдельно, будто диктовал телеграмму.

— Майор, слушай сюда. Обстановка следующая. В тринадцать ноль две местного в акваторию Малого Моря вошёл неопознанный объект. Характеристики не установлены. Космическое командование докладывает, что объект не значится ни в одном каталоге. Это не обломок спутника, не ступень ракеты-носителя. Происхождение неизвестно. МЧС фиксирует разрушения на побережье в результате ударной волны и сейсмического толчка. Данные по жертвам поступают, но картина пока неполная. Оценочно, от нескольких десятков до нескольких сотен. Сейчас полдень, разгар сезона, там сотни туристов.

Он открыл папку и достал лист бумаги с отпечатанным текстом, но читать не стал, а положил на колено и продолжил по памяти.

— Это ещё не всё. С четырнадцати ноль-ноль начали поступать доклады о нештатном поведении пострадавших. Полиция Ольхонского района, три экипажа, выехали на место для оказания содействия. Двое из трёх экипажей перестали выходить на связь. Третий экипаж доложил, что подвергся нападению со стороны гражданских лиц. Фельдшер скорой помощи, выехавшей к месту, был атакован и получил тяжёлые повреждения. Характер нападений… нетипичный. Укусы, применение физической силы. Нападающие не реагируют на предупреждения и команды. Информация обрывочная.

Жарков посмотрел на Орефьева, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, быстрое, тут же спрятанное.

— В район выдвигается сводный отряд СОБР Управления Росгвардии по Иркутской области. Они идут колонной по трассе. Прибытие ориентировочно через сорок минут после вас. Ваша задача, майор. Высадка в районе посёлка Сахюрта. Оценка обстановки. Обеспечение безопасности гражданских и содействие их эвакуации. При необходимости применение оружия в рамках действующего законодательства. Правила применения стандартные, самооборона и защита гражданских. Вопросы?

Орефьев облизнул пересохшие губы. Вертолёт трясло, и каждый удар воздушной ямы отдавался в позвоночнике.

— Товарищ полковник, уточните по нападающим. Это пострадавшие от стихийного бедствия? Паника? Массовый психоз?

— Не знаю, майор. Информация противоречивая. Есть предположение, что воздействие объекта при падении вызвало у части населения… изменённое состояние сознания. Возможно, контузия от ударной волны, возможно, химическое загрязнение водоёма. Медики ещё не работали на месте. Ваша основная задача, эвакуация и безопасность. Не геройствуйте. Разберитесь на месте и докладывайте.

Человек в гражданском, сидевший рядом с полковником, наклонился к уху Жаркова и что-то шепнул. Полковник кивнул.

— И ещё. Всё, что увидите, фиксируйте. У Мостового камера на шлеме, пусть пишет. Москва запросила видеоматериал.

Орефьев кивнул и повернулся к своим людям. Они сидели вдоль бортов, покачиваясь в такт вибрации, и каждый из них занимался своим делом. Серебряков проверял оптику, наклонив голову к окуляру и медленно вращая барабанчик поправок. Жук поглаживал короткими пальцами крышку ствольной коробки РПК, как гладят кота. Дроздов перебирал содержимое медицинского баула, раскладывая турникеты и пакеты с гемостатиком по карманам разгрузки. Медведев смотрел в иллюминатор, и его узкое лицо оставалось неподвижным. Бакшеев чистил ногти кончиком ножа, как делал всегда, когда нервничал, хотя ни за что бы в этом не признался. Копылов сидел, закрыв глаза, и, казалось, спал, но Орефьев знал, что Копылов не спит, а просто ждёт. Ахметов проверял укладку на бедре, где в специальных кармашках лежали назофарингеальные трубки, жгуты и шприц-тюбики с анальгетиками. Промедол и трамадол, на случай самых тяжёлых ранений, хранился отдельно, в опечатанном контейнере на дне его медицинского рюкзака.

— Внимание, группа, — произнёс Орефьев, и голоса стихли. — Задача. Высаживаемся у Сахюрты. На побережье ЧС, падение объекта в озеро, есть жертвы. Дополнительно, информация о массовых беспорядках среди пострадавших. Подробности неясны, будем разбираться на месте. Боевой порядок, двойки. Медведь, берёшь Серого и Копыла, работаешь правый фланг. Я с Мостом и Дроздом, центр. Жук, Бакша и Ахмет, левый фланг, прикрытие. Связь на первом канале. Оружие к бою, патрон в патронник, предохранитель на месте. Огонь только по моей команде или в случае прямой угрозы жизни. Ясно?

— Так точно, — ответили почти хором, привычно, без энтузиазма, просто подтверждая, что услышали.

— Мост, камеру включи.

Мостовой молча щёлкнул тумблером на креплении, которое держало миниатюрную видеокамеру на левой стороне шлема. Красный огонёк индикатора мигнул и загорелся ровно.

Вертолёт шёл на высоте трёхсот метров, и внизу проплывала тайга, густая, тёмно-зелёная, изредка прорезанная серой ниткой дороги и блестящими пятнами озёр. Через иллюминатор Орефьев видел, как на горизонте появилась полоска воды, ослепительно голубая, и над ней, выше и дальше, висело странное, грязно-жёлтое облако, не похожее ни на дождевое, ни на грозовое. Оно как будто вырастало из самого озера, как гриб из пня, и его основание терялось в мареве, а верхушка расползалась рваными, бурыми клочьями. Орефьев смотрел на это облако и чувствовал, как в животе затягивается тугой, холодный узел, какой бывает всякий раз перед высадкой, но сейчас к привычному предбоевому напряжению примешивалось ещё что-то, непривычное, скользкое, то, чему он не мог подобрать название.

Бортмеханик высунулся из кабины и показал растопятерённую ладонь. Пять минут до высадки. Орефьев поднял руку, продублировал жест для группы. Люди зашевелились, проверяя снаряжение в последний раз, подтягивая ремни, щёлкая затворами. Серебряков снял чехол с прицела и положил его в нагрудный карман разгрузки. Жук откинул сошник пулемёта и проверил ход ленты в коробе. Дроздов подтянул лямки рюкзака.

Вертолёт начал снижаться, и картинка за иллюминатором изменилась. Тайга отступила, сменившись лоскутами посёлков, дорожными развилками, крышами гостевых домов и турбаз, припаркованными машинами. Внизу проплыла Сахюрта, небольшой посёлок с десятком улиц, и Орефьев увидел, что на главной дороге стоит пробка. Автомобили застыли в обоих направлениях. Некоторые съехали на обочину, некоторые развернулись поперёк полосы. Между ними метались фигурки людей, крошечные с этой высоты, но их движения казались неправильными. Слишком резкими. Слишком хаотичными. Кто-то бежал прочь от озера, а кто-то двигался навстречу, и эти встречные потоки сталкивались, смешивались, и на перекрёстках образовывались клубки тел, которые распадались и снова собирались, как амёбы под микроскопом.

— Палыч, гляди, — ткнул пальцем в иллюминатор Мостовой.

Орефьев наклонился и посмотрел. Левее посёлка, ближе к берегу, горело здание. Одноэтажная постройка, похожая на кафе или магазин, полыхала рыжим, дымным пламенем, и дым стелился по земле, потому что ветра не ощущалось. Рядом с горящим зданием на асфальте лежало несколько неподвижных тел. Вокруг них двигались фигуры. Десяток, может быть, полтора, и их походка казалась странной даже с высоты. Они не бежали и не шли, а перемещались какими-то рывками, как марионетки на ослабших нитях.

— Твою мать, — ругнулся Дроздов негромко, и никто его не поправил.

Вертолёт заложил вираж, и Орефьев увидел Байкал. Вернее, то, что от него осталось. Ближняя часть акватории, Малое Море, выглядела обычно. Тёмно-синяя вода, зеленоватая у берега, с белыми барашками мелкой ряби. Но дальше, за проливом, начиналось нечто, от чего Орефьев почувствовал, как холод стекает по позвоночнику вниз, к заднице, и застывает там, сжимая мышцы. Поверхность озера покрывала сплошная плёнка. Она простиралась от центра Малого Моря на юг, насколько хватало глаз, молочно-белая, с серо-зелёными разводами по краям, и она шевелилась. Не от ветра, не от волн, а сама по себе, медленно пульсируя, вздрагивая, как живая ткань. По её поверхности пробегали волны сокращений, и каждая такая волна чуть-чуть, на несколько метров, продвигала край плёнки ближе к берегу. Там, где эта масса уже добралась до суши, земля менялась. Береговая полоса, камни, песок, трава, всё это исчезало под слоем студенистой субстанции, которая поглощала предметы и растворяла их в себе, оставляя лишь бесформенные вздутия. Майор разглядел остов катера, наполовину утонувший в этой массе. Корпус оплывал, как пластилиновая модель, оставленная на солнце.

— Что это за дрянь? — спросил Медведев, не отрываясь от иллюминатора.

Орефьев не ответил. Он не знал.

Вертолёт завис над площадкой на окраине Сахюрты, утрамбованным гравийным пятачком, который, судя по следам протекторов, использовался как стоянка для туристических автобусов. Сейчас же площадка пустовала. Пилот снизился до полутора метров, и бойцы начали выгрузку, прыгая на гравий один за другим, пригибаясь под ревущими лопастями. Камешки летели в лицо, и Орефьев прикрылся ладонью, щурясь, пока его ботинки не ударились о твёрдую поверхность. Он выпрямился, огляделся, вскинул автомат к плечу и отступил в сторону, давая место следующему.

Вертолёт отвалил в сторону, набрал высоту и ушёл на круг, оставшись барражировать над посёлком. Его тень скользила по крышам, как тень хищной птицы. Звук двигателей сделался далёким, приглушённым, и в наступившей относительной тишине майор услышал другие звуки. Крики. Далёкие, многоголосые, перемежающиеся треском, в котором он не сразу опознал стрельбу. Одиночные выстрелы, потом короткая очередь, потом снова тишина, и снова крики.

— Мост, связь с базой.

Мостовой уже настраивал станцию, прижимая гарнитуру к уху.

— «Гранит», «Гранит», я «Буран-один». Высадка произведена, район Сахюрта. Приступаем к выполнению. Приём.

Ответ пришёл с задержкой в несколько секунд, чистый, без помех.

— «Буран-один», «Гранит». Принял. Доклад каждые пятнадцать минут. В районе вашей высадки работают два экипажа патрульной полиции, позывной «Сокол». Частота их связи три-восемь-семь. СОБР, позывной «Вихрь», подход через двадцать пять минут. Конец связи.

— Принял, конец связи, — Мостовой переключил частоту и кивнул Орефьеву.

— Группа, вперёд. Порядок движения, как обговорили. Дистанция пять метров. Идём к берегу, оценим обстановку на месте. Двигаемся.

Они пошли. Девять человек, растянувшихся в колонну, по два, с интервалом в пять метров между парами, и замыкающим Копыловым, который шёл последним, время от времени оглядываясь через плечо.

Улица, по которой они двигались, оказалась узкой, грунтовой, с деревянными домами по обеим сторонам. Заборы из горбыля, палисадники с кустами смородины, бельевые верёвки с сохнущими простынями. Обычный сибирский посёлок, каких тысячи, только тихий, слишком тихий для середины дня. Ни людей на улицах, ни собак, ни машин. Только открытая калитка в одном из дворов покачивалась на петлях, поскрипывая, и этот скрип вплетался в далёкий шум, в крики и стрельбу, которые становились ближе с каждым шагом.

Орефьев поднял руку, кулак вверх. Группа остановилась. Он прислушался. Справа, за домами, отчётливо прозвучала автоматная очередь. Не одиночные выстрелы, как раньше, а полноценная очередь, длинная, на полмагазина, и следом раздался крик, мужской, хриплый, оборвавшийся так резко, словно кто-то выдернул штекер из усилителя.

— Медведь, двигай вправо, обойди дом и выйди к перекрёстку. Серый, работай крышу, если найдёшь позицию. Мост, со мной. Остальные, за Жуком, левый фланг. Выходим к главной улице. Вперёд.

Медведев молча кивнул и увёл свою тройку за угол ближайшего дома. Серебряков, не дожидаясь повторной команды, уже оглядывал крыши в поисках подходящей точки. Орефьев двинулся прямо, по улице, держа автомат у плеча, и Мостовой шёл в двух шагах позади, чуть правее, прикрывая тыл. Дроздов пристроился слева.

Они вышли на главную улицу Сахюрты. Перед ними лежало шоссе, двухполосное, с разбитым асфальтом и выщербленной разметкой, и на этом шоссе стояли машины. Десятки машин, образовавших пробку, которая тянулась в обе стороны до поворота. Двери многих автомобилей были распахнуты настежь, как будто водители выбрались и убежали, бросив технику. Некоторые автомобили столкнулись, и их смятые бамперы и капоты торчали под углами, забрызганные какой-то тёмной жидкостью, в которой Орефьев опознал кровь. На асфальте, между машинами, лежали тела. Он насчитал пять, прежде чем перестал вообще считать. Мужчина в шортах и гавайской рубашке, упавший ничком, с разбитым затылком. Женщина в сарафане, свернувшаяся калачиком у переднего колеса минивэна, и её босые ноги были покрыты засохшей кровью. Ребёнок, мальчик лет десяти, сидевший, прислонившись спиной к колесу легковушки, с открытыми, невидящими глазами. Его рука всё ещё сжимала мобильный телефон, экран которого погас.

— Ахмет, проверь, — бросил Орефьев, указав на ребёнка.

Ахметов подбежал, опустился на колено, приложил два пальца к шее мальчика. Через секунду покачал головой.

— Всё. Холодный уже.

Орефьев сжал зубы.

— Группа, внимание. Двигаемся к берегу. Смотреть по секторам. Любое движение, докладывать.

Они прошли метров пятьдесят, лавируя между машинами, перешагивая через тела, когда из-за поворота шоссе, там, где дорога уходила вниз к причалу, появились люди.

Сначала Орефьев принял их за беженцев. Они шли навстречу группе, беспорядочной толпой, человек двадцать, может больше. Мужчины и женщины вперемешку, в летней одежде, некоторые босиком, некоторые в купальниках, все перемазанные грязью, кровью и чем-то белёсым, тем, что напоминало подсохшую слизь. Майор поднял левую руку ладонью вперёд, жест «стой», и крикнул, вкладывая в голос всю командирскую мощь:

— Стоять! Мы военные! Оставайтесь на месте, сейчас будет помощь!

Они не остановились. Они даже не замедлились. Толпа продолжала идти, и их движения казались неестественными, рваными, как у людей, которые разучились управлять собственным телом. Руки болтались вдоль туловищ, головы подрагивали, и изо рта первого, мужчины лет сорока, в рваной футболке с надписью «Baikal Tour», свисала длинная, белёсая нить слюны или пены. Его глаза… Орефьев увидел их с расстояния в тридцать метров. Белые. Полностью белые, без зрачков, без радужки. Просто мутная, непроницаемая белизна.

— Палыч, — прозвучал сзади голос Дроздова, — у них глаза.

— Вижу. Группа, стоп. Оружие к бою. Не стрелять без команды.

Толпа приближалась. Двадцать пять метров. Двадцать. Орефьев видел их лица, и каждое из этих лиц когда-то принадлежало нормальному человеку, мужу, отцу, матери, чьему-то ребёнку. Полная женщина в закрытом купальнике, с укусами на плечах и шее. Старик в панаме, с бородой, слипшейся от крови. Молодой парень, голый по пояс, с татуировкой на груди, и его рот открывался и закрывался, как будто он пытался что-то сказать, но вместо слов вырывался только хрип. Девушка в рваном сарафане, босая, с распущенными волосами, в которых застряли водоросли. Она выглядела не старше двадцати, и на её левой щеке зияла рваная рана, обнажившая нижние зубы, и из раны сочилась не кровь, а та самая белёсая жижа, густая, как кисель.

Пятнадцать метров.

— Стоять! — заорал Орефьев. — Стоять на месте, ложись!

Мужчина в рваной футболке ускорился. Его ноги, дёргавшиеся неровно, вдруг задвигались быстрее, и он побежал, вытянув руки перед собой, с растопыренными пальцами, и рот его открылся широко, обнажив зубы, покрытые пеной, и из горла вырвался звук, низкий, булькающий, от которого у Орефьева волосы встали на затылке.

Десять метров. Майор, к сожалению, увидел подробности, которые хотел бы не видеть. Ногти мужчины были сломаны, и они были запачканы кровью. Кожа на его руках покрывалась сеткой мелких трещин, и из каждой такой трещины проступали капельки белёсой слизи. Его тело ещё работало, ещё функционировало, сердце качало кровь, лёгкие дышали, мышцы сокращались, но за всем этим стоял не разум, не воля, а что-то другое, чужое, безразличное к боли и страху.

— Предупредительный! — скомандовал Орефьев.

Сам он выстрелил в воздух, но ещё до того, как эхо выстрела ударилось о стены домов, в голове пронеслась холодная мысль: «По уставу — в небо, по практике — трата времени и патронов». Жук вскинул пулемёт и дал короткую очередь поверх голов. Три патрона, сухой, хлёсткий треск, и гильзы зазвенели по асфальту, закатываясь под машины. Толпа не отреагировала. Ни один из них не вздрогнул, не остановился, не попытался закрыться. Они продолжали идти, и мужчина в рваной футболке уже перешёл на бег. За ним ускорились остальные, и это выглядело жутко, потому что в их движениях не было ни координации, ни цели, а только слепая, направленная вперёд тяга, как у мотылька, летящего на свет.

Семь метров. Пять. Орефьев сделал то, чему его учили, что отрабатывал сотни раз на полигоне, но к чему невозможно привыкнуть, когда перед тобой не мишень, а человек.

— Огонь!

Мир взорвался звуком. Девять стволов ударили одновременно, и улица наполнилась грохотом, визгом рикошетов, звоном гильз и влажными, мягкими шлепками пуль, входящих в плоть. Майор стрелял короткими, по два-три патрона, как учили, целясь в корпус, потому что попасть в голову движущейся цели на такой дистанции сложнее, а останавливающее действие пули 5,45 при попадании в грудную клетку достаточно для того, чтобы свалить человека.

Мужчина в рваной футболке получил две пули в грудь и одну в живот. Он споткнулся, упал на колено, поднялся, сделал ещё шаг, и Герман выстрелил снова, на этот раз в голову. Пуля вошла чуть выше правого глаза, и затылок мужчины разлетелся, выбросив в воздух веер из крови, кости и чего-то белёсого, пенистого, того, что заполнило полость черепа изнутри, как пена заполняет огнетушитель. Мужчина рухнул лицом вниз и больше не шевелился.

Рядом работал Жук. Его РПК бил длинными очередями, и Орефьев, даже сквозь грохот собственного оружия, слышал его характерное, раскатистое «та-та-та-та-та», и видел, как пули рвут толпу, опрокидывая тела на асфальт, на машины, друг на друга. Полная женщина в купальнике получила очередь в живот и согнулась пополам, но не упала, а продолжила ковылять, волоча за собой петли вывалившихся кишок, дымящихся на жаре, и из её распоротого живота хлестала не только кровь, но и белёсая жидкость, вязкая, тянущаяся, как сопли.

— Голова! — заорал Орефьев. — Бейте в голову, в корпус не останавливает!

