Туда, где он

    
     Туда-туда, где гранитная набережная вдруг делает крутой поворот и убегает в сторону от Невы. И дальше-дальше, вслед за изгибом дороги, туда, где в зеркале двух обнявшихся нежно каналов отражаются   реликтовые скалы Новой Голландии. И дальше, на Пряжку, туда, где вдоль фасадов в желтом фонарном свете его беспокойная, гордая тень до сих пор будто бы мечется по вечерам и ворожит в забытьи:             

О, я хочу безумно жить.
Всё сущее – увековечить.
Безличное – вочеловечить.
Несбывшееся – воплотить…               
 
     И ещё дальше, к покатому берегу Пряжки, у которого страшной зимой девятнадцатого года он разломал на дрова вросший в лёд речной барк, чтобы обогреть нетопленую стылую квартиру, в которой замерзали жена и мать. Ту самую квартиру, в которую он в час заката стремился "…с белой площади Сената уходя в ночную тьму…" Туда, где мостовые будто продолжают отсчитывать ритм его размеренных шагов. Где окна домов на Пряжке по-прежнему отражают то ли петербургское небо, то ли взгляд его серых глаз, а отполированная медная ручка входной двери хранит тепло его прикосновения. Где витрины магазинов на Офицерской без труда припомнят его приветственный жест с приподнятой шляпой в руке.

     Туда, в ту квартиру, по ступеням парадной лестницы которой поднималось за напутственным словом череда поэтов, о времени жизни которых теперь говорят: «Серебряный век». Именно здесь он вел безмолвные беседы о тайной свободе с тем, кого в лицейские голы друзья называли «французом». Отсюда, из этой квартиры, он уходил в свои безумства, «… в метель, во мрак и в пустоту…»
     По этой улице он проплыл лицом в небо на плечах плачущих товарищей в свой последний земной путь… Его несли на руках от Пряжки до Смоленского кладбища. Он плыл в усыпанном цветами гробу, точно в лодке… В толпе поклонников и поклонниц… Вниз по Офицерской, мимо кирхи и синагоги, мимо обгорелых стен сожженного в лихие октябрьские дни Литовского замка, мимо Мариинского театра…  Всё, всё помнят эти улицы, всё помнят эти стены, всё помнит этот город.
 
     Туда-туда, наверх, где над городом в петербургском сером небе витает теперь его душа, одинокая и страдающая за всех нас, оставшихся на земле. Ноябрьский серый дождь – это его слёзы по нам. Да, несомненно, это он, это его сдержанность, его отстранённость, его холодность.

     Жизнь и сейчас трудна, как никогда. Но, так же трудна она была всегда, во все времена, по крайней мере, в России. На фоне этой тяжести всегда есть кто-то, кто пытается смягчить людские страдания. Всегда есть тот, кто эту общую тяжесть в одиночку пытается взвалить на свои плечи. И погибает под этой тяжестью. Но всё же успевает сообщить всем, растолковать, выкрикнуть, что мы ошибались, что жизнь не так тяжела, как кажется, что в будущем нам всем обязательно будет легче. Этот «кто-то» - он, имя которому – ПОЭТ, чьё слова по-прежнему продолжают завораживать сердца:     
 
 …Пусть душит жизни сон тяжеелый,
пусть задыхаюсь в этом сне.
Быть может, юноша весёлыё
 в грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство - разве это
сокрытый двигатель его?
Он весь - дитя добра и света,
он весь - свободы торжество!