Запах мандаринов

В моем детстве запах счастья имел очень определенный запах – запах мандаринов. Их было немного в этих огромных сказочно красивых подарках, которые я получал вместе с другими детьми в Доме офицеров, и дарили подарки детям настоящий Дед Мороз – огромный с большим мешком для подарков – и Снегурочка настоящая. По-другому мы, дети, их не воспринимали – они были настоящими, по-иному не могло и быть среди этого огромного зала рядом с огромной елкой, наряженной в игрушки, и эти взрослые люди также были рядом с нами, детьми, счастливы, и танцевали в хороводе, позабыв о быте, о неурядицах, как дети. Это был такой настоящий праздник. А дома были эти прекрасные подарки, и в них как маленькие солнышки – мандарины, – и пахли они свежо и вкусно. И казалось, что существует этот сказочный подарочный мир, помимо этой комнаты, в которой я находился, и придет время, и я войду в этот сказочный мир, и много будет мандаринов… Мандаринов действительно много… Но сказочный мир я так и не нашел. И может, оттого с такой восторженностью вспоминаю те новогодние давние дни, те подарки, тот огромный зал, тех детей из хоровода, того Деда Мороза и Снегурочку, тех людей взрослых, которые старались помочь нам испытать счастье – видимо, уже понимая, что счастье – это самое важное для человека в жизни его.

Фока

Дружелюбность не всегда предполагает искренность.

Дружелюбность вместе с простотой – это такая смесь человеческого характера, которая предполагает по крайней мере счастливое житие-бытие.

Но когда что-то не случается в судьбе, когда что-то ломается ненароком, кто даст гарантию счастливой жизни?

У Фоки что-то не сложилось в жизни, хотя по характеру был он человеком незлобивым. Но, как оказалось, для счастья этого мало…

Сидел в зонах он несколько сроков, и все по какой-то «мелочевке», но там его степенность и надежность были сразу заметны для зэков, и пользовался он среди них заслуженным уважением.

Болезнь лишила полноценной жизни на воле Фоку как-то неожиданно… Стали отказывать ноги, и зрение упало. Завершение жизни было для него безрадостным и не таило в себе никаких больше перспектив. И вот как-то брел он по улице, выстукивая палочкой впереди себя – асфальт казался не добрым другом, а скорее врагом, и попадавшиеся навстречу ему люди почти не мешали исследовать эту дорогу.

Они действительно для Фоки уже не имели никакого значения.

Ибо он понимал, что в его жизни – жизни инвалида – они не имеют даже шанса помочь ему.

И потому шел мимо них Фока равнодушно, почти не обращая внимания на их реакцию на него – полуслепого человека.

Он помнил себя иным.

Сильным человеком, уверенным себе, и где-то в глубине его сознания жила эта вера в себя, несмотря на его физический недуг.

Он еще рассчитывал там, в глубине души, что Бог в ответ на его молитвы и раскаяние о прошлом даст ему шанс вернуться к нормальной жизни.

Вот, может, поэтому он ежедневно вышагивал по этой городской аллее. Вышагивал он, точно заведенный на отмеренное Богом время механизм, человек-механизм, именно так он себя воспринимал.

Пенсии по инвалидности хватало на его скромное проживание. Фока был непритязательным. Жил он сейчас у приятеля, вот уже несколько недель – приехал из дома инвалидов.

Надо было в этом районном городе переоформить документы, дающие ему право получать свой хлеб инвалида от государства.

Город ему понравился.

Был он чистеньким, ухоженным в центре, и именно сюда приходил гулять Фока.

Если, конечно, можно назвать «гулянием» вот эти его прогулки с палочкой, как бы извещающей окружающий мир о его незавидном состоянии здоровья.

Впрочем, и без палочки, которой он обстукивал тротуар, было это очень заметно.

Шел он по асфальту, точно по воде, дно в этом затоне, по которому он брел, должно было бы быть каменистым – каждый шаг шаркающей его походки, казалось, делал инвалид с осторожностью минера, идущего по опасному полю.