Медведев, работавший правее, перешёл на одиночные. Его автомат щёлкал методично, раз в полторы секунды, и каждый щелчок сопровождался падением очередного тела. Лейтенант стрелял сосредоточенно, как на стрельбище, и его пули ложились точно, в лоб, в висок, в переносицу. Серебряков, занявший позицию на крыше сарая в десяти метрах позади, тоже включился в работу, и его СВД грохотала раз в три секунды, посылая тяжёлые пули 7,62 через всю улицу, и там, куда попадали эти пули, тела не просто падали, а опрокидывались, разлетаясь на части.

Бой длился, может быть, минуту. Может, полторы. Когда Орефьев перестал стрелять и опустил ствол, на асфальте перед ними лежало больше двадцати тел, и ни одно из них не двигалось. Воздух пах порохом, кровью, а также, приторным и сладковатым, запахом той белёсой дряни, которая натекла из ран и растеклась по разогретому асфальту грязными лужицами.

Тишина. Густая, вязкая, нарушаемая только тиканьем остывающих стволов и тяжёлым дыханием девяти мужчин, которые только что расстреляли толпу гражданских.

— Палыч, — сглотнул Дроздов, и кадык его дёрнулся вверх-вниз. — Это что сейчас было?

Герман не ответил. Он смотрел на тела, и руки у него мелко тряслись. Его тренировали убивать, он убивал и раньше, но раньше перед ним были люди с оружием, люди, которые стреляли в ответ, и существовало чёткое, непротиворечивое обоснование, по которому их жизни перестали быть священными. А здесь… Здесь лежала женщина в купальнике, и старик в панаме, и девушка, которой не исполнилось двадцати, и все они ещё утром были обычными туристами, загорали, ели шашлык, фотографировались на фоне Байкала.

— Медведь, потери?

Голос прозвучал хрипло, и мужчина откашлялся, прежде чем повторить.

— Медведь?

— Чисто, — ответил лейтенант. — Потерь нет. Серый на позиции, сектор чист. Копыл прикрывает тыл.

— Мост, доклад «Граниту». Контакт с агрессивными гражданскими. Применено оружие. Потерь в группе нет. Нападавшие нейтрализованы. Числом более двадцати. Продолжаем выдвижение.

— Принял, — начал диктовать в гарнитуру Мостовой, и его голос, бесстрастный и ровный, как метроном, контрастировал с его собственным бледным лицом.

Орефьев двинулся дальше по шоссе, и группа потянулась за ним, обходя тела, стараясь не наступать в лужи крови и белёсой жижи. Копылов, проходя мимо девушки с рваной щекой, резко отвернулся, и Герман заметил, как его плоское лицо на секунду исказилось, но тут же снова стало непроницаемым.

Они прошли ещё метров сто, когда улица вывела их к площади, точнее, к широкому перекрёстку, где шоссе пересекалось с местной дорогой, ведущей к причалу. На площади стояли два полицейских УАЗа «Патриот» с включёнными мигалками. Двери обоих машин были распахнуты. С ближайшим УАЗом, лицом вниз, лежал полицейский в форме, и его кобура была пуста, а рядом, в метре, валялся пистолет Ярыгина с отведённым назад затвором, пустой магазин, застрявший в приёмнике. Полицейский расстрелял все патроны. Его затылок представлял собой месиво из волос, кости и той же белёсой субстанции.

Второй полицейский сидел, привалившись спиной к колесу УАЗа. Он ещё дышал. Его глаза оставались нормальными, тёмно-карими, расширенными от ужаса, и он смотрел на приближающихся военных с таким выражением, какое бывает у утопающего, который видит спасательный круг.

— Ахмет! — рявкнул Орефьев.

Ахметов уже бежал к полицейскому, на ходу доставая из разгрузки перевязочный пакет. Герман опустился на колено рядом и увидел ранения. Предплечье прокушено в двух местах, укусы глубокие, до кости, и кровь стекает по пальцам на асфальт. Ещё один укус на шее, справа, и из этого укуса кровь уже не течёт, а пульсирует, медленно, слабо.

— Как зовут? — спросил майор.

— Воронов… лейтенант…

Голос полицейского звучал так, будто каждое слово давалось ему с чудовищным усилием.

— Рустам, Рустам Воронов… двести первый отдел…

— Рустам, мы свои. Ахмет тебя перевяжет. Сколько вас здесь?

— Два экипажа… четверо… Андрюху… Андрюху сразу утащили, его… укусили, и он… потом сам… сам начал…

Его голос сорвался. Ахметов рвал зубами упаковку бинта, заматывая шею полицейского быстрыми, отработанными движениями.

— Что значит «сам начал»? — спросил Орефьев, хотя уже догадывался.

— Они… кусают. Кого укусят, тот через несколько минут… становится таким же. Глаза белеют. И всё, его больше нет. Только тело. Андрюху укусила баба какая-то, с пляжа, он ещё пытался позвать на помощь, а потом встал и пошёл на нас. На своих. Я… я стрелял в него. В Андрюху.

Воронов закрыл глаза.

— Ахмет, у него рана на шее. Слизь?

Ахметов осмотрел укус, приблизив лицо, и покачал головой.

— Чистая кровь, без этой дряни. Может, повезло. Но за ним надо наблюдать.

— Рустам, — тронул полицейского за плечо Герман. — Слушай меня. Сейчас подойдёт подкрепление, СОБР. Мы тебя отправим к медикам. Есть ещё выжившие рядом?

Воронов открыл глаза и кивнул, дёрнув подбородком куда-то влево.

— Там… за магазином… туалет общественный. Я видел, как туда забежала пара, парень с девкой. Закрылись изнутри. Может, ещё живые. И в подвале того дома, жёлтого, семья с детьми пряталась. Я слышал, как дети плакали. Потом стало не до того…

— Дрозд, Бакша, со мной. Остальные, держать периметр. Жук, позиция у того УАЗа, сектор на юг. Медведь, прикрывай север. Мост, вызови «Гранит», запроси эвакуацию раненых и гражданских.

Орефьев поднялся и двинулся в указанном направлении, за угол магазина, одноэтажного бетонного здания с вывеской «Продукты», стёкла которого были выбиты, а с полок вывалился товар, и по полу были рассыпаны пакеты с чипсами, банки и пластиковые бутылки. За магазином, в пятнадцати метрах, стояло маленькое бетонное строение, общественный туалет, с металлической дверью, покрытой облупившейся синей краской. Дверь была сейчас закрыта. Из-за неё доносился звук, тихий, но отчётливый. Всхлипы. Женские всхлипы, перемежающиеся мужским шёпотом, быстрым, успокаивающим.

Орефьев постучал по двери прикладом, дважды, коротко.

— Это военные! Откройте!

Шёпот оборвался. Тишина. Потом мужской голос, молодой, дрожащий:

— Откуда мне знать, что вы… что вы нормальные?

— Мы говорим с тобой, парень. Те, другие, не разговаривают. Открывай, мы вас выведем.

Щёлкнул засов. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо. Парень лет двадцати, бледный, с расширенными зрачками и разбитой губой. За его спиной, прижавшись к стене, стояла девушка, совсем молоденькая, в коротких шортах и майке с надписью «Любовь», и её правая рука, вцепившаяся в плечо парня, тряслась мелкой дрожью.

— Вы ранены? — спросил Герман.

Парень помотал головой.

— Нет. Мы успели спрятаться. Они не… не добрались. Мы слышали, как снаружи кричали. Слышали, как кто-то скрёбся в дверь. Долго.

— Как зовут?

— Максим. Это Юля.

— Максим, слушай внимательно. Сейчас Дрозд, вот этот здоровый мужик, проводит вас в безопасное место. Идёте за ним, не отставайте, не оглядывайтесь. Понял?

Парень кивнул. Дроздов взял обоих под локти и повёл обратно к площади, шагая быстро, но не бегом, и его широкая спина закрывала их от всего, что могло поджидать за углом.

Орефьев, оставшись с Бакшеевым, направился к жёлтому дому. Двухэтажное деревянное строение, обшитое потемневшим сайдингом, с верандой, на которой лежал перевёрнутый мангал и рассыпавшиеся угли. Подвальная дверь находилась сбоку, полуутопленная в землю, и была заперта изнутри. Герман постучал и крикнул, представившись. Через полминуты дверь открылась, и на него уставились четыре пары глаз. Мужчина, женщина и двое детей, девочки лет шести и восьми, обе зарёванные, с распухшими лицами. Мужчина сжимал в руке кухонный нож и не спешил его опускать.

— Военные. Майор Орефьев. Вы в безопасности. Опустите оружие.

Мужчина медленно, будто нехотя, положил нож на ступеньку. Его жена, стоявшая за его спиной, прижимала детей к себе, и её глаза, сухие, без слёз, смотрели на Орефьева с выражением, в котором смешались надежда и недоверие.

— Сколько их снаружи? — спросил мужчина.

— Мы зачистили улицу. Пока чисто. Идёмте.

Бакшеев вывел семью и передал Дроздову, который уже вернулся к площади и теперь собирал гражданских у полицейского УАЗа, усаживая их за машину, подальше от тел. Максим и Юля сидели на бордюре. Девушка уткнулась лицом в колени парня и мелко тряслась, а он гладил её по голове, и его собственное лицо выглядело серым, осунувшимся, постаревшим лет на десять.

— «Буран-один», «Гранит», — ожила рация в наушнике Орефьева голосом Мостового. — «Вихрь» на подходе, пять минут. «Скорая» и пожарные стягиваются к развилке на Сахюрту. Организуйте точку сбора для эвакуации.

— Принял. Точка сбора, площадь у магазина «Продукты». Северная сторона перекрёстка. Раненый полицейский и шесть гражданских, в том числе двое детей.

— Принял.

Орефьев огляделся. Площадь просматривалась хорошо, метров на сто в каждом направлении. Южная сторона, направление берега, выглядела скверно. Оттуда поднимался пар, густой и желтоватый, и сквозь него проступали контуры построек, размытые, нечёткие, как акварель, попавшая под дождь. По ту сторону пара, ближе к озеру, слышались звуки. Хруст. Чавканье. Влажные, тянущиеся шлепки, какие бывают, когда с поверхности сдирают нечто липкое. Герман знал, что это слизь. Та дрянь, которую он видел с вертолёта. Она росла, она расширялась, она подбиралась к посёлку.

— Палыч, я с крыши вижу берег.

Голос Серебрякова в наушнике, ровный, без надрыва.

— Эта штука… она дошла до первых домов. Строения, которые она накрывает, они… плывут. Как воск. Дерево, бетон, металл, всё оплывает и растворяется. Людей тоже поглощает. Тела. Но не всех. Некоторые тела она обходит. Те, у которых глаза белые, она их не трогает. Они ходят прямо по ней, как по земле.

Орефьев стиснул зубы. Мысль, которая ворочалась в голове с момента высадки, наконец оформилась во что-то внятное, хотя и невозможное. Слизь растворяет всё. Машины, дома, камни, мёртвые тела. Всё, кроме заражённых. Она сохраняет их. Использует. Они для неё, заражённые, носители, инструменты распространения. Значит, эта дрянь не просто химическая реакция, не просто биомасса. Она выбирает. Она различает. Она, возможно, думает. Или её что-то направляет.

Он загнал эту мысль глубоко. Сейчас не время для анализа. Сейчас надо держать периметр и ждать подкрепление.

Подкрепление появилось через четыре минуты. Три «Урала» с маркировкой Росгвардии выкатились на перекрёсток с севера, объезжая брошенные машины, и из их кузовов посыпались бойцы СОБРа, двадцать с лишним человек в чёрной экипировке, касках «Рысь-Т» и бронежилетах, вооружённые АК-12 и помповыми «Сайгами». Командир, грузный подполковник с рыжими усами, подбежал к Орефьеву.

— Подполковник Чесноков, СОБР. Ты «Буран»?

— Так точно. Майор Орефьев.

— Обстановка?

— Контакт с агрессивными гражданскими. Нейтрализовали первую группу, более двадцати человек. Огонь на поражение. Они не реагируют на предупреждения, не останавливаются от попаданий в корпус. Только голова. Есть признаки… массового заражения. Неизвестным агентом. Кто укушен заражёнными, через несколько минут становится таким же. Глаза белеют, сознание исчезает, агрессия. Со стороны берега приближается биологическая масса, предположительно связанная с упавшим объектом. Она растворяет неорганику и мёртвую органику, но не трогает заражённых.

Чесноков выслушал без единого вопроса, и лишь только усы дёрнулись вверх-вниз, как у кота, учуявшего запах, который ему не нравится.

— Ясно. Мои встанут в оцепление. Северную сторону перекроем. Ваши пусть работают по спасению, вы мобильнее.

— Принял.

Следом за СОБРом подтянулись «скорая», два реанимобиля и пожарная машина, все со включёнными сиренами, которые разрывали горячий воздух пронзительным, раздирающим уши воем. Медики выгрузились и начали принимать раненых. Полицейского Воронова уложили на носилки, подключили капельницу. Семью с детьми посадили в «скорую». Максима и Юлю медсестра усадила в фургон, накинув на плечи девушки одеяло.

— Палыч, движение с юга, — вновь послышался голос Серебрякова, и в этом голосе уже не ровность, а жёсткость, сосредоточенная, как перед выстрелом. — Большая группа. Тридцать, сорок, больше. Идут от берега. Быстро.

Герман развернулся. Сквозь жёлтый пар, со стороны причала, на площадь выливалась толпа. Не двадцать, как в первый раз, а гораздо, гораздо больше. Они шли плотной массой, плечом к плечу, и их белые глаза светились в мареве, как фары в тумане. Впереди ковыляла женщина в обрывках медицинского халата, фельдшер «скорой», судя по бейджику на лацкане. Рот её открывался и закрывался беззвучно, а из ушей тянулись полоски белёсой жидкости. За ней шли дети, подростки, старики, молодые мужчины, женщины, все перемазанные кровью и слизью, все с одинаковым выражением пустоты на лицах. Вернее, с полным отсутствием какого-либо выражения.

— Всем готовность! — заорал Орефьев. — Чесноков, справа! Огонь по готовности, бить в голову!

Затрещали автоматы. СОБР открыл огонь первым, плотный, залповый, и передние ряды толпы начали валиться, как подкошенные. Но задние шли по упавшим, не замедляясь, перешагивая через тела, давя их ногами, и на смену убитым выходили новые, и новые, и новые. Орефьев стрелял, менял магазин, стрелял снова, и его пальцы работали сами, без участия сознания, потому что сознание в этот момент зависло, заклинило, как перегруженный процессор, не в силах обработать картинку, в которой обычные люди, мужчины, женщины, дети, толпой лезут на стволы и умирают десятками, но продолжают идти.

Жук работал непрерывно. Его РПК грохотал, выплёвывая гильзы блестящим потоком, и лента уходила в ствольную коробку. Раскалённый ствол начал дымиться, и Жук крикнул, не отрываясь:

— Ствол перегреется, Палыч!

— Короткими, мать их так, короткими бей!

Первая потеря случилась через тридцать секунд после начала второго контакта. Рядовой первого класса Бакшеев, Бакша, стоявший на левом фланге, у стены магазина, перезаряжал автомат, когда из разбитого окна магазина на него прыгнул человек. Мужчина в спецовке и резиновых сапогах, местный работник, судя по одежде, с белыми глазами и разинутым ртом, из которого хлестала пена. Он обрушился на Бакшеева сверху, повалил его на спину и впился зубами в незащищённую бронежилетом часть шеи, ниже уха, там, где проходит сонная артерия. Кровь ударила фонтаном, залив стену магазина, и боец закричал, тонко, пронзительно, совсем не по-мужски, и его длинные пальцы царапали бетон, оставляя на нём кровавые полосы.

Копылов среагировал первым. Развернулся, в два шага подскочил к упавшему и выстрелил заражённому в затылок с расстояния в полметра. Голова мужчины в спецовке лопнула, забрызгав Копылова кровью и пеной, и обмякшее тело завалилось набок. Но Бакшеев уже не кричал. Его глаза закатились, изо рта хлынула кровь, и Ахметов, подбежавший следом, зажал рану на шее руками, но сквозь его пальцы всё равно толчками выплёскивалась кровь, чёрная, густая, артериальная.

— Турникет! — заорал Ахметов. — На шею не наложишь, давить, давить надо!

Он давил, прижимая пальцы к ране так, что побелели костяшки, и Бакшеев дёрнулся под его руками раз, другой, и затих. Ахметов держал ещё несколько секунд, потом медленно убрал руки. Товарищ не дышал. Из прокушенной шеи больше не текло, потому что сердце остановилось.

— Бакша, нет, — сорвался голос Ахметова. — Нет, нет, нет…

— Ахмет, отставить! — рявкнул Орефьев, и его голос рычал на каждом слоге, но команда прозвучала чётко. — Работай! Живые ещё есть!

Ахметов замер на секунду, глядя на тело Бакшеева, а потом тряхнул головой, поднял автомат и встал в строй.

Толпа продолжала напирать. Они шли из-за каждого угла, из проулков, из дворов, из домов, выползали из подвалов и чердаков, и каждый из них двигался к живым с единственной целью. Добраться, дотянуться, укусить. Герман видел, как боец СОБРа, здоровый парень в полной экипировке, отбивался прикладом от трёх заражённых, которые навалились на него одновременно, и один из них, старик в трико, вцепился в его запястье, и боец отдёрнул руку, но зубы уже прошли сквозь перчатку, и старик оторвал кусок ткани вместе с кожей, а потом из раны закапала кровь, и пена с губ старика попала в рану.

— Чесноков! — проорал Орефьев в рацию. — У вашего трёхсотый! Справа, у «Урала»!

— Вижу! Четвёртый, Четвёртый, выводи Крота в тыл!

Голос Чеснокова хрипел в эфире, перебиваемый треском автоматных очередей.

— Товарищ подполковник, Крот… Крот… у него глаза!

Пауза, короткая, страшная.

— Четвёртый, подтверди.

— Подтверждаю. Крот белоглазый. Он на меня идёт. Крот, Крот, стой! Это я, это Лёха! Крот!

Одиночный выстрел. Тишина.

— Четвёртый?

— Нейтрализовал. Это… это Крот, товарищ подполковник. Это Валька Кротов. Я его… я его только что…

— Четвёртый, соберись. Продолжай работать.

Орефьев перезарядил автомат. Последний магазин. Тридцать патронов. Он огляделся, пытаясь оценить обстановку сквозь пороховой дым и жёлтый пар, который становился всё гуще. Заражённых на площади оставалось немного, так как большую часть уже положили, но из переулков продолжали появляться новые, поодиночке, парами, тройками. Каждого приходилось расстреливать, потому что другого способа их остановить не существовало.

За его спиной, на северной стороне площади, «скорые» принимали раненых. Гражданских, которых удалось вытащить из укрытий, усаживали в фургоны и отправляли к развилке, где формировалась колонна эвакуации. Герман слышал, как кричит женщина, та самая, из подвала жёлтого дома, и её крик звучал не от боли и не от страха, а от невозможности понять, что происходит, и эта невозможность выливалась в один протяжный, нечленораздельный вой.

