Петух

История эта случилась в лихие девяностые. В начале или в конце — не уточнял.
Мне её рассказал в дороге водитель фуры. Сидел я рядом с ним, слушал его, глядя в окно на поля и леса, да всё думал: «Ну и фантазия у людей. Особенно если травку они курят». А то, что водила дунул косячок — я ни чуть не сомневался: красноватые глаза, слегка протяжная речь, да и история из разряда уж очень не обычных и странных.
Почему он начал мне её рассказывать? Да я сам попросил. Сказал, что пишу страшные истории, хотел бы написать книгу.
— Писатель, значит...
Я утвердительно кивнул.
Водила отнёсся к просьбе с пониманием. Язык у него развязался, дорога была длинная, заняться особо было нечем, кроме как разговаривать, ну и поведал он мне вот что.
Был такой случай в его селе.
Жила там семья. Обычная. Мужик вкалывал каменщиком, подшабашивал таксистом. Жена работала учительницей. Звали мужика Николаем, жену — Мариной.
А по соседству, забор к забору, жил старый дед. Прокопыч.
Этот Прокопыч отсидел в лагере пятнадцать лет. Во время войны служил у немцев полицаем, расстреливал партизан. Скрывался, но свои же и сдали. Хотели вышку, но за слёзное раскаяние дали срок. Отсидев, вернулся в ту же деревню. Люди не простили. Так и жил один.
Хозяйство обычное, но был у него огромный чёрный петух. Птица доходила мужчине до пояса. Насмерть заклевал собаку, залезшую во двор.
Скорее всего, попал бы в кастрюлю, но между Николаем и Прокопычем случилась ссора из-за земли. Старый полицай схватился за сердце и упал во дворе. Девяносто лет — сердце не выдержало.
Когда старик умер, Марина, пока власти решали судьбу хозяйства, кормила его скотину через забор.
И однажды услышала из сарая голос:
— Выклюю ему глаза!
Николай пошел проверить. Тишина, закрытые ставни. Он уже уходил, когда увидел в щели между досок красный глаз. Огромный. Разумный. Так смотрят, когда хотят сожрать.
— Но я тебе не червяк! — крикнул мужчина.
Глаз исчез. Солнце ушло за тучи, стало холодно.
Ночью это случилось.
Сквозь сон Марина услышала хлопанье крыльев. Чёрный демон перелетел через забор. При свете луны она видела, как тварь зашла в комнату. Старческий голос проговорил:
— Отда-а-ай мне сво-и-и-и глаза-а-а-а!!!!
Петух ударил клювом Николаю в глаз. Ударил второй раз. Сквозь стоны было слышно, как великан глотает плоть, а затем прыгнул к двери…

— Стой, стой, — остановил я водилу. — Такого не бывает.
Он пожал плечами, сбавляя скорость перед поворотом:
— Понятное дело — не бывает. Но так страшнее, а?
Он засмеялся, увидев, как я вздрогнул, и резко схватил меня за руку.
Через десять минут я вышел. Фура скрылась вдали.
А я зашагал своей дорогой.

Водила рассказывал мне байку про девяностые, но его голос вдруг стал прозрачным, истончился. Гул трассы в моей голове сменился свистом ледяного ветра.

Сорок второй год. Поздняя осень. Размытая дождями дорога на околице.
Стоят ровные серые шеренги. Настоящие солдаты Рейха. Мундиры выглажены, каски тускло блестят. Идеальная машина смерти на привале.
А перед ними...
Выкопанная сырая яма. И кучка людей в ней. Партизаны. Гражданские. Местные мужики в рваных телогрейках. Они стоят по колено в грязи и воде, жмутся друг к другу. Кто-то плачет тихо, кто-то смотрит пустым взглядом.
А чуть сбоку, над строем немцев, вышагивает он.
Огромный черный петух. Но здесь, среди железа и смерти, он выглядит единственно правильным. За спиной — крылья, сложенные за капюшоном офицерской шинели. Клюв — острый, как лезвие наградного кинжала. Выправка идеальная.
Он идет вдоль края ямы. Не торопится. Проверяет готовность.
Немцы смотрят на него даже с большим подобострастием, чем на своего гауптмана. Потому что они чувствуют: эта птица древнее их Рейха. Она была здесь еще во времена Инквизиции.
Петух останавливается напротив молодого парня-партизана, который стоит в яме, сжимая кулаки. Птица наклоняет голову. Красный глаз-бусина смотрит прямо в душу человека.
Ни слова. Только тишина, которую рвет порыв ветра.
Затем петух делает еще один идеальный шаг дальше. Просто проверил расстрельную команду. Принял рапорт о готовности.
И тут его горло издало звук.
Не карканье. Не человеческий крик.
Это был сухой, лающий, абсолютно властный приказ, от которого застыла даже падающая листва:
— огонь...

Видение оборвалось оглушительным треском выстрелов в моей голове.

А я всё шел по обочине.

В этот момент где-то там, за поворотом...
Солнце палило нещадно. Мотор фуры молчал.
Водитель стоял на коленях за задним колесом прицепа. Его трясло крупной дрожью. Он рыдал — тихо, утробно, захлебываясь слюной. Лицо грязное, жалкое. Перед демоном стояло животное.
Над ним возвышался черный великан.
И он стоял не как птица. Он стоял как старший по званию. Крылья плотно прижаты к бокам, образуя идеальную выправку. Клюв параллелен земле.
Голос раздался спокойный, будничный:
— Стой ровно. Не дергайся. Дай сделать свое дело.
Водитель медленно развел руки. Закрыл глаза.
Первый удар. Хруст кости. Водитель взревел, рухнул набок, но снова упал на колени. Слезы мешались с кровью. Он принимал боль.
Петух вырвал глаз. Проглотил.
Чудовище наклонилось снова. Левая сторона.
— Вот так... молодец... спокойно.
Клюв вошел во вторую глазницу. Тот же звук. Водитель забился в агонии, плакал во всю мощь связок, но рук не поднимал.
Всё кончено.
Чудовище отступило. Стояло над ослепшим мужчиной, зарывшимся лицом в пыль.

Он поднял голову.
Взгляд скользнул по поляне. Перешел на дорогу.
Туда, куда ушла маленькая фигурка человека с сумкой на плече.

И тут демон остановился.
Окровавленный клюв приоткрылся. Красный гребень дрогнул. Он смотрел на пустой гравий дороги.
Он плюнул.
Вязкий сгусток крови и желчи упал на камни.
Тот, в сорок втором, несломленный солдат, смотрел в глаза вечности и смеялся. Этот — скулил, умоляя о пощаде, стоя на коленях.
Демон пришел сюда не за мясом. Сорок лет он искал того самого взгляда. Той дерзости. Он нашел Николая — тот просто защищал свои грядки. Он нашел водилу — тот ползал в грязи.
Дух войны вернулся. Но воина больше нет. Есть только мясо, которое само лезет под нож.

Красный глаз потускнел, став похожим на старую кровь. Искать было нечего.
Дорога опустела.

Писатель скрылся за поворотом. Звук его шагов давно стих.
А петух всё стоял и смотрел вслед.
Он не моргал. Он слушал затухающий стук сердца ушедшей добычи.
Но теперь в этом звуке не было ничего интересного. Одна лишь пустота.