Низенький Фока, впрочем, радовался каждому шагу – было время, когда болезнь позвоночника не давала ему даже этой возможности, но, видимо, сила жизни у Фоки была необыкновенной – зоны закалили его характер и дали полезную привычку терпеть. Терпеть.

Это стало для него сейчас смыслом жизни.

Видеть людей ему было приятно, несмотря на плохое зрение.

Видеть жизнь на воле…

Радость от этого может понять только бывший зэк.

Эти два человека – мужчина и женщина – подтянутые, загорелые тем южным золотистым загаром, который сразу отличает отдохнувших людей от остальных, шли навстречу ему, о чем-то беседуя, увлеченные общением.

Но что-то подсказало инвалиду, какое-то подсознательное чувство, какое бывает у настрадавшихся людей, что мужчина – его знакомый.

Они прошли совсем рядом.

Фока терпеливо стоял, точно ожидая какого-то оклика, на тротуаре – и точно, мужчина, пройдя несколько шагов мимо Фоки, тоже остановился, посмотрел на молчаливого инвалида, и неторопливо подошел к нему, оставив женщину в одиночестве, знаком попросив ее подождать.

Он пристально глядел на полуслепого человека, с палочкой в руке:

– Мужчина, вас не Сергей величают?

Фока отрицательно покачал головой.

Мужчина ушел к своей красивой спутнице, они прошли несколько метров, мужчина снова остановился, поглядел на несуразного инвалида, казалось, что-то мешало ему идти дальше.

И он вернулся к стоявшему неподвижно, точно прикованному к этому месту, инвалиду.

Очень внимательно он снова поглядел на него, точно стараясь влезть в свою память – столько лет прошло!

Зона строгого режима.

Локальный сектор.

И его земляк, всегда спокойный, спокойный какой-то уверенностью бывалого арестанта.

– Здорово, братан!

Фока стоял неподвижно, точно о чем-то внутренне размышляя, стоял и смотрел пристально в даль аллеи.

– Серега, может, помощь моя нужна?– спросил негромко мужчина.

Помощь, нужна ли была она сейчас инвалиду Фоке?

Только, может, от Бога?

И он, повинуясь какому-то стройному своему образу мыслей, известному только ему, выстраданному строю мыслей, тихо сказал:

– Вы ошиблись.

Мужчина все так же пристально глядел на инвалида, он, кажется, начал понимать, что тот живет в каком-то своем мире, куда доступ есть, но он очень маленький, этот доступ, и не для всех…

– Ладно, – сказал тихо мужчина, и добавил: – Извините. Выздоравливайте.

– Спасибо! – неожиданно искренне ответил Фока, и эта благодарность отразилась на его равнодушном бледном лице, похожем на маску, едва заметным движением тонких губ, может, это означало для Фоки добрую улыбку…

Эта неожиданная встреча взволновала инвалида.

Он совсем было забыл ту жесткость, ту усталость.

И вот этот человек, чье лицо ему было безусловно знакомо, как бы вернул его в прошлое.

«Почему я не поговорил с ним?» – думал Фока.

И то, что он сейчас в незавидном положении, говорило ему, что он вроде бы поступил правильно.

Пришел его приятель домой. Фока поначалу не стал рассказывать о неожиданной встрече. Поговорили они о ценах в магазинах.

Приятель, зная интерес Фоки к чаю, заварил крепкого чаю.

Это не был чифир, но аромат чая и его терпкий вкус взбодрили Фоку.

Приятель его не задавал никаких лишних вопросов, был он вообще сдержанным человеком.

Фока, приободренный чаем, сам заговорил:

– Всегда так. Неожиданно происходят встречи, а я тихарюсь, не хочу, чтобы люди забивали голову моими хлопотами…

Фока разговорился, и припомнил зону, и рассказал о сегодняшней встрече на аллее в городе.