— Палыч, — послышался в наушнике Серебряков. — Слизь дошла до вторых домов от берега. Двести метров до площади. Она жрёт всё. Заборы, сараи, машины. Один дом уже целиком ушёл. Наплывает медленно, но не останавливается. Если через полчаса не отойдём, она будет здесь.

— Принял. Мост, «Граниту». Биологическая масса приближается к точке сбора. Расстояние двести метров. Скорость наступления ориентировочно… Серый, какая скорость?

— Метра три в минуту, может четыре.

— Три-четыре метра в минуту. Запрашиваю разрешение на отход. Задача по эвакуации гражданских выполняется. Потери в группе один «двухсотый», рядовой Бакшеев.

— «Буран-один», «Гранит». Разрешаю отход на рубеж один, развилка на Сахюрту. Продолжайте эвакуацию. Подкрепление, мотострелковая рота из Иркутска, на подходе. Авиация в районе, два Ми-24, позывной «Коршун», связь на канале четыре. Пока без применения, только наблюдение. Конец связи.

Орефьев поднял голову и увидел вертолёты. Два Ми-24, тяжёлые, хищные, с подвешенными блоками НАР, шли на малой высоте над посёлком, и рёв их турбин накрывал площадь, заглушая всё, и их тени скользили по крышам и по асфальту, и заражённые поднимали к ним свои белые лица, провожая пустыми глазами.

— Группа, отход! Порядок обратный! Жук, прикрывай! Медведь, выводи гражданских! Мост, Дрозд, со мной! Забираем Бакшу!

Копылов и Ахметов подхватили тело Бакшеева. Копылов нёс за ноги, Ахметов за плечи, и их лица, оба, плоское монгольское и смуглое татарское, выглядели одинаково, как маски, вырезанные из камня, без единой эмоции, потому что эмоции сейчас означали смерть.

Группа отступала по шоссе, отстреливаясь. Заражённые шли следом, не ускоряясь, но и не отставая, как прилив, и каждый раз, когда один из них подбирался слишком близко, сухо щёлкал автомат, и тело падало, и на его место заступало следующее. СОБР отходил параллельно, Чесноков командовал хриплым, срывающимся голосом, и его бойцы шли цепью, попарно, один стреляет, другой перезаряжает, и так, звено за звеном, они откатывались от площади, оставляя за собой россыпь гильз и тела.

Герман шёл последним, если не считать Жука, который пятился за ним, держа пулемёт на весу и водя стволом из стороны в сторону. Боец хромал, Орефьев заметил это только сейчас, на левую ногу, и на его бедре, чуть ниже среза бронежилета, расплывалось тёмное пятно.

— Жук, ранен?

— Зацепило. Осколком, наверное. Какая-то тварь кинула в меня бутылку, разбилась о броню. Мелочь.

Майор посмотрел ему в глаза. Нормальные. Тёмные, маленькие, злые.

— Ахмет, осмотришь его на рубеже.

— Принял.

Они дошли до развилки. Здесь, за поворотом шоссе, уже формировалось оцепление. Полицейские машины из Иркутска, потрёпанные «Патриоты» с сине-белой раскраской, перекрывали дорогу, и рядом с ними стояли два автобуса, поданные для эвакуации гражданских. Медики работали у «скорых», перебинтовывая, вкалывая, укладывая на носилки. Над головами мерно рубили воздух «Коршуны». Их вертушки нарезали круг за кругом, и в бинокль Орефьев видел, как оператор в кабине ведомого вертолёта снимает на камеру то, что творилось на берегу.

Герман опустил бинокль и посмотрел назад, на Сахюрту. Оттуда, из-за домов, полз жёлтый пар, и сквозь него проступали силуэты заражённых, десятки силуэтов, медленно, упрямо бредущих на север. А за ними, дальше, у самого берега, вздрагивала и росла белёсая масса, пожирая посёлок дом за домом, и то, что она оставляла после себя, уже не выглядело как улица или двор, а выглядело как рана, открытая, влажная, пульсирующая.

Орефьев присел на бетонный блок, положил автомат на колени и только сейчас позволил себе почувствовать то, что давил с момента высадки. Страх. Настоящий, холодный, сосущий, который поднимается из живота к горлу и стоит там, мешая глотать. Он посмотрел на свои руки. Они тряслись. Мелко, едва заметно, но тряслись, и он сжал кулаки, чтобы унять дрожь, и не смог.

Мостовой подошёл и сел рядом, положив рацию на колено. Его лицо, обычно невозмутимое, как речной валун, выглядело серым.

— Палыч, «Гранит» запрашивает видео с камеры. Москва ждёт.

— Пусть ждёт. Скинь, что есть.

— Уже скинул.

Над Байкалом, над тем, что когда-то являлось самым глубоким и чистым озером на планете, висело бурое, рваное облако, и его основание сливалось с белёсой плёнкой, покрывшей воду, и различить, где кончается облако и начинается слизь, становилось невозможно. Всё это, облако, плёнка, заражённые, разрушенные дома, всё это было единым целым, единым организмом, который рос, расширялся, пожирал и не собирался останавливаться.

Герман смотрел на это и думал. Слизь поглощает неорганику, растворяет дерево, бетон, металл, стекло. Растворяет мёртвую органику, тела погибших. Но живых заражённых она не трогает. Она обходит их, обтекает, как вода обтекает камни. Значит, она различает. Значит, ей нужны эти люди, ей нужны носители, которые побегут дальше, укусят следующих, и те побегут ещё дальше, и так, волна за волной, от берега вглубь материка. Почему? Зачем? Если эта дрянь может растворить бетон, зачем ей нужны хрупкие, медленные человеческие тела?

Может быть, потому, что бетон не может ходить. Не может бежать. Не может забраться в автобус, доехать до города и заразить тысячи. Слизь ползёт медленно, три метра в минуту. Человек бежит со скоростью десять километров в час. Заражённый человек, посланный вперёд, способен покрыть за сутки такое расстояние, на которое слизи потребуется неделя. Вот и ответ. Она не глупая. Она чертовски умная. Или то, что ею управляет, чертовски умное.

Мысль обожгла. Орефьев поднял голову и посмотрел на юг, туда, где под водой, на дне древнего разлома, лежало нечто, отправившее всё это вверх, на поверхность, и в его серых глазах, усталых и покрасневших от порохового дыма, мелькнуло выражение, которое его бойцы видели редко и которое означало, что командир только что понял что-то важное, что-то, от чего становится хуже.

— Мост, — произнёс он тихо. — Передай «Граниту». Биологическая масса использует заражённых людей как средство распространения. Заражение происходит при контакте слизи с кожей или слизистыми оболочками. Инкубационный период, несколько минут. Слизь разумна или контролируется извне. Рекомендую ввести карантинную зону радиусом не менее двадцати километров от берега. Не допускать выхода заражённых за периметр. Любой ценой.

Мостовой посмотрел на него. Глаза радиста, маленькие, утопленные под массивными надбровными дугами, на мгновение расширились.

— Любой ценой, Палыч?

— Любой.

Мостовой кивнул и начал передавать. Его голос, сухой, монотонный, диктовал слова в микрофон, и эти слова уходили вверх, к антенне, к спутнику, к Москве, к людям, которые сидели в кабинетах с кондиционерами и пили кофе, и которым предстояло прочитать этот доклад и принять решение, от которого зависело, как будет выглядеть этот день в учебниках истории. Если, конечно, учебники ещё будет кому писать.

Над головой, рассекая горячий воздух, прошёл «Коршун», низко, на высоте сорока метров, и его тень скользнула по лицу Орефьева. Он проводил вертолёт взглядом, потом посмотрел на своих людей. Медведев перезаряжал магазины, вдавливая патроны большим пальцем, и его лицо оставалось неподвижным, но пальцы ходили слишком быстро, рвано, и один патрон выскользнул, зазвенев по бетону. Серебряков чистил затвор «эсвэдэшки» обрывком ткани, и его длинное, тонкое лицо выглядело спокойным, как у человека, который занят обычным вечерним ритуалом. Жук сидел, вытянув раненую ногу, и Ахметов перебинтовывал его бедро, быстро и молча. Копылов стоял у бетонного блока, уперев автомат в бедро, и смотрел на юг, туда, откуда ползла жёлтая мгла, и его раскосые глаза сужались всё больше и больше, пока не превратились в щёлки. Дроздов раскладывал оставшиеся боеприпасы на бетонном блоке, считал магазины, шевеля губами, и его рыжие бакенбарды потемнели от пороховой копоти.

— Товарищ майор, — послышался голос бойца СОБРа, молодого парня с разбитым лицом, который подбежал от «Уралов». — Подполковник Чесноков просит вас к нему. У нас трое «двухсотых» и семеро «трёхсотых». Двое из раненых… с укусами. Что с ними делать?

Орефьев посмотрел на парня. Тот отвёл глаза.

— Изолировать. Связать, если потребуется. Наблюдать. Если глаза побелеют…

Он не закончил фразу. Не смог. Парень кивнул и убежал обратно.

Из-за поворота шоссе, со стороны Сахюрты, донёсся крик. Женский, протяжный, полный отчаяния. За ним, второй, мужской, оборвавшийся коротким хрипом. И третий, детский, тонкий, который не оборвался, а тянулся и тянулся, пока не захлебнулся.

Герман поднял автомат, проверил магазин. Двадцать два патрона. Вернул магазин на место, щёлкнул предохранителем и встал.

— Группа, на позиции. Они идут.

4

Прошло чуть больше двух часов с того момента, как они откатились к развилке. Солнце уже висело гораздо ниже, но жара всё ещё не спала. Воздух над асфальтом чуть дрожал. Байкал больше не блестел. Он тлел.

Герман Орефьев стоял на высоте севернее Сахюрты, на голом каменном уступе Приморского хребта, где раньше туристы фотографировали закат. Теперь здесь развернули наблюдательный пункт. Бинокль, планшет с привязкой к ГЛОНАСС, громоздкий оптический дальномер 1Д14 на треноге. Внизу, в трёх с лишним километрах, лежал берег, изуродованный, чёрный, и по нему ползла белёсая масса, вздрагивая, как живая.

Она действительно дышала. Мужчина ловил себя на том, что считает пульсации. Раз, два, три. Потом волна сокращения пробегала по поверхности, и край плёнки продвигался ещё на пару метров. Там, где она касалась земли, трава мгновенно темнела, сжималась, уходила под слизь. Забор, который ещё час назад стоял у крайнего дома, уже накренился и растворялся, как сахар в кипятке.

Позади развернулась батарея. Четыре тяжёлых машины на шасси Т-72, прямоугольные пакеты направляющих, как челюсти, поднятые под углом. ТОС-1А. «Солнцепёки». Солдаты между собой звали их проще, «тосы» или «печки». На броне белели бортовые номера, краска слегка облезла, гусеницы покрывала пыль. Батарея стояла на обратном склоне, в четырёх с половиной километрах от берега, а свой НП Орефьев вынес на уступ, ближе к цели.

Командир батареи, майор артиллерии Головин, стоял рядом с Германом. Он был невысокий, плотный, с короткой стрижкой и круглым лицом. На шлеме закреплена гарнитура. В руках планшет с расчётами.

Чуть в стороне стояли двое гражданских в защитных костюмах, с нашивками какого-то научного центра. Их доставили вертолётом сорок минут назад. Один высокий, с лысеющей макушкой и бегающим взглядом, второй же пониже, с очками в толстой оправе.

И ещё двое. Полковник Жарков и тот самый человек в гражданском с вертолёта. Мужчина представился позже. Полковник ФСБ Воробьёв. Голос тихий, взгляд цепкий. Он не повышал тон, не командовал, а просто стоял и смотрел на озеро так, будто пытался разглядеть его в деталях.

— Майор, — позвал Жарков, глядя на Орефьева, — время пошло. Эвакуация почти завершена. Внизу остаётся только прикрытие и ваша группа. Нужно отрезать эту дрянь от трассы. Любой ценой.

Орефьев кивнул. Слово «любой» он уже сегодня слышал.

— Так точно.

Внизу, на шоссе, мотострелки и СОБР держали последний рубеж. Группа Германа разделилась. Медведев с Серебряковым занимали правый фланг, Жук с Копыловым прикрывали овраг, Ахметов остался у медиков, Дроздов работал с раненными.

Бакшеев лежал в чёрном мешке у борта санитарного «Урала». Его ещё не увезли. Некогда.

Орефьев поднял бинокль. Береговая полоса, от причала до первых домов, кишела заражёнными. Они шли плотной массой. Нет, не хаотично, а точно по невидимой сетке. В центре скопления над ними поднимался густой жёлтый пар. Он не рассеивался. Он держался столбом.

— Видите? — спросил один из учёных, тот, что с очками. — Концентрация летучих фракций растёт. Похоже на подготовку к выбросу. Если будет новый аэрозольный фронт, заражение уйдёт дальше по ветру.

— Ветер? — коротко бросил Головин.

— Запад-юго-запад, пять метров в секунду, — ответил оператор метеостанции.

— Дует с озера к берегу, — тихо пробормотал Жарков.

Головин кивнул.

— Работаем по Фазе один. Разрыв цепи. Две машины, по шесть. Остальные в резерве.

Он нажал тангенту.

— «Батарея-один», я «Купол». Подготовка к залпу. Цель номер один: береговая кромка, квадрат 78-42. Дальность три шесть ноль ноль. Угол возвышения по таблице номер четыре. Тип боеприпаса, термобарический. Подтвердить готовность.

В динамике зашуршали голоса.

— «Батарея-один», готовность первая.

— «Батарея-два», готовность первая.

Орефьев перевёл взгляд на Воробьёва. Фээсбэшник стоял спокойно, руки за спиной.

— Вы уверены, что это поможет? — спросил он негромко.

— Уверен, что иначе не поможет ничего, — ответил за него Жарков.

Воробьёв чуть кивнул.

— Главное, чтобы выжечь берег. В воду не бить. Объект на дне мы этим не достанем.

— В воду не бьём, — подтвердил со своего места Головин.

Жарков повернулся к Орефьеву.

— После первого залпа доклад в штаб. Москва на прямой линии.

Герман почувствовал, как внутри поднимается холод. Москва. Прямая линия. Кто-то там смотрит на монитор и ждёт, когда на берегу Байкала вспыхнет ад, сам находясь в безопасности.

— «Купол», — скомандовал Головин в эфир, — разрешение на огонь.

Короткая пауза.

— «Купол», я «Гранит». Разрешаю. Огонь.

Головин поднял руку.

— Огонь.

Машины дёрнулись. Ракеты вышли почти одновременно. Шесть огненных факелов с каждой пусковой, с рёвом, который прокатился по хребту и ударил в грудь. Воздух дрогнул.

Орефьев смотрел через бинокль. Первые ракеты легли на кромку берега. На долю секунды всё стало белым. Не красным, не оранжевым, а белым, ослепительным, как сварка в упор.

Сказать честно, ему до сих пор до конца не верилось во всё происходящее. Здесь, где нет войны, конфликтов, в мирном месте, где люди отдыхали, они наносили удары, стреляли, убивали. Всё казалось безумием, дурным сном, сюжетом для романа. Тем не менее, всё происходило в реальности.

— Внимание!

Потом ударила волна жара. Даже на высоте, в трёх километрах, майор почувствовал, как воздух стал плотным, тяжёлым. Грудь сдавило.

На берегу вспухло облако. Огненный шар, который не просто горел, а расширялся, заполняя пространство топливно-воздушной смесью. В следующую секунду произошла детонация.

Ударная волна пошла по земле, сметая всё. Слизь не загорелась. Она взорвалась изнутри. Влага внутри неё мгновенно превратилась в пар. Плёнка вспучилась, лопнула, разорвалась на куски. Белёсая масса взлетела вверх. Жёлтый пар вспыхнул вторичной волной. Пламя прошло сквозь облако, выжигая его.

Заражённые, которые шли впереди, просто исчезли. Не упали. Исчезли. Их тела распались под давлением и жаром. На краю зоны поражения несколько фигур ещё стояли, а потом их швырнуло назад, как тряпичных кукол.

— Есть накрытие, — произнёс Головин, не отрывая взгляда от прицела.

Орефьев опустил бинокль. Грудь болела, как после удара. Мужчина утёр мокрый от пота лоб, тяжело вздыхая. Кто бы мог ещё сегодня утром подумать, что произойдут такие события, в которых ему и его группе придётся участвовать.

— «Купол», я «Буран-один», — проговорил он в рацию. — Цель накрыта. Масса в секторе разрушена. Берег выжжен. Переноса огня на воду не требуется.

— Понял, — ответил Головин, стоя чуть позади.

Жарков уже говорил в свою гарнитуру, видимо, общаясь с начальством.

— Москва, докладываю. Первый залп. Эффект подтверждён. Поверхностная активность подавлена.

Воробьёв не говорил. Он смотрел вниз.

— Сколько градусов? — тихо спросил он у учёного.

— В эпицентре до тысячи пятисот. Может больше.

Орефьев снова поднял бинокль. Там, где была кромка берега, теперь лежала чёрная, остекленевшая полоса. Земля оплавилась. Деревянные строения исчезли, остались только искривлённые металлические каркасы. Слизь в этом секторе схлопнулась, превратившись в пепельную корку.

Но дальше, за пределами пятна, плёнка продолжала пульсировать. Она не отступила к воде. Она обтекала выжженный участок.

— Видите? — указал учёный. — Она обходит.

— У неё нет ног, — сухо ответил Жарков. — Так что обходить она будет долго.

— Она пойдёт по низинам, — предположил Орефьев. — По ручьям, по оврагам. И через заражённых.

Он переключился на частоту своей группы.

— «Буран-два», доложи обстановку.

Голос Медведева ответил сразу.

— «Буран-два» на связи. Перед нами чисто. Пятьдесят метров выжжено в ноль. Птицы падают, Палыч. Реально падают. Заражённых в секторе нет. Дышать тяжело.

— Не входить в мёртвую зону без масок, — напомнил Герман. — Ахмет, контроль дыхания у личного состава.

— Принял, — ответил Ахметов.

Головин повернулся к Жаркову.

— Фаза два. Смещение заслона?

Тот кивнул.

— Нужно закрыть шоссе. Они пойдут вдоль него.

— Тогда работаем тремя машинами. По восемь.

Он снова вышел в эфир.

— «Батарея», залп номер два. Цель номер два, полоса вдоль трассы. Ширина двести, длина тысяча двести. Интервал сорок секунд. Работать веером.

Ракеты ушли сериями. Внизу, вдоль шоссе, вспыхивали огненные пятна. Одно, второе, третье. Они накладывались, сливались в единую полосу пламени.

Жар поднимался стеной. Асфальт пузырился, лопался. Огненный столб над горящей трассой вздулся и создал мощный восходящий поток. Тяжёлый, раскалённый воздух пополз вверх, к склону, ломая прежнюю метеокартину и увлекая за собой клубы серого дыма. Ветер вдруг изменился. Порыв пошёл с юга, от берега к хребту.

— Ветер! — крикнул оператор метеостанции. — Двадцать градусов отклонение! Термальная тяга от пожара!

Головин сжал зубы.

— Дым пойдёт на нас и на колонну.

Орефьев уже говорил в рацию.

— «Буран-два», ветер сменился. Колонну уводить на западный отрог. Повторяю, на запад. Пехота, закрыть тыл. Огонь по одиночным.

— Принял! — отозвался Медведев.

В эфире заговорили сразу несколько голосов.

— «Сокол», двигаем автобусы!

— «Вихрь», прикрываем правый!

Снизу донёсся гул двигателей. Герман видел, как автобусы с эвакуированными уходят по грунтовке, поднимая пыль. Дым накрыл первую линию прикрытия.

— Фильтры! — орал кто-то внизу.

— Глаза жжёт, мать его!

— Не снимай маску!

Головин скомандовал:

— После этого залпа, пауза. Ждём стабилизации ветра.

Воробьёв подошёл ближе к краю уступа, чуть приподнимаясь на носках, будто хотел разглядеть что-то впереди более отчётливо.

— Если ветер закрепится, то придётся переносить огонь глубже, — произнёс он.

— Глубже — это завод, — ответил Орефьев. — Там низина. Они туда стягиваются.

Он видел это. Через бинокль было прекрасно видно, как масса в районе старого лесопильного завода сгущается. Заражённые собирались плотным кластером, будто их тянуло туда. Жёлтый пар там был гуще всего.

— Они готовят новый выброс, — прошептал учёный.

— Не «они», — тихо поправил его Воробьёв. — Оно.

Головин уже считал координаты.

— Если ударим туда, завод сложится. Рикошетная волна может накрыть южный склон.

— Дистанция? — спросил Орефьев.

— Полторы до эпицентра.

— Наши?

— За три километра. В безопасности, если не полезут вперёд.

Герман нажал тангенту.

— «Буран-два», не продвигаться южнее выжженной полосы. Повторяю, не продвигаться. Сейчас будет жарко.

— Понял тебя, Палыч, — ответил Медведев.

Головин поднял руку.

— Третий залп. Полный пакет. Все машины.

Он приник к окуляру дальномера. Перекрестие легло на середину скопления, на крышу старого цеха. Взгляд мельком скользнул по столбцам таблицы стрельбы на планшете, сверяясь в последний раз.

— «Батарея», серия по цели номер три. Дальность тысяча четыреста восемьдесят. Угол возвышения сорок два. Веер по фронту. Готовность.

В наушнике отозвалось:

— Готовность.

— Огонь!

На этот раз ракеты ушли плотным потоком. Двенадцать. Потом ещё двенадцать. Земля под ногами задрожала.

Первый взрыв разорвал крышу цеха. Металл взлетел вверх, как будто он абсолютно ничего не весил. Второй залп лёг чуть глубже, в низину. Термобарический накрыл всё пространство завода. Масса не просто лопнула. Она втянулась внутрь огненного шара, как будто её засасывало.

— Вакуум, — пробормотал учёный с любопытством.

После детонации образовалась зона пониженного давления. Воздух, пепел, куски слизи потянуло в центр. А потом, вторая вспышка. Складские постройки сложились. Стены рухнули, погребая под собой остатки белёсой массы. Жёлтый пар вспыхнул и исчез.

На несколько секунд всё стихло. Потом до хребта докатилась ударная волна. Головин инстинктивно пригнулся. Один из расчётов не успел отойти за вал, и двоих бойцов швырнуло на землю.

— Контузия! — крикнул кто-то.

— Медик к третьей машине! Срочно!

Орефьев снова смотрел в бинокль. Низина завода превратилась в чёрную воронку. Ничего не двигалось.

— «Буран-два», доклад, — потребовал он.

— Тихо, — ответил Медведев. — Ни одного белоглазого. Всё, что было, легло. Только жар. Палыч, там реально пекло.

— Не входить, — жёстко приказал Герман. — Мёртвая зона минимум триста метров. Без масок не подходить.

Ахметов вышел в эфир.

— Есть ожоги дыхательных у двух мотострелков. Кашляют кровью. Работаем по протоколу.

— Протокол? — спросил Воробьёв.

— Ингаляционное поражение, — коротко ответил Орефьев. — Кислород через маску, дексаметазон, бронхолитики. Контроль отёка лёгких. И надеяться, что альвеолы выдержат.

Головин снял гарнитуру на секунду, утерев рукавом потное лицо.

— Боекомплект почти израсходован. ТЗМ подводит новые. Но это всё, что у нас здесь есть.

Орефьев молчал. Он смотрел дальше, за завод, на воду. Там, где плёнка доходила до выжженной полосы, она замедлилась. Биомасса не пересекала огненный барьер. Она откатывалась назад на десятки метров, будто наткнулась на стену.

— Барьер работает, — произнёс учёный, и в его голосе прозвучала надежда.

— На суше, — поправил Жарков.

Воробьёв тихо спросил:

— А под водой?

Полковник не ответил.

Герман видел, как дальше, в глубине акватории, поверхность всё ещё вздрагивает. Слизь отступила на двести метров от берега. Поверхностная активность в этом секторе снизилась. Но центр, там, где когда-то упал объект, продолжал пульсировать.

Рация зашипела.

— «Буран-один», я «Гранит». Подтвердите статус цели.

Орефьев опустил бинокль.

Перед ним лежал выжженный берег. Чёрная, мёртвая полоса на три с лишним километра. Оплавленные столбы. Скелеты домов. Ни одного живого заражённого в пределах видимости. Позади него стояли «печки», израсходовавшие почти весь боекомплект. Раненые бойцы, дым, запах горелого белка. И Байкал. Не голубой, не прозрачный, а серо-белый, подёрнутый дрожащей плёнкой.

Он нажал тангенту.

— «Гранит», я «Буран-один». Береговая полоса выжжена. Векторная активность в секторе подавлена. Эвакуация завершена.

Он сделал паузу.

— Цель подавлена. Не уничтожена. Повторяю, не уничтожена.

В эфире повисла тишина.

Потом голос штаба прозвучал ровно:

— Принято. Переход к протоколу «Глубинная изоляция». Ожидайте дальнейших указаний.

Майор выключил рацию и поглядел на небо. Солнце клонилось к западу. Свет стал мягче, но берег всё равно казался нереальным, как декорация после съёмок фильма катастрофы.

Мужчина спустился с уступа, приближаясь к краю выжженной полосы. Асфальт потрескался, будто высохшая глина. В лужах застывшей воды плавали чёрные хлопья. Герман нагнулся, поднял один кусок спёкшейся массы. На ощупь тот оказался хрупкий, как обожжённая корка хлеба.

Он сжал его пальцами. Кусок рассыпался в серый прах. Потом Орефьев посмотрел на озеро. Вдали, за паром, вода всё ещё вздрагивала. Рядом встал Воробьёв.

— Вы понимаете, что будет дальше? — спросил он.

— Понимаю, — ответил Герман.

— И?

Орефьев смотрел на Байкал, на чёрный берег, на дым, который стелился вдоль земли.

— Мы не победили, — проговорил он тихо. — Мы выиграли время.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя на коже мелкую сажу.

— И заплатили за него озером.

5

Солнце по-прежнему висело над хребтом, и от его тяжелого света кривые улочки частного сектора казались выцветшими, мертвыми. Вторая тройка выдвинулась к южной окраине поселка, где заборы из серого горбыля и ржавого профлиста вгрызались прямо в каменистый склон. Повсюду валялся брошенный хлам, перевернутые пластиковые ведра, детские игрушки, обрывки одежды, вещи, которые люди бросали во время панического бегства.

Лейтенант Медведев шагал первым, чуть прихрамывая на левую ногу, но не сбавляя темпа. Рядом, в паре метров правее, двигался Серебряков, а замыкал тройку Ахметов, у которого медицинский рюкзак за спиной заметно полегчал за последние часы.

Чуть левее, прочёсывая соседний переулок, шли Копылов с Дроздовым. Орефьев переподчинил их Медведеву после того, как основная группа разделилась. Копылов, с его неизменным спокойствием, держал автомат у пояса, а Дроздов тащил на плече запасной баул с боеприпасами. Жук остался у «печек» с пулемётом, прикрывая расчёты, а Мостовой сидел на связи у Орефьева.

Копылов шел параллельным курсом через соседний двор, заваленный обломками парника и досками. Его автомат смотрел дулом вниз, и палец лежал вне спусковой скобы, готовый в долю секунды перейти на спуск. Дроздов следовал за ним на дистанции короткого броска, и тяжелый баул с цинками патронов калибра пять-сорок пять заметно оттягивал плечо, заставляя парня сутулиться сильнее обычного.

Орефьев по рации требовал проверять каждый подвал, но времени на полноценный досмотр построек не хватало, поэтому бойцы просто заглядывали в темные проёмы окон и двигались дальше вдоль линии глухих стен. Мостовой на командном пункте периодически выдавал в эфир новые координаты отсечки, и его голос, искаженный цифровым кодированием, казался совершенно лишенным человеческих эмоций. Группа понимала свою задачу без лишних разъяснений, так как за спиной оставалась единственная дорога для отхода, и если бы заражённые прорвались через эти дворы, батарея Головина оказалась бы под ударом с незащищенного фланга. Впрочем, как и весь штаб.

Из-за хребта доносились глухие, утробные раскаты. Это «Солнцепёки» обрабатывали береговую полосу термобарическими зарядами, и после каждого такого раската земля под ногами едва заметно вздрагивала.

Из-за верхушек сосен вынырнула пара ударных вертолетов Ми-24, которые шли на предельно малой высоте с сильным креном на левый борт. Их грязно-зеленые фюзеляжи с бортовыми номерами пронеслись над самыми крышами домов, и тяжелый, вибрирующий гул несущих винтов на несколько секунд полностью заглушил все остальные звуки. Машины заложили крутой вираж над оврагом, развернулись носами к озеру и начали быстро уходить в сторону причалов, где из-под их пилонов с сухим треском вырвались шлейфы дыма от неуправляемых ракет.

На окраине шоссе, прямо на асфальтированной площадке, садился тяжелый транспортный вертолет Ми-8МТВ-5. Его огромный винт гнал во все стороны волны горячего воздуха, смешанного с пылью, сухой травой и мелкой галькой, которая с силой била по заборам и бортам стоящих машин. Вокруг вертолета суетились бойцы из оцепления и медики в серых защитных халатах поверх бронежилетов. Они торопливо вытаскивали из раскрытых дверей грузовика носилки с ранеными, которых тут же переносили внутрь вертолёта. Воздушный мост работал на пределе возможностей, и пилоты даже не глушили двигатели во время погрузки, поэтому над всем поселком стоял непрерывный, выматывающий свист турбин. Карусель из вертушек координировалась офицерами боевого управления из штаба Жаркова, и эта работа велась жестко, без пауз на перекуры или отдых.

Медведев резко остановился возле покосившейся деревянной калитки, на которой висел почти сорванный почтовый ящик. Он поднял вверх правую руку с зажатым кулаком, и идущие сзади бойцы мгновенно рассредоточились, прижавшись к бетонному основанию забора. Справа, со стороны полуразрушенного кирпичного гаража с сорванными с петель воротами, раздался странный звук. Это был неровный, тяжелый шорох, и так мог двигаться только человек с нарушенной координацией движений или тяжелой травмой опорно-двигательного аппарата.

Серебряков плавно сместился в сторону, вскинул автомат к плечу и поймал цель в перекрестие коллиматорного прицела. Через секунду в групповом радиоканале раздался его тихий, абсолютно спокойный голос, в котором не было ни удивления, ни страха.

— Медведь, я вижу две цели в секторе два, дистанция сорок метров. Двигаются вдоль забора из сетки, полностью белые. Мужик в разорванной рубашке и баба в синем сарафане. Это точно заражённые. Идут прямо на нас.

Медведев переключил тумблер на рации, чтобы выйти на связь с командиром группы.

— Палыч, это Медведь, на южной окраине зафиксирован визуальный контакт с противником. Двое зараженных в частном секторе, начинаем ликвидацию.

Ответ Орефьева пробился сквозь сильные статические помехи от работающих вблизи радиостанций глушения.

— Принял тебя, Медведь, работайте максимально собрано и без лишнего шума, патроны зря не жгите. Контролируйте периметр и не давайте им сблизиться.

Лейтенант сделал короткий жест рукой Ахметову и Дроздову, указывая направление для обхода, и они начали медленно продвигаться вдоль стены гаража, стараясь не наступать на битое стекло и куски шифера.

Заражённые не пытались использовать складки местности или прятаться за постройками, потому что они вообще лишились остатков человеческих инстинктов самосохранения. Мужчина в грязной рубашке шел прямо по размытой колее грунтовой дороги, волоча за собой вывернутую вбок левую ногу и периодически с силой ударяясь плечом о деревянный штакетник. Его челюсть была неестественно свёрнута, и из углов рта на грудь стекала густая белесая субстанция, похожая на мыльную пену. Женщина следовала за ним на расстоянии пары шагов, и ее голова постоянно дергалась из стороны в сторону, как у нервно больной. Губы беззвучно шевелились, а кожные покровы на шее и предплечьях покрывала густая сеть темных трещин, через которые наружу проступала вязкая темная жидкость.

Они не реагировали на появление военных до тех пор, пока Ахметов не вышел из-за угла сарая прямо на их траекторию движения. Сержант вскинул оружие и нажал на спуск, выдав две очень короткие, контролируемые очереди по два патрона в каждую цель. Сухие щелчки выстрелов прозвучали приглушенно на фоне канонады с берега, и обе фигуры мгновенно рухнули в дорожную пыль со сквозными ранениями головной части. У них не было никаких сверхъестественных способностей к выживанию после разрушения центральной нервной системы, и физически они оставались смертными людьми, чьи тела подчинялись обычным законам биологии и баллистики. Уничтожение произошло обыденно, без пафоса и криков, как обычная санитарная работа в зоне биологического заражения.

Ахметов сделал несколько шагов вперед, остановился над убитым мужчиной и носком армейского ботинка грубо перевернул его лицом вверх. Затем он присел на корточки, стараясь не испачкать штаны кровью, аккуратно приподнял кончиком ножа веко трупа и внимательно осмотрел зрачок, который полностью заплыл мутной молочной пеленой.

— Все, отбегался, — поднялся мужчина и вытер лезвие ножа о сухую траву у забора. — Парни, посмотрите внимательно на характер поражения тканей. Я с самого полудня эту закономерность отслеживаю, и теперь готов утверждать это со всей врачебной уверенностью. Слизь не реанимирует мертвецов. Если человека завалило бревнами или пришибло осколком до того, как эта дрянь до него добралась, он так и останется гнить в земле. На берегу лежали сотни трупов, и ни один из них не проявил признаков двигательной активности.

Дроздов подошел ближе, удерживая сектор за гаражами, и сплюнул густую слюну на обломки кирпичей.

— Хочешь сказать, Док, что сказки про восставших мертвецов отменяются, и нам нужно опасаться только живых? — спросил он, не оборачиваясь.

— Именно это я и говорю, — кивнул Ахметов, проверяя фиксацию подсумков на разгрузочном жилете. — Заражение происходит только через живой кровоток и функционирующую лимфатическую систему. Эта пакость использует биологические ресурсы работающего тела, перестраивает метаболизм под свои нужды за считанные минуты и гонит носителя вперед, пока не откажут легкие или сердце. Мертвая ткань для нее бесполезна, потому что в ней нет циркуляции жидкостей, и это наш главный плюс в текущем раскладе.

Медведев подошел к ним, держа автомат на ремне через плечо, и его лицо после слов медика стало ещё мрачнее.

— Плюс сомнительный, Док, потому что живых людей в районе Сахюрты оставалось больше тысячи, и половина из них сейчас бродит по лесам в таком же виде.

Лейтенант нажал кнопку связи на рации.

— Палыч, это Медведь. Док проанализировал характер тел на окраине. Заражение распространяется исключительно на живых носителей, мертвые объекты процессу не подвержены. Передай это в штаб Жаркову, пусть их яйцеголовые ученые внесут коррективы в свои расчеты.

Голос Орефьева в наушнике ответил после короткой паузы, во время которой на заднем плане отчетливо слышался мат полковника Жаркова.

— Принял. Информация уйдёт к аналитикам ФСБ. Что у вас по движению масс со стороны леса?

— Пока держим рубеж, а одиночные цели уничтожаются на подходах, крупных групп не зафиксировано, — доложил Медведев и отключил передачу.

Копылов, который все это время молча контролировал перекресток двух проулков за углом дома, негромко подал голос через внутригрупповую связь.

— Командир, посмотри на небо над лесопилкой. Птицы дохнут прямо в полете. Реально падают на землю как камни, и ни одна не пытается взлететь после падения.

Серебряков хмыкнул, передернул затвор своего автомата для проверки досыла патрона и подошел к Копылову, наступив на обрывок старой рыболовной сети.

— Птиц тебе жалко, Копыл? — процедил он сквозь зубы. — Радуйся, что они на нас сверху не кидаются. Если бы эта зараза ещё и ворон с чайками на крыло ставила, нам бы тут через полчаса выкололи глаза, и никакие «Солнцепёки» не помогли бы удержать поселок.

— Мне плевать на птиц, Серебро, я про концентрацию гадости в воздухе говорю, — сухо отрезал Копылов, даже не повернувшись к товарищу. — Если пернатые легкие свои сжигают на такой дистанции, значит, аэрозольное облако со стороны Байкала начинает оседать в низины. Нам скоро самим дышать станет нечем, если фильтры в коробках полетят.

Медведев прервал их спор жестким, не терпящим возражений тоном, который сразу вернул солдат к реальности.

— Заткнулись оба, философы, мля. Смотрим по сторонам. Копыл, Дрозд, держите левый фланг.

Собровцев они нашли через десять минут. Четверо бойцов в чёрной экипировке, с нашивками на груди, расположились у покосившегося двухэтажного дома с выбитыми окнами и проваленной крышей. Старший группы, лейтенант Кравченко, высокий, жилистый, с короткой рыжей бородой, кивнул Медведеву и протянул руку:

— Кравченко. В доме напротив, через дорогу, слышали какое-то шевеление. То ли заражённые, то ли выжившие. Надо проверить.

Медведев повернулся к дому, оценил обстановку. Двухэтажное строение с облупившейся синей краской, окна первого этажа разбиты, а на втором этаже вроде целые. Изнутри не доносилось ни звука, но интуиция, выработанная за годы службы, подсказывала, что там кто-то есть.

— Дрозд, Копыл, за мной. Ахмет, прикрывай вход. Серый, держи улицу, если полезут из переулка, вали в голову, не жди.

Серебряков молча занял позицию за остовом «Жигулей», уперев автомат в капот и водя стволом по сектору. Его винтовка находилась за спиной.

Они подошли к дому, и Медведев первым заглянул в пролом. Внутри было темно, несло сыростью, гарью. Он включил тактический фонарь на цевье, и луч выхватил из темноты перевёрнутую мебель, рассыпанные книги и следы крови на полу. Дроздов двинулся левее, к лестнице на второй этаж, и вдруг замер, вскинув руку. Сверху донёсся шорох, быстрый, суетливый.

— Здесь походу кто-то есть, — шёпотом проговорил он. — Слышишь, Медведь?

Медведев кивнул и крикнул, не опуская оружия:

— В доме! Мы военные! Выходите по одному, руки чтобы я видел! Быстро! Иначе кидаю гранату!