– Так почему не стал-то с ним говорить, Серега? Сам же говоришь, человек из братвы? – спросил приятель, отпивая сладкий чай из эмалированной белой большой кружки с алой нарисованной малиной на ее боку.

– Стыдно мне стало за сегодняшнее свое положение.

Они помолчали.

– Ты чаек-то пей, а то стынет, – вежливо как-то сказал приятель Фоки, отчего-то грустно качнув при этом седой своей головой.

В тот вечер то ли было выпито много чаю, то ли что-то подспудное подняла в сознании Фоки неожиданная встреча на аллее с кем-то из тех, кто знал его иным, – как бы то ни было, но заснул инвалид поздно.

И спал как-то тревожно, то слышался ему во сне лай овчарки…

То видел Фока в тревожном своем сне зону, в которой отбывал свой последний небольшой срок. Мнились ему в этом сне ровные локальные сектора, пустынные, продуваемые ветрами.

И лишь, видимо, под утро утомленное сознание пожалело инвалида.

Ему приснилась удивительная лесная дорога.

И это была не тяжкая дорога к лесоповалу, к лесной бирже, жестокая, утомительная для зэка, а это была дорога по летнему лесу, и рядом с ним шли его родные люди: жена и сын.

И шли они дружной троицей по этой дороге, которая была в обрамлении высоких елей и стройных берез.

И молчаливо было в лесу.

И такое раскаяние, и такое желание простить всех было у спящего Фоки!

Что, проснувшись в тишине ночной комнаты, он слезно просил прощение и у жены, и у сына, который рос без него.

И жуткая, и в то же время правдивая картина его жизни предстала перед ним, и он уже не молил Бога о смягчении своей участи, а даже корил Бога, что Он был к нему милосерден!

И снова заснул Фока вот в этом жутком состоянии самобичевания, и не желал себе он пощады.

Такое бывает у человека, когда он дошел до дна, и только почувствовав это дно, резко толкается ногами вверх.

И всплывает к Божьему свету.

Он проснулся, привычно ожидая боли в спине.

И уже не боясь ее, даже желая этой боли, он распрямился.

И не понял вначале ничего.

Он распрямился, будто кто-то всемогущий за его раскаяние и желание всех простить снял эту его страшную изматывающую боль.

Он распрямился.

И стоял, как изваяние, боясь даже шелохнуться.

Боясь, что привычная боль, такая ему привычная боль, возвратится вдруг к нему. Возвратится, как полноценная хозяйка его несчастной жизни.

Но боли не было!

И он стоял прямо…

В кабинете у врача, Фока тоже стоял прямо и спокойно слушал рассуждения молодого врача о том, что ему очень повезло и что болезнь его, так сказать, смягчилась.

И врач, худенький, бледный, в очках, то читал историю болезни Фоки, то, поправляя свои маленькие золотистые очки, глядел пристально на инвалида, точно еще не веря своим глазам – врач глядел на прямо стоящего человека, который должен был стоять согнутым!..

Фока смотрел при этом куда-то за окно врачебного кабинета, там – на летней улице – весело чирикали о чем-то своем воробьи…

Фока был счастлив и уже в мыслях сочинял письмо жене, от которой ушел несколько лет назад.

Не желал ей быть обузой – так он себя тогда убеждал?

Или тогда он был побежденным человеком, а сегодня он другой? Сильный человек, каким был когда-то прежде…

То ли сон, то ли неожиданная встреча с бывшим зэком, не отвернувшимся от него, инвалида, и желающим ему помочь, то ли раскаяние, то ли судьба…

Фока не знал точного ответа на это свое преображение – он только знал, что он стал снова сильным…

Он точно знал: что-то победил в себе и это только первая его победа.