Наверху что-то упало, потом раздался женский голос, срывающийся, истеричный:

— Не стреляйте! Мы выходим! Мы нормальные!

Через секунду на лестнице показалась женщина. Лет тридцати пяти, в спортивном топе и коротких шортах, с растрёпанными волосами и дикими, расширенными от страха глазами. За её спиной жались двое подростков, оба в одних плавках, тощие, перепуганные до дрожи.

Женщина выбежала наружу, размахивая руками, и Дроздов, стоявший у входа, едва успел отдёрнуть ствол.

— Стой, дура! — рявкнул он, хватая её за плечо и оттаскивая в сторону. — Чуть не пристрелил! Ты чего орёшь, как на базаре? Здесь тебе не прогулка, вокруг заражённые ходят!

Женщина захлопала глазами, попыталась что-то сказать, но её губы тряслись, и вместо слов вырывались только обрывки фраз:

— Я… мы… я Ольга… это Пашка и Мишка… мы отдыхать… а тут… мы не знали… муж завтра должен… мы сняли комнату…

Ахметов, который указывал подросткам в сторону выхода, обернулся и бросил через плечо:

— Женщина, успокойтесь. Мы вас выведем. Только не орите, ради бога. Заражённые на звук идут, как мухи на мёд. Ваш крик сейчас весь район соберёт.

Ольга закивала, зажимая рот ладонью, но тут же снова заговорила, быстро, захлёбываясь:

— Мы приехали из Иркутска, муж должен был завтра приехать, а мы пока здесь… сняли комнату у бабушки, тут рядом, через два дома… я утром с мальчиками на пляж, а потом этот свет, и вода ушла… я схватила их, и мы побежали сюда, в этот дом… спрятались на втором этаже, думали, всё, конец…

Кравченко, стоявший рядом, не выдержал и цыкнул на неё:

— Язык придержи! Потом расскажешь, когда в безопасное место выйдем. А пока молча идёшь за мной, и если я скажу «ложись», ты падаешь и не шевелишься. Поняла?

Ольга снова послушно закивала, прижимая к себе сыновей.

— Да-да, конечно. Я всё понимаю.

Копылов, который всё это время молча стоял у окна, вдруг повернулся и негромко сказал:

— Медведь, я вот что думаю. Эта дрянь, она откуда вообще? Метеорит, говорят? Но метеориты так не падают. У нас в Бурятии их много находили, я в детстве в музей ездил. Они всегда под углом входят и взрываются в воздухе. А этот двигался вертикально и целехонький ушёл под воду. Это не камень.

Дроздов, поправляя лямку баула, хмыкнул:

— Ну ты нашёл время для размышлений. А вообще, я тебе больше скажу, Копыл. Траекторию, говорят, кто-то корректировал. Воробьёв обмолвился при Палыче. Так что это не астероид, а посылка. Издалека.

— Говорят, что кур доят, — буркнул Медведев.

Кравченко, который прислушивался к разговору, покачал головой:

— Может, из нашей системы? Марсианская хрень? Или с Европы, спутника Юпитера? Там, говорят, подо льдом океан есть. Может, оттуда?

Ахметов пожал плечами:

— Если траекторию корректировали, значит, это не из нашей системы. Из дальнего космоса. Межзвёздный объект. Типа Оумуамуа, помните, несколько лет назад пролетал? Может, это такой же, только этот решил приземлиться.

Дроздов пробормотал:

— Тогда это не просто посылка. Это разведка. Или оружие. Или и то, и другое. Весело.

— Или случайно упал. Летел себе, летел, и тут на пути ему попалась наша планетка. Вот он и врезался в неё. А на самом деле эта дрянь летела куда-нибудь на межгалактичный курорт, поваляться на пляжах.

Медведев, который до этого слушал почти молча, оборвал дискуссию:

— Хорош гадать. Сейчас задача — вывести людей. Потом будете теории строить. Дрозд, свяжись с Палычем, доложи о гражданских.

Дроздов переключил канал и заговорил в гарнитуру:

— Палыч, я Дрозд. Нашли троих гражданских, женщина и двое пацанов. Живые, не заражены. Выводим к точке сбора.

Орефьев ответил с задержкой, видимо, отвлёкшись на что-то:

— Принял, Дрозд. Ведите к перекрёстку Лесной и Школьной, там стоит бронегруппа.

Медведев скомандовал выдвигаться, и группа построилась в боевой порядок. Впереди шёл он сам с автоматом наизготовку, за ним Ахметов и Дроздов с гражданскими, а замыкали Копылов и Серебряков. Кравченко со своими людьми прикрывал левый фланг. Женщина семенила в шлёпках по битому стеклу и щебёнке, ступая осторожно, но не жалуясь. Пашка, старший сын, поддерживал её под руку, а Мишка, младший, всё время оглядывался назад, и его лицо было белым как мел.

На перекрёстке, у покосившегося фонарного столба, к ним присоединилась вторая группа собровцев. Они вели ещё двоих гражданских, мужчину лет сорока в разодранной рубашке и его жену, которая постоянно всхлипывала и цеплялась за мужа. Старший группы, сержант с позывным «Бизон», доложил Кравченко:

— Нашли в погребе, за магазином. Сидели там с самого обеда. Мужик адекватный, баба немного не в себе.

Мужчина, услышав это, поднял голову и проговорил глухо:

— Я Сергей, это моя жена Лена. Мы с турбазы, тут недалеко. У нас машина была. Мы просто хотели уехать, но пробка, и потом эти… вы видели их? Что это вообще такое?

Кравченко коротко ответил:

— Потом.

Они прошли ещё метров сто, когда Серебряков, контролировавший правый фланг, вышел в эфир:

— Медведь, внимание. С юго-востока, вдоль оврага, движется группа. Десяток, может, больше. Идут быстро, целенаправленно. Похоже, услышали вашу громкую дамочку.

Медведев выругался сквозь зубы и скомандовал:

— Всем стоп! Занять оборону! Гражданских в центр, пригнуть головы и не высовываться! Копыл, Дрозд — левый сектор. Серый, Ахмет — правый. Кравченко, Бизон — держите центр. Работаем.

Бойцы рассредоточились, укрываясь за остовами машин и кусками бетонного забора. Дроздов залёг за «Нивой», выставив ствол автомата. Копылов устроился рядом с ним. Кравченко и Бизон заняли позиции у фонарного столба и кирпичной кладки, оставшейся от чьего-то гаража. Медведев присел за покосившимся грузовиком с выбитыми стёклами и поднял бинокль.

Заражённые действительно шли со стороны оврага, цепочкой, перебираясь через поваленные деревья и кучи мусора. Их было не меньше двенадцати, и двигались они странно. Не так, как те, кого они встречали раньше. Эти шли почти организованно, держа дистанцию друг от друга, и в их движениях, как показалось, появилось что-то даже похожее на тактику. Один высокий мужчина с разорванным ртом на секунду остановился, а после ускорился. Молодая девчушка, в кислотно-зелёном купальнике, с лица которой тянулись сопли биомассы, также последовала за ним.

— Палыч, я Медведь, — проговорил лейтенант в рацию, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Вступаем в контакт. Группа заражённых, двенадцать целей, движутся организованно. Похоже на координированное поведение. Начинаем отход с гражданскими, прикрываем.

Орефьев ответил почти мгновенно:

— Принял, Медведь. Держитесь. Я подтяну Жука и Моста, если будет жарко. Пока работайте сами.

Медведев переключился на группу:

— Огонь по моей команде. Бить в голову, экономьте патроны. Как только выйдут на открытое, то валите всех.

Заражённые ускорились, переходя на бег, и Медведев скомандовал:

— Огонь!

Затрещали автоматы. Дроздов бил короткими очередями, целясь в ближайшую пару заражённых, которые уже почти добежали до грузовика. Первый рухнул сразу, получив пулю в лоб, второй споткнулся, но продолжил ковылять, пока Копылов не добил его выстрелом в висок. Кравченко работал из своего АК-12, и его очереди ложились кучно, срезая заражённых одного за другим. Бизон палил из «Сайги», и каждый его выстрел отбрасывал очередного белоглазого назад, оставляя на асфальте кровавые потёки вперемешку со слизью.

Ахметов, залёгший за кучей строительного мусора, расстреливал тех, кто пытался обойти их слева, и его лицо было сосредоточенным, как на стрельбище. Серебряков, сменивший позицию и переместившийся к пролому в заборе, бил одиночными, экономя патроны, и каждый его выстрел находил цель. Снайпер целился в головы, и заражённые падали, даже не понимая, откуда прилетела смерть.

— Медведь, слева трое обходят! — крикнул Дроздов, и лейтенант, развернувшись, дал длинную очередь, срезав двоих.

Третий успел приблизиться почти вплотную, но получил приклад в лицо и упал, а Копылов добил его выстрелом в затылок. Гражданские сбились в кучу, прижимаясь друг к другу. Ольга закрывала собой сыновей, и её губы беззвучно шевелились. То ли в молитве, то ли в бессвязном шёпоте. Лена, жена Сергея, тихо повизгивала, уткнувшись лицом в плечо мужа, а тот стоял, обхватив её одной рукой, и смотрел беспомощно на бой остекленевшими глазами. Пашка, старший сын Ольги, вдруг вырвался из-под материнской руки и попытался поднять с земли камень. Кравченко заметил это и рявкнул на него:

— Брось, пацан! Не лезь, голову откусят!

Подросток замер, выронил камень и снова прижался к матери.

Бой длился несколько минут. Ахметов, поднявшись из-за укрытия, обошёл поле боя, осматривая каждого заражённого. Дроздов приблизился к нему и кивнул на одно из тел:

— Смотри, Док. Опять то же самое. Все, кого мы положили, были живы, когда заразились. А те, кто умер раньше, так и лежат. Ты был прав. Я теперь точно уверен, что мертвецы не встают.

Медведев переключился на рацию:

— Палыч, Медведь. Контакт завершён, двенадцать двухсотых. Гражданские целы, выдвигаемся к точке сбора.

Орефьев ответил с задержкой:

— Принял, Медведь. Продолжайте движение. У вас там гражданских прибавилось, я так понимаю?

— Так точно, — подтвердил лейтенант. — Ещё двое, мужчина и женщина. Итого пятеро. Ведём всех к «Уралу». Через пятнадцать минут будем.

Группа двинулась дальше, уже медленнее, потому что гражданские выбились из сил. Ольга хромала, но упрямо шла, не прося остановиться. Пашка поддерживал её слева, а Мишка плёлся сзади. Сергей вёл жену, которая всё ещё всхлипывала, но уже тише. Видимо, силы на истерику кончились. Кравченко шагал впереди, контролируя дорогу, а Бизон со своими людьми прикрывал тыл.

На подходе к перекрёстку, когда уже показался «Урал» с медиками, Бизон негромко заговорил, обращаясь скорее к самому себе:

— Слышь, мужики, а я вот что думаю. Эта хрень, она ж не просто так сюда прилетела. Если траекторию корректировали, значит, её кто-то послал. Вопрос, кто? И зачем? Может, это оружие такое? Или наоборот, образец? Типа, они там, в космосе, решили нам подарочек отправить.

Дроздов хмыкнул:

— Уже обсуждали. А так, вообще, хорош подарочек. Спасибо, не надо.

Копылов, который обычно молчал, вдруг подал голос:

— Я в детстве книжку читал. Про панспермию. Это когда жизнь с одной планеты на другую переносится. Может, это оно и есть. Только жизнь не простая, а агрессивная.

Ахметов, шагавший позади, негромко добавил:

— Или это разведка. Первый зонд. Проверить, есть ли здесь чем поживиться. А мы для них просто ресурс.

Все на мгновение замолчали, переваривая эту мысль, и в тишине было слышно только шарканье ног по гравию и далёкие раскаты «Солнцепёков».

До «Урала» добрались без приключений. Бронеавтомобиль стоял на перекрёстке, укрытый за бетонным забором, и вокруг него уже собрались несколько групп, выводивших гражданских из опасной зоны. Медики суетились, перевязывая раненых и раздавая воду. Ахметов передал Ольгу и её сыновей медсестре, и женщина, прежде чем уйти, схватила его за руку и зашептала:

— Спасибо вам… я думала, мы умрём… я думала, всё…

Ахметов мягко высвободил руку и ответил:

— Всё нормально. Вы в безопасности. Идите со спасателями, они вас отвезут.

Сергей и Лена уже сидели на борту «Урала», и Лена наконец перестала плакать и просто смотрела в одну точку, а Сергей гладил её по спине и что-то тихо говорил. Пашка и Мишка находились рядом, и молчали. Ольга, уходя, всё ещё продолжала что-то говорить, обращаясь то к медикам, то к бойцам, то к самой себе, и Кравченко проводил её взглядом и тихо произнёс:

— Она ещё долго будет это вспоминать. Если вообще сможет забыть.

Медведев связался с Орефьевым и доложил о завершении эвакуации. Герман ответил коротко:

— Принял, Медведь. Возвращайтесь на базу. Тут, похоже, назревает что-то новое.

Медведев нахмурился:

— Что именно?

Орефьев помедлил секунду и проговорил:

— Говорят, самолёт какой-то ждут. С особым грузом. Якобы собираются что-то сбрасывать в озеро. Подробностей пока нет, но Воробьёв уже весь на нервах. Конец связи.

Дроздов, стоявший рядом и слышавший разговор, присвистнул:

— Самолёт? С грузом? Это что ж такое они сбрасывать собрались? Ядерную бомбу, что ли? Или какую-то химию?

Копылов пожал плечами:

— Может, глубинный заряд. Чтобы эту дрянь на дне достать.

Лейтенант покачал головой и тихо сказал:

— Не знаю. Но если ради этого вызывают авиацию, значит, что-то серьёзное. Ладно, парни, по машинам. Узнаем, когда время придёт.

Группа погрузилась в машину, и «Урал», взревев дизелем, покатил по разбитой дороге прочь от выжженного берега, прочь от мёртвых улиц и белёсой плёнки, которая всё ещё шевелилась где-то там, у самой кромки воды. В небе, высоко над хребтом, снова прошла пара Ми-24, и их тени на мгновение накрыли дорогу, как крылья огромных птиц. А где-то далеко, за хребтом, в штабной палатке Орефьев стоял над картой и слушал, как Жарков спорит с учёными, а Воробьёв молча смотрит на озеро, ожидая, когда в небе появится силуэт транспортника с грузом, который должен изменить всё.

6

Виктор опустил стекло, но облегчения не пришло. В салон бил горячий воздух, который вроде бы обдувал, но все равно было жарко. Майка прилипла к спине, а под задницей, казалось, образовалось целое небольшое озеро.

Мужчина покосился в сторону, где на соседнем сиденье находилась жена. Света решила, что комфорт предпочтительней, чем сидеть потной, поэтому стянула майку, оставшись в лифе чёрного купальника. Но даже так капли пота стекали по её незагорелой коже, скапливаясь между грудей. Она не обращала внимания на проносившийся пейзаж, уставившись в смартфон, водя пальцем по экрану.

— Ну и жара, — произнёс Виктор, утерев ладонью пот со лба. — Как приедем, сразу нырну в воду.

Ему никто не ответил. Тогда он бросил взгляд в зеркало заднего вида на дочку, четырнадцати лет. Машка играла в планшете или слушала музыку, но что-то определённо доносилось из наушников.

— Ещё бы пивка, холодненького.

— Какое тебе пиво? — оторвалась на секунду Света. — Ты за рулём.

— Да я так, просто.

— Приедешь домой, тогда и пей своё пиво.

— Серьёзно?

— Угу. Только спать будешь отдельно. Не хочу нюхать твой перегар.

— Так, а где же спать?

Он мысленно прикинул, хотя и без того было ясно, что негде. Двушка, в одной Машка, а в зале они.

— Не знаю. Можешь на кухне, или на балконе. Сейчас тепло, так что не замёрзнешь.

— Ну нормально.

— А как ты хотел? Тебе удовольствие, а мне страдать от тебя.

Виктор ничего не ответил, продолжая смотреть перед собой. Машин, кстати, было довольно много, и все ехали вперёд, к озеру. Наверное, там людей сегодня был полон пляж.

Он протянул руку, включил радио, но не поймалось никакой волны, как это не удивительно. Ехать было скучно, каждый занят своим делом. С другой стороны, осталось совсем немного. Может, километров двадцать.

Их обогнал сверкающий хромом внедорожник на огромной скорости. Внутри, как заметил мужчина, помимо водителя, сидело несколько девушек. Из салона доносилась громкая музыка. Какие-то дурацкие басы, от которых дрожал мозг. Навстречу тащился лесовоз и водитель разговаривал по телефону.

Виктор, скучая, вновь покосился на жену, задержав взгляд на полных грудях, подумав, что давно у них не было секса. Наверное, месяц или два. Он как-то пытался настаивать, но Света сослалась на возраст и какие-то там гормоны. А какие гормоны, если ей только тридцать восемь?

«Может, завела кого? — промелькнула неприятная мысль. — Да нет, вряд ли. Она же работает. Много».

Виктор разозлился на себя от дурацких мыслей. Чего только не придёт в голову от скукоты. И ведь теперь не избавиться от этого. Некий червячок сомнения будет сидеть глубоко и время от времени напоминать о себе.

Мужчина сбавил скорость, направляя автомобиль к повороту, где уже по идее тянулась прямая дорога, но его ждала неожиданность. Он даже не поверил в то, что увидел.

— Что это?

Света оторвалась от телефона и поглядела на мужа, а потом и через лобовое стекло.

— Военные что ли? — спросила она.

И действительно, в паре сотен метров находился блокпост, возле которого стояло куча автомобилей. Точнее, их всех разворачивали, не позволяя проехать дальше.

— Пожар, как в прошлом году, может? — предположила супруга.

— Да не знаю, — качнул головой Виктор. — Вроде дыма не видно.

— Тогда авария?

Мужчина скинул скорость до минимума, пристраиваясь за тем самым внедорожником, который обогнал их ранее. Он заметил солдат с оружием, какой-то военный транспорт. Что это было конкретно, он не знал, так как в армии не служил и никогда техникой не интересовался.

— Пап, что это? — послышался с заднего сиденья голос Машки.

Дочка вынула наушники и тоже смотрела на блокпост.

— Да не знаю я. Но кажется, дальше не пропускают.

— Что за бред! — возмутилась Света.

Она недовольно провела ладонью по груди, стирая пот.

— Небось какие-то дурацкие учения!

— Да вряд ли на учения стали бы громоздить вон столько блоков, — возразил супруг. — Да и техники нагнали кучу.

Мужчина притормозил перед бетонными блоками, выстроившимися в шеренгу поперек дороги. Асфальт здесь был уже не таким раскаленным, так как его затеняли высокие сосны, но воздух все равно стоял неподвижный и густый. Справа, в кювете, лежал перевернутый дорожный знак, а чуть дальше, в тени деревьев, темнели угловатые силуэты машин. Виктор не разбирался в военной технике, но то, что он видел, точно не было мирным. Массивные колеса, толстая броня, какие-то башни с длинными стволами.

К его окну подошел солдат. Парень был молод, лет двадцати, не больше, но лицо у него было суровое, а на плече висел автомат с каким-то странным прицелом.

— Разворот, — коротко бросил солдат, даже не глядя в салон. — Дальше проезда нет.