И она его радовала…

 
Снегирь на красной рябине

С годами что-то происходит с людьми – они не могут так уже радоваться, как в детстве. Мир точно закрывается перед ними. Эта мысль приходила к Колесову не раз и всегда вызывала в нем недоумение. Лица людей, хмурые, встревоженные, точно время запечатлело на них все внутренние страхи, боли, сомнения, эти лица совсем не могут открыто улыбаться, и лишь изредка мелькнет добрая улыбка на лице человека, и вот тогда в ответ улыбнется и самый чёрствый человек, точно и его в этот миг коснется доброе крыло ангела – его покровителя, и человеку становится очень интересно видеть этот мир, очень интересно жить в этом мире, несмотря ни на что.

Этап в этот раз из местного КПЗ, с его немногими камерами для подследственных, на тюрьму был небольшим. Несколько мужчин, среди них был и Колесов, две женщины и девушка – в какой-то не по росту ее большой телогрейке, усталая, но с такой добродушной улыбкой, иногда проскальзывающей на юном лице, что даже прапорщики-охранники были по отношению к ней достаточно вежливы и не хохмили, точно и им было жалко ее – жалко по-человечески. После всех необходимых процедур вывели отправляемых на этап людей под охраной на внутренний двор отделения милиции. Было морозное утро. Одинокая рябина, невесть откуда взявшаяся здесь среди асфальта, припорошенного белоснежным покрывалом – снежок выпал ночью, – была в замерзших красных гроздьях своих ягод. Колесов мельком поглядел на рябину, ежась от зимней прохлады.

– Гляди-ка, снегирь на рябине! – вдруг произнесла этапируемая девушка, и голос этот свежий и чистый был так неожидан среди напряженной тишины подготовки к этапу. И впрямь на рябину прилетел нахохлившийся с красной грудкой крупный снегирь и, не обращая внимания на людей, принялся есть примороженные алые ягоды рябины. И было в этой мирной картине столько необычайно важной для людей красоты, что невольно все они замерли, присматриваясь к снегирю – как к вестнику морозной зимы.

Но вот коренастый прапорщик, поправив свою шинель, точно очнувшись от какого-то наваждения, зычно скомандовал:

– Постройтесь по одному!

Ждали автозак, опаздывавший из гаража. Тихо смотрели на низкое без облачка небо – и только иногда приглядывались арестованные к снегирю, точно не желая спугнуть его своими мрачными мыслями об этапе, о следственном изоляторе, о предстоящем суде, о сломанных судьбах своих. Притихла даже милая этапница в большой телогрейке и не улыбалась уже, тоже думая о предстоящих трудностях – на этап она уходила из КПЗ в первый раз.

А снегирь на рябине все лакомился подмороженными ее ягодами.

 
Две реки

Сон этот был настолько явственным, настолько красочным, что, проснувшись, Колесов еще долго осмысливал его – а видел он в своем сне две реки, и стоит он между ними, и в одной реке вода светлая, родниковая, а в другой реке – черная… И эти две реки, как мысли его: светлая река – это мысли о творчестве, о семье, о жизни радостной, а черная река – это завистливые мысли, корыстные… И в сне своем видел Колесов, что тянет его выпить воды из черной реки и сулит это богатство и негу, а вода из другой реки, чистая вода, хоть и притягивает к себе своей чистотой, да только сулит испытания, сулит переживания, сулит трудную жизнь, хотя и счастливую… И вот выбор был за ним – за Колесовым, и почерпнул он, торопясь, воды из реки, той, в которой вода грязная, и на вкус эта вода была отвратительная, но как-то сразу стало беззаботно, стало уверенно жить… И, только превозмогая вот это довольство обманное, напился он, Колесов, воды из реки иной – вода была родниковая, своим холодом даже обжигающая, и стало жить тяжелее, стало больше забот, но и прибавилось любви к жизни… И проснувшись, лежа в тишине комнаты, думал Колесов об этом своем сне, и решил он для себя сейчас, что правильно он поступил в своем сне, что выбрал путь в жизни вот такой – с чистой водой, путь тяжелый…

А еще думалось об этом утре с какой-то надеждой. Думалось с радостью. А ведь без радости как прожить…