— Как это нет? — возмутился Виктор, постаравшись, чтобы голос звучал уверенно. — Мы на Байкал едем. До пляжа километров двадцать осталось. Что там, пожар? Авария серьезная?

Военный наконец посмотрел на него. Взгляд был пустой, и в нем не было ни капли сочувствия или желания вступать в дискуссию.

— Разворот, — повторил он тем же сухим тоном. — Машину не глушить. Руки на руле.

— Да вы что! — не выдержала Света, подавшись к мужу, чтобы было лучше видно. — Мы почти час ехали, жара, ребенок в машине. Объясните, что происходит!

— Разворот, или открою огонь на поражение. Понятно?

Света испуганно втянула голову в плечи и замолчала. Виктор сглотнул, чувствуя, как по спине бежит холодная струйка пота, совершенно не связанная с жарой. Он кивнул, хотя солдат уже отвернулся, переводя внимание на следующий автомобиль.

Мужчина выжал сцепление и включил заднюю передачу. «Киа» послушно пополз назад, лавируя между машинами, которые так же молча и покорно разворачивались.

Водитель сверкающего внедорожника, который недавно обогнал их, теперь нервно курил, опираясь локтем на крышу своего автомобиля. Его девушки в салоне притихли, и музыка больше не гремела.

— Пап, а почему нас разворачивают?

— Не знаю, — буркнул Виктор, крутя баранку. — Наверное, правда пожар. Лес горит, дымом все закрыло, вот и перекрыли трассу.

— Но дыма же нет, — возразила дочь, глядя в окно.

— Значит, где-то в другом месте. Может, на перевале.

Виктор сам не верил в свои слова. Он смотрел в зеркала, на бетонные блоки, на солдат, которые теперь казались ему чужими и враждебными. Он вспомнил про учения, про аварию, но ни одно из этих объяснений не вязалось с видом тяжелых бронированных машин и настороженными лицами военных.

Он уже почти завершил маневр, выруливая на встречную полосу, когда небо вдруг разродилось звуком. Гул нарастал стремительно, превращаясь в оглушительный, физически ощутимый рев. Виктор инстинктивно вжал голову в плечи, а Света тихо вскрикнула и схватилась за ручку над дверью.

— Господи! Что это?

Над самой дорогой, буквально в пятидесяти метрах от земли, пронесся вертолет. Это был не гражданский, не тот, что иногда летали над тайгой, перевозя туристов. Эта машина была огромной, темно-зелёной, с хищным, обтекаемым фюзеляжем. Она прошла так низко, что Виктор успел разглядеть детали. Под короткими крыльями вертолета висели серые цилиндры, похожие на огромные банки, а в носовой части была установлена какая-то массивная пушка.

Вертолет накренился, заложил крутой вираж и ушел в сторону озера, оставляя за собой тяжёлый гул и едкий запах керосина. В салоне «Киа» повисла тишина, нарушаемая лишь ровным урчанием двигателя.

— Что это было? — дрогнул голос Светы.

Она смотрела в небо, туда, где уже не было видно вертолета, и ее пальцы побелели от напряжения.

— Господи! Я чуть не описалась!

— Вертолет, — хрипло ответил Виктор.

— Я видела, что вертолет! Я про оружие! У него под крыльями ракеты! И пушка! Зачем им ракеты на Байкале? Против кого?

Муж не ответил. Он смотрел на дорогу, на асфальт, который теперь казался ему не просто горячим, а каким-то враждебным. Мысль о том, что он только что видел боевую машину в полном вооружении, летящую над мирной трассой, не укладывалась в голове. Ракеты. Возможно, противотанковые, судя по размеру, хотя это было не точно. Пушка. Зачем?

— Пап, ему же кого-то бомбить надо, — тихо сказала Машка.

Она больше не смотрела в планшет. Экран погас, и девочка сидела, прижавшись к спинке сиденья, обхватив колени руками.

— Раз у него ракеты, значит, он летит стрелять.

— Машка, не неси чушь, — огрызнулся Виктор, сам пугаясь своей раздражительности. — Учения. Точно учения. Сейчас лето, армия тренируется.

— Учения не проводят с настоящими ракетами над жилыми поселками, — упрямо возразила дочь.

— Много ты знаешь, сопля! Начиталась небось в своём дурацком интернете!

Виктор замолчал. Он нажал на газ, и «Киа» уверенно побежал назад, в сторону Иркутска. В зеркале заднего вида блокпост быстро уменьшался, пока не скрылся за поворотом. Солнце продолжало палить, сосны мелькали за окном, но дорога теперь казалась бесконечной и пугающей.

Света молчала. Она натянула свою легкую майку, хотя жара никуда не делась. Теперь ей было не до комфорта. Она смотрела в окно, но не видела пейзажа. Ее мысли, наверное, были о том же, о чем и его. О том, что они ехали на отдых, к чистой воде и теплому песку, а развернули их так, словно они пытались прорваться на войну.

— Витя, — проговорила она наконец, не поворачивая головы. — Давай не будем больше сюда ездить.

— Куда?

— На Байкал. Давай поедем куда-нибудь еще. На Телецкое. Или вообще на море, на Кубань.

— Хорошо, — кивнул Виктор, не отрывая взгляда от дороги. — Поедем на море.

Он не знал, что в двадцати километрах от них, там, куда они так стремились попасть, уже не было ни чистого песка, ни теплой воды. Там, где должен был быть пляж, сейчас ползла по гальке белесая, студенистая масса, поглощая все на своем пути, а над ней кружили такие же вертолеты, только стреляли они не по учебным целям. Но мужчина этого не знал. Он просто ехал домой, думая о том, что нужно будет купить пива, и надеясь, что этот странный день скорее закончится.

***

Капитан Филинов поправил гарнитуру, прижав её плотнее к ушам, чтобы заглушить непрерывный, вибрирующий на низких частотах гул двух турбин ВК-2500.

Ми-28Н, окрашенный в тусклый оливково-зелёный, чёрный снизу, который на этой высоте сливался с дымкой, шёл на эшелоне девятьсот, курсом два-семь-ноль, в сторону Байкала. Ручка циклического шага в правой руке казалась живой. Она мелко дрожала, передавая каждое изменение воздушного потока, каждое колебание несущего винта, и мужчина привычно, почти неосознанно парировал эти колебания лёгкими движениями кисти.

В переднем кресле штурмана-оператора, сидел старший лейтенант Верещагин, и его мир ограничивался экраном прицельно-пилотажного комплекса, где тепловизионная картинка отливала монохромной серостью, и пультом управления вооружением, закреплённым на правом подлокотнике.

В кабине кондиционер работал на пределе, но воздух всё равно был тяжёлым, и Филинов чувствовал, как капли влаги собираются у него на затылке, под шлемом, и медленно стекают по спине, впитываясь в комбинезон.

— «Шквал-один», я «Гранит», — затрещал голос в гарнитуре, чистый, с лёгкой металлической окраской, характерной для цифрового кодирования. — Подтвердите выход на рубеж.

Капитан нажал тангенту на ручке управления.

— «Гранит», «Шквал-один». Вышли на рубеж, высота девятьсот, курс два-семь-ноль, скорость двести сорок. До района цели восемь минут.

— Принял, «Шквал-один». Обстановка в районе применения уточнена. Цели, скопления заражённых и биологической массы на северном берегу, в секторах, не обработанных ствольной артиллерией. Координаты передам на борт. Применение, по усмотрению экипажа, приоритет, крупные скопления живой силы противника на открытых участках. Озеро не трогать. Повторяю, в воду не работать.

— Понял вас, «Гранит». Жду координаты.

Верещагин, не отрываясь от экрана, коротко бросил через плечо:

— Командир, у меня на тепловизоре уже видно. Внизу, в трёх километрах от берега, термические аномалии. Крупное пятно, метров двести в поперечнике. Похоже, они там собрались.

Мужчина чуть наклонил голову, пытаясь разглядеть что-то сквозь толстое бронестекло фонаря. Снизу простиралась тайга, густая, тёмно-зелёная, местами тронутая рыжими пятнами выжженной хвои. Между деревьями серой лентой тянулась трасса, и на ней, у развилки, виднелась россыпь мелких точек. Машины, палатки, фигуры людей. Чуть дальше, на голом каменном уступе, стояли четыре прямоугольные машины на шасси танка Т-72. Пакеты направляющих ТОС-1А были подняты под углом, и от них, даже с этой высоты, поднималась лёгкая дымка, остатки тепла после залпа. Капитан узнал эти машины сразу. «Солнцепёки». Он видел, как они работали ранее, как из их направляющих с рёвом вырывались ракеты, оставляя за собой огненные шрамы на берегу.

— Вижу батарею, — буркнул он. — «Печки» отработали. Смотри, у них за спиной сборный пункт. Автобусы, «Уралы», «скорые». Наши там крутятся.

Верещагин кивнул, хотя пилот этого не видел. Штурман был целиком поглощён своим экраном.

— Вижу. У них периметр держат мотострелки. И СОБР, кажется, чёрные каски видны. Работают по одиночным целям, которые из леса лезут.

Филинов плавно перевёл машину в лёгкий крен, заходя на новый курс, чтобы обойти дым, который поднимался с выжженной полосы. Дым был густой, желтоватый, и он не хотел гнать его в воздухозаборники, так как фильтры и так работали на пределе, а забитый пылью компрессор мог привести к помпажу двигателей на самом неудобном моменте.

— «Шквал-один», «Гранит». Координаты целей в квадрате семь-восемь-четыре-два, семь-восемь-четыре-три и семь-восемь-четыре-четыре. Удаление от береговой линии, от ста до трёхсот метров. Местность, открытая, галечные пляжи, остатки построек. Цели, скопления заражённых, биологическая масса.

— Принял. Захожу на боевой.

Филинов отпустил тангенту и повернулся к Верещагину.

— Слышал? Три квадрата. Работаем по очереди. Сначала НАР, потом пушкой добиваем, если что останется. «Атаку» пока не трогаем, бережём для крупных целей.

— Понял, — кивнул штурман, и его пальцы уже бегали по тумблерам, вводя координаты, выбирая тип вооружения, проверяя системы наведения. — Включаю блоки. Б-8В20, С-8ОФП. По двадцать ракет в каждом.

Под крыльями Ми-28 висели пусковые блоки. Филинов почувствовал, как машина чуть изменила центровку. Теперь она была тяжелее на крылья, и ручка чуть потяжелела в руке. Он компенсировал это лёгким движением триммера, и вертолёт снова пошёл ровно.

Снизу, под ними, проплывали последние отроги Приморского хребта. Тайга расступалась, уступая место каменистым осыпям, редким соснам, прижавшимся к скалам, как пьяные к забору. А дальше начинался берег, тот самый, о котором мужчина слышал по рации, когда они сидели в казарме и ждали подъёма по тревоге. Выжженная полоса. Чёрная, мёртвая, шириной в двести метров, там, где работали «Солнцепёки». Земля оплавилась, превратилась в стекловидную корку, и на ней не было ничего, ни деревьев, ни камней, ни следов биомассы. Всё выгорело дотла.

Но дальше, за этой чёрной полосой, начиналось другое. Капитан наклонился вперёд, вглядываясь сквозь бронестекло. Там, где «Солнцепёки» не достали, берег был покрыт чем-то белёсым, студенистым. Масса ползла по гальке, по остаткам причалов, по обломкам деревянных построек, и она шевелилась, медленно, ритмично, как дышащая ткань. По её поверхности пробегали волны сокращений, и каждая такая волна продвигала край плёнки на несколько метров ближе к воде. И по этой массе, прямо по ней, как по дороге, шли они. Заражённые.

Даже с девятисот метров Филинов видел их. Маленькие фигурки, двигающиеся рывками, неестественно, как марионетки на ослабших нитях. Они шли плотными группами, по десять, по двадцать, по тридцать человек, и все двигались в одну сторону, на север, в сторону трассы, в сторону сборного пункта, который Филинов видел минуту назад.

— Вижу, — тихо произнёс Верещагин, и в его голосе не было ничего, кроме сосредоточенности. — Первый квадрат. Скопление, человек шестьдесят, может больше. Идут по гальке, в ста метрах от кромки биомассы.

— Принял. Заходим с севера, против солнца. Снижаюсь до четырёхсот, скорость двести. Курс на цель.

Он плавно потянул ручку на себя, и Ми-28 начал снижаться, набирая скорость. Турбины взвыли выше, вибрация усилилась, и кабина заполнилась тем особым, плотным гулом, который пилоты называли «рабочим рёвом». Вертолёт накренился, заходя на боевой курс, и в этот момент солнце ударило в бронестекло, и Филинов инстинктивно прищурился, поворачивая голову так, чтобы блик не слепил.

— Дистанция тысяча пятьсот, — доложил Верещагин. — Азимут два-семь-ноль. Цель в зоне поражения. Включаю пусковую.

Капитан кивнул. Его пальцы легли на гашетку управления вооружением на ручке циклического шага, и он почувствовал, как под ними щёлкнул микровыключатель. На приборной доске загорелся зелёный индикатор, оружие готово к применению.

— Вижу цель, — продолжал Верещагин. — Заражённые идут плотной группой. Биомасса в ста метрах левее. Работаем по людям.

— Понял. Разрешаю открытие огня. Залп.

Верещагин вдавил гашетку, и блок ожил, выплёвывая огненные стрелы одна за другой. Ракеты С-8ОФП пошли веером, оставляя за собой белые шлейфы дыма, и воздух вокруг вертолёта вздрогнул от ударной волны. Филинов почувствовал, как машина чуть приподнялась, словно сбросив с себя тяжесть, и он инстинктивно парировал это движение ручкой, удерживая вертолёт на заданной высоте и скорости.

Ракеты ушли вниз, и через секунду берег внизу вспыхнул. Взрывы пошли один за другим, плотной серией, только это были не обычные разрывы. Термобарические боевые части распылили облако аэрозоля, и спустя долю секунды его накрыла огненная волна, выжигая кислород, всасывая воздух внутрь ударной воронки. Галька взметнулась фонтанами пыли, и в этом аду начали мелькать фигуры, те самые, что шли плотной группой. Они падали, дёргались, поднимались, и снова падали, схлопнутые давлением, и капитан видел, как одна из фигур, женщина в красном купальнике, взлетела в воздух от прямого попадания и исчезла в облаке дыма, разорванная на куски.

— Есть накрытие, — доложил Верещагин. — Цель подавлена. Наблюдаю движение в следующем квадрате.

— Вижу. Заходим на второй. Пушку в работу.

Мужчина перевёл машину в новый вираж, и Ми-28 накренился, разворачиваясь носом к следующему участку берега. Там, на галечном пляже, среди обломков деревянных построек, двигалась ещё одна группа заражённых, человек сорок, может больше. Они шли медленно, цепочкой, и их белые лица светились в мареве, как фары в тумане.

Филинов, глядя на индикатор на лобовом стекле, довернул машину, совместив прицельную марку с толпой. Носовая тридцатимиллиметровая пушка 2А42 в установке НППУ-28 послушно отследила движение, и ствол нацелился на землю.

— Дистанция девятьсот, — доложил штурман. — Цель в зоне поражения. Включаю пушечное.

— Разрешаю, — коротко бросил Филинов.

Из носовой части вертолёта вырвался сухой, хлёсткий треск. Пушка заработала короткими очередями, по десять патронов, и каждая очередь поднимала фонтанчики пыли и вспахивала гальку. Заражённые падали, дёргались, поднимались, и снова падали, и пилот, глядя на это сверху, чувствовал, как в животе поднимается холодное, липкое чувство, которое он не мог назвать иначе как отвращением. Это не был бой. Это была санитарная работа.

— Есть накрытие, — доложил Верещагин. — Цель нейтрализована. Вижу движение в третьем квадрате.

— Принял. Заходим.

Ми-28 заложил новый вираж, и Филинов почувствовал, как перегрузка вдавила его в кресло. Внизу проплывал берег, выжженная полоса, остатки посёлка, биомасса, которая продолжала ползти, не обращая внимания на взрывы и стрельбу. Она была медленной, и капитан знал, что она не остановится, пока не достигнет трассы, пока не доберётся до сборного пункта, пока не найдёт новых носителей.

— Третий квадрат, — доложил Верещагин. — Скопление, человек тридцать. Идут по осыпи, в двухстах метрах от биомассы.

— Вижу. Работаем НАР. Залп.

Верещагин нажал гашетку, и под правым крылом вырвались огненные факелы, серией уходя вниз. Берег снова вспыхнул термобарическим пламенем, и в этом огне исчезли последние фигуры, которые шли к трассе.

— Есть накрытие, — доложил штурман. — Все цели подавлены.

— Принял, — кивнул пилот. — «Гранит», «Шквал-один». Задача выполнена. Три квадрата обработаны. Цели подавлены. Остатков не наблюдаю.

— Принял, «Шквал-один», — ответил голос в гарнитуре. — Возвращайтесь на базу. «Шквал-два» продолжает работу в соседнем секторе.

— Понял, — ответил капитан. — Возвращаемся.

Он развернул машину, и Ми-28 заложил плавный вираж, уходя от берега, в сторону хребта. Внизу проплывала выжженная полоса, сборный пункт, батарея «Солнцепёков», и мужчина видел, как солдаты машут им руками, приветствуя, и он коротко кивнул, хотя они этого не могли увидеть.

Верещагин откинулся на спинку кресла, и Филинов услышал, как тот тяжело выдохнул в гарнитуру.

— Ну и денёк, — тихо произнёс штурман. — Ну и денёк, командир.

Пилот не ответил. Он смотрел вперёд, на тайгу, на серую ленту трассы, на далёкие сопки, и думал о том, что денёк действительно выдался хреновый. И что это ещё не конец.

***

На земле, у развилки, где сходились три дороги, тяжёлые огнемётные системы ТОС-1А «Солнцепёк» ждали своего часа.

Четыре машины на танковых шасси стояли в ряд, с поднятыми под углом пакетами направляющих, и выглядели они не как оружие, а как что-то культовое, жертвенное, ритуальное, будто чугунные идолы, развёрнутые лицами к приближающемуся врагу. Воздух вокруг них дрожал от жара, и дизельный выхлоп мешался с запахом горелой травы, а ещё химического и сладковатого, что шло от зарядов в направляющих.

Старшина Мелехин, командир первого расчёта, стоял у своей машины и вытирал лицо рукавом. Ему было сорок три года, и из этих сорока трёх он двадцать два провёл в армии, пройдя путь от рядового наводчика до командира расчёта, и за эти двадцать два года он видел много такого, о чём предпочитал не рассказывать. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в какие рамки. Никакой подготовки к этому не было. Никаких учебников, никаких наставлений, никаких даже инструкций.

Рядом, с выносным пультом, находился наводчик, рядовой Титов. Парню было двадцать лет. У него было бледное, веснушчатое лицо и светлые, почти белые ресницы, и он держал бинокль обеими руками, потому что руки тряслись. Мелехин это видел, но ничего не говорил. У него, честно говоря, у самого руки тряслись, когда он первый раз стрелял боевыми, двадцать лет назад. Это пройдёт. Или не пройдёт, но тогда и говорить уже будет не о чем.

— Цель в квадрате семь-восемь-четыре-два, — доложил Титов, и голос парня дрогнул на последней цифре. — Дистанция два-пять-ноль-ноль.

— Принял, — буркнул Мелехин.

Он повернулся к заряжающему, ефрейтору Астафьеву, который проверял направляющие. Тот был кругл, добродушен, и его лицо, покрытое слоем пыли и копоти, выражало ту непробиваемую невозмутимость, которая свойственна людям, привыкшим иметь дело с тяжёлым железом и большими калибрами.

— Готовы? — спросил Мелехин.

— Так точно, — ответил Астафьев и хлопнул ладонью по надгусеничной полке, как хлопают лошадь по крупу.

Мелехин нажал тангенту рации.

— «Купол», я «Печка-один». Готовность первая.

В динамике зашуршало, захрипело, потом прорезался голос, далёкий, искажённый помехами, но узнаваемый.

— «Печка-один», я «Купол». Ожидайте.

Мелехин ждал. Он стоял у машины, под этим жарким солнцем, и смотрел на восток, туда, где над лесом поднимался странный, белёсый туман. Не дым, не пар, а именно туман, густой, студенистый, который полз по верхушкам деревьев и пожирал небо.

Старшина смотрел на этот туман и думал о жене Наде, которая осталась дома, в военном городке под Читой, и ждёт его звонка, и не дождётся, потому что связь давно легла. А ещё он думал о сыне Стёпке, которому через месяц семь лет, и который хочет велосипед на день рождения, красный, с фонариком, и мужчина уже присмотрел один в магазине, на Советской. Он даже отложил деньги, и теперь думал о том, увидит ли он вообще этот магазин, эту улицу, этот город.

«Гребаные события», — подумал он с какой-то тоской.

Рация ожила.

— «Печка-один», я «Купол». Цель подтверждена. Разрешаю огонь.

Старшина сглотнул. Горло было сухое, как наждак.

— Принял. Огонь.

Он поднял руку и резко опустил. Титов нажал кнопку пуска.

Машина дёрнулась всем корпусом, и из пакета направляющих с ревущим, раздирающим воздух грохотом вырвались ракеты. Полпакета ушло в небо, пятнадцать огненных хвостов прочертили горизонт, и жар от стартов ударил в лицо. Мелехин непроизвольно зажмурился, и на мгновение ему показалось, что весь мир состоит из этого грохота, из этого жара, из этого рёва, и больше ничего нет, ни неба, ни земли, ни сосен, ни трассы, ни Нади, ни Стёпки.

Потом он открыл глаза. Там, на востоке, куда ушли ракеты, вспыхнуло. Не огнём, а чем-то большим, чем огонь, чем-то, что нельзя было назвать просто взрывом, потому что взрыв, это мгновение, а это продолжалось, нарастало, расползалось. Термобарические заряды превратили участок леса в ад. Воздух вспыхнул. Земля вспыхнула. Деревья, те, что ещё стояли, превратились в чёрные, обугленные палки, а потом и палки исчезли в слепящем, бело-оранжевом зареве. Ударная волна докатилась до позиций через несколько секунд, тугая, плотная, как стена воды, и Мелехин почувствовал, как она прошла сквозь него, сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости. Зубы звякнули, и в ушах зазвенело тонко и пронзительно.

«Твою мать».

— Есть накрытие! — крикнул Титов, не отрываясь от бинокля. — Горит! Всё горит!

Старшина тоже поднял бинокль. Там, где минуту назад был лес с ползущей по нему белёсой дрянью, теперь пылало огненное озеро. Термобарическая смесь выжгла кислород на огромной площади, и всё, что было внутри этого периметра, погибло, сгорело, испарилось. Масса горела. Она горела с шипением, с треском, выбрасывая вверх столбы вонючего, жёлтого дыма, и мужчина на секунду почувствовал облегчение, физическое, мышечное, как будто кто-то снял с его плеч мешок с песком.

Но потом, за стеной огня, за дымом, он увидел, что масса всё ещё двигается. Не там, где попали ракеты, а дальше. Левее. И правее тоже. Она обходила выжженный участок, обтекала его, как река обтекает камень, и продолжала ползти вперёд. Мелехин опустил бинокль, и посмотрел на Титова. Титов посмотрел на него, и оба поняли одно и то же, хотя ни один не произнёс этого вслух. Они не остановили её. Они только замедлили.

Над всем этим, над блокпостом, над бегущими людьми, над горящим посёлком, над батареей «Солнцепёков», которые снова готовились к залпу, висело солнце, безразличное и раскалённое. Оно светило одинаково ярко на живых и на мёртвых, на бегущих и на тех, кто уже не мог бежать, на солдат у блокпоста и на заражённых, которые выходили из леса бесконечной, молчаливой цепью. Оно светило на белый «Киа-Сид», который полз по трассе на запад, увозя семью от Байкала, от пляжа, от всего, чего они хотели от этого дня. Оно светило на мальчика, который сидел на асфальте и гладил кота по имени Барсик, и ждал маму, которая не придёт. Оно светило на медика, которая стягивала окровавленные перчатки и натягивала новые, и не позволяла себе думать о том, что это не закончится, что раненых будет больше, что её рук, её знаний, её силы не хватит.

И на востоке, за стеной дыма и огня, масса продолжала ползти. Медленно, неотвратимо, безразлично ко всему, что люди бросали ей навстречу, к пулям, к ракетам, к огню, к воде. Она ползла, и лес перед ней редел, земля под ней менялась, и мир, тот мир, который знали все эти люди, все эти солдаты, врачи, пожарные, семьи в машинах, дети с планшетами и коты на руках, этот мир сжимался, отступал, уменьшался с каждым метром, который она проходила. И никто ещё не знал, можно ли его отстоять.

7

Рассвет ещё не наступил, но ночь уже теряла свою силу. Над Байкалом висела тяжёлая, сизая предутренняя дымка, плотная и неподвижная. Вода совсем не отражала небо. Она лежала тёмным пятном, матовым, безжизненным, чем-то похожим на выжженное стекло, и только в самом центре, далеко от берега, где заканчивалась мелководная прибрежная зона и начинались настоящие байкальские глубины, едва заметно дрожала поверхность. Там находилась точка, которую в эфире теперь называли просто «Ноль».

На северном склоне, в трёх километрах от воды, развернули полевой командный пункт. Его составляли две большие брезентовые палатки с усиленными дугами из стального профиля, дизельный генератор в металлическом кожухе, который тихо тарахтел на холостых оборотах и давал ток на аппаратуру, антенны спутниковой связи на треногах, мобильный гидроакустический пост с кабельной катушкой и столы с мониторами, закрытые с ночи брезентом от конденсата. Воздух вокруг пах гарью, дизельным выхлопом и кислым, едва уловимым, что осталось после термобарических ударов. Этот запах въедался в одежду, в кожу,.

Орефьев стоял чуть в стороне от общей суеты, у кромки каменного уступа, и смотрел вниз, на берег. Его группа была сведена к охране периметра и резерву. Решения принимали другие люди, и его задача теперь сводилась к тому, чтобы наблюдать, докладывать и не мешать.

На складном металлическом столе под навесом лежала крупномасштабная карта акватории. Поверх неё была расстелена прозрачная полиэтиленовая плёнка с нанесёнными маркером кругами, обозначающими зоны контроля. В центре красным крестом отмечена точка «Ноль». От неё расходились концентрические зоны, подписанные мелким почерком с указанием дистанций в метрах.

Полковник Жарков стоял у стола, опёршись кулаками о край. Китель его был расстёгнут на верхних пуговицах, под глазами были видны синяки после бессонной ночи. Рядом с ним находился Воробьёв, неподвижный и немного задумчивый. Он не опирался на стол, а стоял чуть позади, с прямой спиной, держа руки в карманах, и смотрел на карту с таким видом, словно она была просто картиной на стене, а не оперативным документом, по которому через несколько минут предстояло принимать решения. Чуть поодаль стояли двое учёных в защитных костюмах с нашивками, на которых Орефьев смог прочитать только аббревиатуру, и офицер в форме со стороны Космических войск, которого майор видел впервые. На планшете офицера мерцала орбитальная схема с движущимися метками.

Герман прислушался к разговору у стола.

— Время до выхода самолёта? — спросил Жарков, не поднимая головы от карты.

— Семь минут до входа в район, — ответил офицер, сверившись с планшетом. — Борт, Ил-76МД-90А, идёт с северо-востока. Высота три тысячи пятьсот, скорость около двухсот восьмидесяти. Позывной «Аист-один».

— Репер?

— Гидроакустический буй «Ноль» работает устойчиво. Частота стабильна. Оператор на месте, готов.

За столом с аппаратурой сидел старший лейтенант связи. Наушники были плотно прижаты к ушам, а перед ним находился монитор с бегущими линиями акустического сигнала. Его пальцы двигались по клавишам ровно, без суеты, с методичностью человека, который делал это много раз и давно перестал нервничать. А иначе нельзя.

— Акустический канал чист, — объявил он спокойно. — Фоновый шум ниже вчерашнего уровня. Пульсация поверхности минимальная.

Один из учёных, тот, что ростом повыше, с залысиной и сползающими на нос очками в толстой оправе, наклонился ближе к монитору.

— Это после удара, — произнёс он тихо. — Термобарика прибила поверхностную активность. Но глубина вполне способна сохранять структуру. Нам неизвестно, на какой именно глубине происходит основная аккумуляция.

Воробьёв повернул голову к нему.

— Вы вчера говорили, что объект на дне не обычный метеорит. Поясните.

Учёный снял очки и неторопливо протёр стекло рукавом. Это была привычка, жест машинальный, не связанный с тем, нуждались ли стёкла в протирке.

— Космические службы передали данные по входу в атмосферу, — проговорил он, не торопясь. — Траектория не баллистическая. Угол захода слишком пологий и слишком точный. Скорость не соответствовала характеристикам обычного болида, тем более такого размера. Объект не дробился при прохождении плотных слоёв атмосферы, хотя должен был. И торможение перед входом в воду оказалось частичным. Не случайным замедлением от атмосферного сопротивления, а именно частичным. Как будто что-то внутри его контролировало.

— Что значит контролировало? — сухо спросил Жарков, решив уточнить.

Говорил он ровно, без эмоций, но Орефьев, знавший уже этот голос достаточно, понял, что полковника вопрос задел.

Учёный снова водрузил очки на нос, облизав губы.

— Мы не знаем точно. Объект может быть искусственным. Возможно, фрагментом какого-то аппарата. Возможно, автономным устройством. Не исключено, что функционирующим. Слово «спящий» здесь было бы технически некорректным, поскольку предполагает сознательное состояние покоя, но для общего понимания картины это слово подходит лучше других.

— Спящий, — повторил Жарков с интонацией, в которой смешалось что-то похожее на горькое веселье. — Он уже проснулся.

Орефьев слушал молча, не вмешиваясь. Он уже видел достаточно, и ему не требовались гипотезы, чтобы понимать масштаб. Всё, что он видел за прошедшие сутки, укладывалось в одну простую формулу: нечто попало в озеро, нечто изменяло всё вокруг себя, и это нечто было не камнем.

В эфире послышался голос пилота.

— «Купол», я «Аист-один». Вхожу в район. Высота три тысячи пятьсот. Готов к сбросу.

Жарков разогнулся и кивнул офицеру.

— Подтвердить координаты.

Офицер Космических войск ткнул пальцем в планшет.

— Сброс в точке «Ноль-один», удаление от центра тысяча восемьсот метров, азимут северо-восток. Баллистика рассчитана. Ветер учтён.

Полковник взял микрофон.

— «Аист-один», подтверждаю точку «Ноль-один». Работать по плану. После отделения, уход на север.

— Принял, «Купол». Выполняю.

Орефьев поднял бинокль. Высоко в сереющем небе появился тёмный силуэт. Ил-76 шёл ровно, без крена, без каких-либо манёвров. На фоне бледнеющего восточного горизонта он выглядел чёрным, почти нереальным, как вырезанная из картона фигура. Очень большой самолёт, но с такой высоты он казался маленьким и медленным.

Секунда. Две. Из хвостовой части самолёта отделился предмет. Прямоугольный контейнер с характерными пропорциями. Не грузовой мешок, а именно контейнер, с жёсткими стенками. Он пошёл вниз быстро, с ускорением, потом за ним раскрылись парашюты. Белые купола на сером фоне неба выглядели почти красиво, и совсем не вязались с тем, что было внизу.

— Есть отделение, — объявил оператор. — Время ноль-пять-ноль-четыре.

Контейнер снижался довольно медленно под куполами, постепенно смещаясь по ветру. Орефьев следил за ним в бинокль. Белые купола поочерёдно сворачивались, ступенями, и последний отстегнулся уже в метрах тридцати над водой. Контейнер вошёл в Байкал. Вода приняла его с тяжёлым плеском. Брызги поднялись на несколько метров, и поверхность озера в месте входа дрогнула. Но не так, как от обычного удара, а как-то иначе. Плёнка, которая ещё сохранялась на поверхности ближе к центру акватории, пошла мелкими сокращениями, как живая ткань, получившая укол. На мгновение показалось, что она пытается сомкнуться вокруг места входа.

— Вход в воду, — проговорил оператор, подтверждая. — Время ноль-пять-ноль-девять.

Контейнер исчез под поверхностью. Несколько секунд ничего не происходило, а потом на мониторе появилась первая отметка.

— Герметизация снята, — чуть громче произнёс оператор, глядя на экран. — Аппарат переведён на автономный режим. Контакт устойчивый.

Воробьёв сделал шаг к монитору.

— Скорость?

— Набирает. Десять узлов. Двенадцать. Идёт на погружение.

Орефьев перевёл бинокль с неба на воду. Точка входа слегка вспухла и опала. Жёлтый пар над центральной частью акватории никуда не делся, он по-прежнему висел неподвижным столбом. Плёнка вокруг места погружения начала пульсировать чаще и быстрее, как будто реагируя на присутствие чего-то нового.

— Он проходит поверхностный слой, — пробормотал учёный с очками, не отрываясь от монитора. — Если коагулянт начнёт работать на этой глубине, то мы увидим реакцию почти сразу.

— Если сработает, — произнёс Воробьёв без выражения.

Жарков ничего не сказал. Он стоял и смотрел на экран, и его лицо было совершенно непроницаемым.

Оператор продолжал докладывать тихо, ровно, почти монотонно, перечисляя цифры:

— Глубина двадцать метров. Сорок. Шестьдесят. Связь устойчивая. Шум в пределах нормы. Скорость снижения стабильна.

Один из учёных, второй, молчавший до этого, тихо переговаривался с офицером. Орефьев расслышал только фрагменты. Что-то про давление воды на глубине, про расчётный порог, про допуск корпуса. Видимо, они беспокоились о целостности аппарата.

— Восемьдесят метров. Сто. Сто двадцать. Боковой сонар включён.

На другом мониторе появилось изображение. Тёмное, зернистое, с трудом читаемое, но Орефьев разглядел на нём полосы слоёв воды и тёмное пятно в нижней части, неровное по форме.

— Фиксирую аномалию в подстилающем горизонте, — объявил оператор немного более оживлённо. — Полость на отметке сто восемьдесят пять, сто девяносто метров. Форма нерегулярная, диаметр порядка сорока метров. Это не природная структура. Стенки слишком ровные для трещинной аномалии.

«Здесь и ежу понятно, что не природная», — подумал Герман.

Учёный с очками повернулся к Жаркову.

— Это оно. Там должен находиться фрагмент объекта. Или то, что от него осталось после удара о дно.

— Понял, — коротко произнёс Жарков. — Оператор, продолжай.

— Глубина сто пятьдесят метров. Сто семьдесят. Скорость снизилась до пяти узлов. Аппарат переходит в режим финального спуска.

— Какое время до достижения цели? — спросил офицер.

— Ориентировочно три минуты. Может, четыре. Зависит от течений на глубине.

Жарков выпрямился, потёр ладонями лицо и посмотрел на Воробьёва. Тот стоял, не двигаясь, руки всё так же в карманах. Полковник чуть кивнул ему. Тот ответил тем же, молча.

— «Буран-один», — произнёс Жарков, не повышая голоса, не глядя на Орефьева, — вести визуальное наблюдение за поверхностью. Фиксировать всё.

Герман не ответил, потому что в этот момент оператор подал голос:

— Глубина сто восемьдесят. Приближаемся к зоне цели. Аномалия на боковом сонаре подтверждена. Дистанция до нижней границы пятнадцать метров.

— Готовность к запросу на подрыв? — спросил Жарков.

— Да. По программе, на глубине сто девяносто метров. Автоматическая инициация по сигналу контактного датчика или по командному импульсу.

— Запрос на командный импульс.

Полковник повернулся к Воробьёву.

— Ваше слово.

Мужчина вынул руки из карманов и сложил их перед собой. Помолчал секунды три, не больше, но Орефьеву эти три секунды показались долгими.

— Подтверждаю.

— Подтверждаю подрыв по командному импульсу, — бросил Жарков в микрофон. — Выполняйте.

Оператор коротко нажал что-то на панели.

— Есть команда. Программа принята. Три… два… один…

Ничего не произошло. По крайней мере, так казалось первые секунды. Не было никакой вспышки, которую можно было бы заметить с поверхности. Не было грохота. Не было того театрального взрыва, который приходит в голову, когда думаешь о подводном подрыве. Просто на мониторе оператора линия акустического сигнала резко дёрнулась вверх, потом вниз, и оборвалась.

— Детонация, — произнёс оператор тихо, как будто говорил сам себе.

Через секунду приборы показали скачок давления в придонном горизонте. Потом пошла волна, медленная по меркам взрывной гидродинамики, но ощутимая. Герман почувствовал, как под ногами едва заметно, но отчётливо дрогнула земля. Не поверхностная дрожь от работы генератора, а что-то, пришедшее из глубины, из-под воды, прокатившееся через породу и вышедшее наружу едва ощутимым вздрагиванием. Как далёкий гром, который слышишь не ухом, а чувствуешь телом.

— Сейсмика фиксирует импульс, — немедленно доложил офицер Космических войск, глядя в планшет. — Магнитуда ноль восемь.

На акустическом мониторе появилось искажение. Потом линия сигнала поползла вниз, к нулю.

— Давление в зоне цели нарастает. Сорок атмосфер. Пятьдесят. Шестьдесят. Сигнал от аппарата теряется.

Линия связи оборвалась. На мониторе осталась прямая.

— Потеря акустического канала, — произнёс оператор. — Время ноль-пять-двадцать-семь.

Тишина. Все, кто был под навесом, смотрели на воду или на мониторы, и никто ничего не говорил. Орефьев поднял бинокль и навёл его на центр акватории. Поверхность была тихой. Это длилось секунд пятнадцать, может, двадцать, он не считал.

Потом в центре озера, не там, куда вошёл контейнер, а именно там, где находилась точка «Ноль», поверхность пошла кругами. Не широкими, как от брошенного камня, а плотными, концентрическими, расходившимися точно от центра. После вода слегка просела, как будто её слегка втянуло вниз, и над образовавшейся впадиной поднялся воздух. Потом впадина медленно заполнилась, и поверхность выровнялась.

— Имплозия, — прошептал учёный с очками, и в его голосе прозвучало не облегчение, а нечто похожее на удивление, как будто он ожидал чего-то иного.

Через несколько секунд из центра поднялся мутный столб. Ил, пузырьки газа, тёмная взвесь, взбитая со дна давлением. Но жёлтого пара, который до этого стоял над точкой «Ноль» неподвижным столбом, не было. Просто мутная вода и пузыри.

— Давление схлопнуло полость, — ровно пояснил офицер. — Донные отложения обрушились. Засыпало структуру.

— Прекращение пульсаций? — спросил Жарков.

Оператор, снова взявшийся за наушники, помолчал несколько секунд, прислушиваясь.

— Низкочастотный фон упал значительно. Репер «Ноль» чистый. Пульсации на поверхности не фиксируются.

Орефьев смотрел в бинокль, как мутное пятно медленно расширяется, растворяясь в тёмной воде. Плёнка на поверхности в районе точки «Ноль» замерла. Потом медленно, неравномерно, она начала разрушаться по краям. Клочья разлетались, и под ними открывалась обычная байкальская вода, тёмная, глубокая, настоящая.

— Поверхностная плёнка распадается в центральном секторе, — произнёс он в рацию. — Активность снижается. Жёлтого пара нет.

— Принял, «Буран-один», — ответил штаб. — Продолжайте наблюдение.

Учёный с очками медленно выпрямился, сложил руки на груди и посмотрел на Жаркова.

— Это может быть стагнация, — сказал он осторожно. — Объект погребён под донными отложениями. Если коагулянт связал биологическую структуру вокруг него, распространение должно прекратиться. По крайней мере, из этой точки.

— По крайней мере, — повторил Воробьёв.

Жарков посмотрел на него.

— Вы в этом сомневаетесь?

Мужчина не ответил сразу. Он наблюдал, как мутное пятно на воде расходится и тает.

— Я в этом не уверен, — произнёс он наконец. — Это разные вещи.

Учёный решил уточнить свою мысль, видимо, почувствовав, что его слова были восприняты с излишним оптимизмом.

— Мы говорим о подавлении поверхностной активности. Это хорошо. Но объект находится на глубине около двухсот метров под слоем обрушившихся отложений. Его структура, если она сохранилась, не уничтожена. Мы её изолировали. Изоляция и уничтожение, это разные вещи.

— Насколько разные? — спросил Жарков, и в его голосе слышался оттенок усталости.

— Если изоляция устойчива, то принципиально разные. Если нет, то несущественно.

Жарков помолчал несколько секунд, глядя на карту.

— Мониторинг?

— Круглосуточный. Буй работает. Выставим дополнительные датчики вдоль периметра. Если будет восстановление активности, мы увидим признаки за несколько часов до появления на поверхности.

— Достаточно ли нескольких часов?

Учёный снова снял очки и протёр их.

— Нет, — ответил он просто.

Над восточным краем горизонта начала светлеть полоска неба. Серый переходил в бледно-голубой, и этот переход был медленным, почти незаметным, таким, каким бывает только настоящий рассвет над большой водой, без городских огней вокруг.

Жарков снял гарнитуру и положил на стол.

— Доклад в Москву. Объект в точке «Ноль» подвергнут глубинному воздействию. Детонация подтверждена. Поверхностная активность в секторе отсутствует. Акустический фон стабилен.

Он посмотрел на Воробьёва и добавил, но уже чуть тише:

— Пока.

Воробьёв кивнул.

— Пока.

Герман опустил бинокль и оглянулся на своих людей. Они стояли у машин внизу, у подножия склона, и с его позиции походили на маленькие фигурки. Медведев сидел на броне, опустив голову на руки. Жук с перебинтованным бедром стоял у переднего колеса и курил, не торопясь, глядя на воду. Серебряков, как обычно, занимался оружием, хотя стрелять уже было не в кого. Ахметов разговаривал с медиками у раскрытого борта санитарной машины. Они все выглядели так, как выглядят люди после ночи без сна и суток непрерывной работы. Устало, без лишних движений.

Орефьев поднял голову. Солнце показалось из-за хребта медленно, как будто не желая освещать то, что осталось внизу. Первые лучи легли на берег и сделали всё отчётливее, без скидок. Выжженная полоса, двести метров чёрного, мёртвого грунта. Скрученные жаром металлические столбы, похожие теперь на абстрактные скульптуры. Оплавленный асфальт с пузырями. Остатки заборов и кровли. Пепел, который смешался с влажной землёй и стал серой кашей. Там, где раньше находились дома, теперь ничего не было, кроме оснований стен и торчащей арматуры.

Вода у берега была мутной, густо окрашенной в серо-коричневый. На поверхности плавала мёртвая рыба. Белые брюха, повёрнутые к рассветному небу, сотни, может тысячи штук, байкальский омуль, сиг, хариус. От воды тянуло сероводородом, а также тяжёлым, органическим. Донные отложения после взрыва выбросило к поверхности, и всё это лежало теперь на виду. Орефьев смотрел на мёртвых рыб, и что-то внутри сжималось. Не от жалости, хотя была и жалость. Скорее, от понимания необратимости.

Голос оператора снова ожил.

— Фоновый шум стабилен. Изменений в акустическом спектре нет. Репер «Ноль» в норме.

— Хорошо, — произнёс Жарков, и это слово прозвучало без убеждённости.

Учёные заговорили снова, тихо, между собой, обращаясь друг к другу, а не к полковнику.

— Если траектория корректировалась, значит, была система наведения, — говорил один. — Система наведения предполагает источник команды. Либо это заложенная программа, автономная, либо это управление в реальном времени.

— Управление в реальном времени с какого расстояния? — отозвался второй.

Воробьёв услышал и повернул голову.

— Продолжайте.

— Мы проверяли данные радиолокации и инфракрасного наблюдения. В момент входа объекта в атмосферу не было никаких других объектов в зоне прямой видимости. Никакой материнской конструкции. Никакого ретранслятора. Либо управляющий источник настолько удалён, что задержка сигнала не позволяет говорить об управлении в реальном времени. Либо всё было запрограммировано заранее, без дистанционного контроля.

— Что это меняет? — спросил Жарков.

— Если это был автономный аппарат с заложенной программой, то мы имеем дело с устройством. Умным, возможно, но всё-таки устройством. Его можно остановить. Если управление велось извне, то всё усложняется.

Жарков смотрел на учёного несколько секунд.

— Вы лично склоняетесь к какому варианту?

— К первому, — произнёс учёный без особой уверенности. — Пока.

Это «пока» снова повисло в воздухе. Орефьев заметил, что Воробьёв при этом слове чуть поморщился.

Герман отошёл от стола и вернулся к краю уступа. Солнце поднималось, и свет становился ярче, острее. Он снова поднял бинокль. В акватории, там, где была точка «Ноль», вода оставалась чуть темнее, чем вокруг. Это могло быть иловым выбросом, а могло быть чем-то ещё. С поверхности не определишь.

Рация зашипела.

— «Буран-один», я «Гранит». Подтвердите визуальный статус акватории.

Герман нажал тангенту.

— «Буран-один». Поверхность спокойна. Пульсаций нет. Жёлтый пар в точке «Ноль» отсутствует. Периферийная плёнка распадается. Вторичных выбросов не наблюдаю.

Пауза.

— Добавь, что мониторинг продолжается, — произнёс Жарков, не оборачиваясь.

— Мониторинг продолжается, — послушно повторил Орефьев в рацию.

— Принято, «Буран-один». Конец связи.

Герман опустил рацию и поднял голову. Солнце уже полностью вышло над хребтом. Его луч скользнул по воде и ударил в глаза, резкий и неожиданный. Орефьев прикрылся ладонью, потом снова посмотрел на Байкал. Озеро выглядело почти мирным. Почти.

Снизу донёсся голос. Медведев что-то говорил Жуку, и тот качал головой. Потом лейтенант посмотрел наверх и увидел Орефьева. Ничего не сказал, а просто посмотрел, кивнул. Герман кивнул в ответ.

Воробьёв подошёл к нему. Он достал пачку сигарет, вынул одну, прикурил, сделал затяжку и выдохнул дым в сторону. Потом взглянул на озеро.

— Что вы думаете? — спросил он негромко.

Орефьев не торопился с ответом. Он вспомнил пляж в Сахюрте, крики, белые глаза, выжженный берег, удар под землёй. Вспомнил лицо Бакшеева в момент падения и лицо Ахметова, когда тот убрал руки от раны.

— Думаю, что мы сделали то, что могли сделать, — произнёс он наконец. — Остановили счёт.

Воробьёв сделал ещё одну затяжку.

— Вы верите, что это надолго?

Герман помолчал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я не учёный. Я умею удерживать позицию. Но позиции не держат вечно. Их либо снимают по приказу, либо теряют.

Воробьёв чуть повернул голову.

— Значит, вы не считаете это победой.

— Нет.

— А чем считаете?

Герман смотрел на тёмное пятно в центре акватории, на мёртвых рыб у берега, на выжженную полосу, которая теперь делила берег надвое.

— Считаю, что мы выиграли время, — произнёс он. — И заплатили за него озером.

Воробьёв не ответил. Он докурил, уронил окурок на камень, придавил носком. Потом развернулся и пошёл обратно к столу, где Жарков уже диктовал что-то в микрофон, и оператор сидел в наушниках. Спокойные линии сигнала бежали по мониторам.

Орефьев остался стоять у края уступа. Снизу снова послышался голос Дроздова, сердитый, привычный. Что-то про боекомплект. Потом голос Ахметова, ровный и спокойный. Потом тишина.

Он посмотрел на восток, туда, где солнце уже поднялось достаточно высоко и заливало хребет ласковым утренним светом. Где-то там, за хребтом, в Иркутске, просыпались люди, которые ещё не знали. Или уже знали что-то, по слухам, по обрывкам новостей, по закрытым группам в мессенджерах, где гуляли расплывчатые видео и путаные тексты. Но полностью, во всей полноте, не знал никто, кроме тех, кто был здесь.

Рация зашипела снова, и голос штаба попросил подтвердить координаты ближайшего поста наблюдения. Орефьев ответил, назвал цифры, выслушал подтверждение. Потом убрал рацию.

Байкал лежал внизу, огромный и тёмный, и на его поверхности не было уже ни плёнки, ни жёлтого пара, ни тех белёсых разводов, что ещё несколько часов назад ползли от берега к берегу. Только мутная полоса у кромки воды и мёртвая рыба, которая покачивалась на мелких волнах с видом полного равнодушия к тому, что с ней случилось.

Наблюдение продолжалось.

8

По улице летел тополиный пух, оседая на одежде, на волосах, ложась сантиметровым слоем у бордюров. Герман шёл по тротуару, не торопясь, сунув руки в карманы камуфляжных брюк. Он свернул с проспекта в переулок, где было тише и где старые пятиэтажки давали тень, и остановился у витрины.

Вывеска над дверью гласила: «Студия красоты Елена». Буквы золотые, на чёрном фоне, одна «н» чуть съехала вниз. За стеклом виднелись кресла, зеркала, полочки с флаконами.

Орефьев задумчиво провёл ладонью по голове. Волосы уже отросли. Он не стригся давно. Не до того как-то было. Особенно в последнее время. Поэтому, поколебавшись секунду, мужчина толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло лаком для волос, а также цветочным, приторным. Кондиционер гнал холодный воздух из-под потолка. За стойкой сидела девушка-администратор, молоденькая, с длинными наращёнными ресницами и телефоном в руках. Она подняла глаза, окинула его взглядом, задержавшись на камуфляже и берцах, и натянула профессиональную улыбку.

— Добрый день. Подстричься?

— Да.

— Одну секунду.

Она повернулась к двери подсобки.

— Наташ, выйди! Мужчина на стрижку!

Из подсобки донёсся стук, потом щёлкнул замок, и в зал вышла женщина. Ей было около тридцати двух, может, чуть больше. Невысокая, с собранными в хвост русыми волосами, в синем халате, под которым виднелась часть розовой футболки.

Парикмахер кивнула Герману на кресло.

— Присаживайтесь.

Он сел. Кресло мягко качнулось под его весом. Наталья накинула ему на плечи чёрную накидку, застегнула липучку на шее. Пальцы у неё оказались прохладные.

— Как стрижём?

— Под ноль.

Она чуть приподняла брови.

— Совсем?

— Совсем.

Наталья потянулась к полке, взяла машинку, щёлкнула, снимая насадку. Машинка загудела ровно, почти успокаивающе. Орефьев закрыл глаза на секунду, потом открыл и посмотрел в зеркало.

В отражении он разглядывал её лицо. Щёки и нос покрывала неровная краснота, кожа на скулах шелушилась, а лоб, там, где начинались волосы, выглядел так, будто его ошпарили кипятком и он только-только начал заживать.

— Неудачный отдых в Египте? — спросил он, кивнув на её отражение.

Наталья посмотрела на него в зеркало. Её рука с машинкой замерла на мгновение.

— Нет, — ответила она коротко. — Не в Египте.

Она провела машинкой от лба к затылку, и первая полоса волос упала на накидку.

— Я на Байкале была. С сыном. Когда упала эта штука.

Машинка продолжала равномерно гудеть. Наталья вела её ровными, привычными движениями, но голос чуть изменился, стал суше.

— Горячая вода с неба полетела. Или пар. Обожгла лицо, руки. Сын тоже обжёгся. Мы в машину успели сесть и уехать. До всего остального.

Она сделала паузу.

— Повезло.

Герман перестал улыбаться. Он смотрел на её отражение, на эти красные пятна, на шелушащуюся кожу, и перед глазами вспыхнула картинка, которую он гнал из головы уже несколько дней. Пляж. Тела. Белые глаза. Девушка в рваном сарафане с оскалившимися зубами.

— Да, повезло, — согласился он. — Действительно повезло.

Наталья вела машинку по его виску, аккуратно обходя ухо. Мелкие волоски сыпались на плечи и на пол, и тихое жужжание заполняло пространство между ними, заменяя слова, которые ни один из них не хотел произносить.

Она скосила глаза на его камуфляж. На шеврон на левом плече, на запылённые берцы.

— Вы там были?

Герман не ответил сразу.

— В новостях много военных показывали, — добавила она, проводя машинкой по затылку. — Техника, вертолёты. Говорили, что даже спецназ работал.

Он неопределённо хмыкнул, качнув головой, и Наталья тут же положила мягко ладонь ему на макушку.

— Не двигайтесь.

— Извините.

Она продолжила стричь.

В углу салона, на кронштейне, висел телевизор. Экран светился голубоватым, звук стоял негромко, и до этого момента Герман не обращал на него внимания. Но сейчас знакомые слова зацепили ухо, и он повернул голову, забыв о предупреждении парикмахера.

На экране появилось лицо диктора. Женщина средних лет, с аккуратной укладкой и выражением сдержанной серьёзности, которое бывает у людей, привыкших читать плохие новости профессиональным голосом.

«… по уточнённым данным Министерства здравоохранения, число погибших в результате событий на озере Байкал превысило восемьсот человек. Данные продолжают уточняться. Более трёхсот пострадавших, подвергшихся воздействию неустановленного биологического агента, находятся в состоянии комы в медицинских учреждениях Иркутской области и Бурятии. Медики отмечают, что после уничтожения биомассы, как её назвали специалисты, состояние заражённых резко изменилось. Агрессивное поведение прекратилось, пациенты утратили сознание и не реагируют на внешние раздражители. Врачи делают всё возможное для стабилизации их состояния…»

Машинка в руке Натальи замолчала. Она тоже смотрела на экран.

«… въезд в прибрежную зону озера Байкал закрыт. На всех подъездных дорогах установлены блокпосты. Режим чрезвычайной ситуации федерального значения продлён на неопределённый срок. Группы учёных из Российской академии наук и специалисты Министерства обороны проводят отбор проб воды, грунта и донных отложений. По предварительным данным, активность в зоне так называемой точки »Ноль« снизилась до фоновых значений, однако зона остаётся закрытой для любого доступа…»

Наталья нажала кнопку на машинке. Жужжание возобновилось. Она снова провела по его голове, но медленнее, чем раньше, и рука её едва заметно подрагивала.

Герман молчал. На экране сменился сюжет. Корреспондент стоял на фоне бетонных блоков, за которыми виднелись военные грузовики. Камера скользнула по колючей проволоке, по солдатам в масках, по знаку «Проезд запрещён».

Женщина выключила машинку, взяла щётку и стряхнула волосы с его шеи и плеч. Мелкие колючие обрезки посыпались на пол.

За окном салона проехал городской автобус. Синий, с рекламой на борту. Яркие буквы и фотография прозрачной воды, зелёных сопок, белого катера. «Отдых на Байкале. Незабываемые впечатления. Бронируйте сейчас».

Автобус остановился на остановке прямо напротив витрины. Двери открылись, вышли двое, зашла женщина с сумками. Двери закрылись.

Герман смотрел на рекламу. Наталья тоже.

Автобус тронулся и уехал, оставив после себя облачко выхлопа, которое медленно растворилось в тёплом воздухе.

Наталья сняла с него накидку, встряхнула, повесила на крючок. Орефьев провёл ладонью по голове. Гладко. Почти ничего не осталось, и лишь только лёгкая щетина под пальцами.

Он посмотрел на себя в зеркало. Лицо осунувшееся, вид не очень. Хотя глаза уже не красные от недосыпа, как это было в первые дни.

Наталья стояла рядом, чистя щёточкой машинку, ожидая, пока он поднимется.

Герман встал, одёрнул куртку. Полез в карман за деньгами, положил купюру. Администратор за стойкой взяла деньги, пробила чек и протянула ему сдачу.

Мужчина уже развернулся к двери, когда внезапно остановился.

— Наталья, — произнёс он её имя, прочитав на бейджике. — А вы во сколько заканчиваете?

Она посмотрела на него. Глаза у неё были светло-карие, и в них мелькнуло что-то. Может, настороженность или удивление, или и то и другое.

— А с какой целью интересуетесь?

Герман пожал плечами. Жест получился неловкий, совсем не командирский.

— Просто хотел проводить. Посидеть где-нибудь, если вы свободны, конечно.

Женщина молчала. Секунду. Две. Три. Администратор за стойкой опустила глаза в телефон, делая вид, что не слушает.

Наталья чуть наклонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом краешек её губ дрогнул.

— Почему бы и нет. В восемь.

Герман кивнул.

— Значит, до восьми?

— До восьми, — подтвердила она.

Он улыбнулся. Быстро, почти незаметно, и от этой улыбки его лицо изменилось, стало моложе на несколько лет.

— До восьми, — повторил он и вышел из салона.

Дверь закрылась за ним с мягким стуком. Колокольчик над притолокой звякнул.

Наталья стояла у своего кресла и смотрела сквозь витрину, как он идёт по тротуару. Прямая спина, широкие плечи, размеренный шаг. Солнце било ему в затылок, и обритая голова блестела.

Мужчина дошёл до перекрёстка, повернул за угол и исчез. Наталья опустила взгляд на пол. Мелкие русые волоски лежали вокруг кресла, как опавшая хвоя. Она взяла веник и начала сметать их в совок, привычными, механическими движениями, и на её лице, всё ещё покрасневшем, всё ещё шелушащемся, держалась полуулыбка, лёгкая, едва заметная, первая за эти дни.