Дело общее. Глава 12. Рабин против Амира

Исследование об убийстве Ицхака Рабина в 28 главах.
Перейти к первой главе: http://proza.ru/2026/07/16/2165

---

Этого разговора не случилось: обвинитель вынес приговор, не открыв главного документа обвиняемого, а ответ обвиняемого оборвали три выстрела. Но обе позиции задокументированы достаточно плотно, чтобы собрать диспут из подлинных слов: реплики Рабина — из его речи в Кнессете 5 октября 1995 года и выступлений 1993–1995 годов; реплики Амира — из протоколов допросов, заявлений на суде и поздних интервью. Ничего не вложено в уста сторон сверх сказанного ими по существу; там, где у стороны нет документированного ответа, это сказано прямо. Форма уравнивает тех, кого жизнь не уравняла: одному было 73, и он трижды командовал государством; другому — 25.

---

## О том, что подписано

Амир: Я действовал по дин родеф. Это не был личный акт — я хотел, чтобы он был устранён со своего поста. Рабин хотел отдать нашу страну арабам. Соглашение вооружило врага, взрывы в автобусах оплатили его подпись. Судье на арестном слушании он сказал и короче: это тотальная распродажа; то, что вы видели до сих пор, — фасад.

Рабин (Кнессет, 5.10.1995): Зоны A и B составляют менее 30% территории Западного берега. Зона C, которая под нашим контролем, — более 70%. Силы ЦАХАЛ и службы безопасности смогут войти в любое место зоны B в любое время. Ответственность за внешнюю безопасность вдоль границ с Египтом и Иорданией, как и контроль над воздушным пространством, остаётся в наших руках. Мы взяли обязательство не выкорчёвывать ни одного поселения в рамках промежуточного соглашения. Убийцы евреев освобождены не будут. Масштабы дальнейших передислокаций мы на себя не брали — повторяю, не брали.

Амир — на это возражения не оставил. В его показаниях, на допросах и в суде, содержание речи 5 октября не упоминается ни разу. Приговор «отдаёт всё» вынесен без чтения программы приговорённого. Это не редакторская оценка — это дыра в протоколе.

## О крови автобусов

Амир: Афула. Хадера. Дизенгоф. Бейт-Лид. Десятки убитых — после рукопожатия, не до. Ваш процесс создал вооружённую палестинскую полицию и продолжал передавать землю под непрекращающиеся взрывы. Чем это отличается от преследования? Если ты испробовал всё и ничто не работает — дин родеф говорит: ты должен убить его. Судье на слушании он сказал это в двух словах: «Здесь убивают людей».

Редакторская сноска — о единственном прижизненном обмене репликами по существу. На эти два слова судья Арбель ответил Амиру с места, и ответ занесён в протокол: «Не они. Вы». Это единственный случай, когда довод Амира встретил мгновенное документированное возражение — от лица той самой судебной власти, чью юрисдикцию он отрицал.

Рабин (там же): Главное препятствие сегодня на пути мирного процесса — убийственный террор радикальных исламских организаций, ХАМАСа и Исламского джихада. Их политическая цель — убивать израильтян, чтобы вызвать прекращение израильско-палестинского мирного процесса. Именно потому, что такова их цель, мы не намерены уклоняться от усилий к миру, даже если теракты продолжат нас ранить. Мы, со своей стороны, приложим все усилия против террористов. Этот террор не достигнет своей политической цели.

Редакторская сноска, необходимая для честности: в той же речи Рабин произнёс фразу, которую сторона Амира вправе предъявить: «палестинцы не были в прошлом и не являются сегодня угрозой существованию Государства Израиль». Вырванная из абзаца, она звучит как слепота. В абзаце она — различение: террор, говорит Рабин, ранит «чувство личной безопасности израильтян», но не способен уничтожить государство; угроза существованию — это армии государств, и именно эту угрозу процесс снимал (мир с Иорданией «не был бы достигнут без соглашения с палестинцами»). Спор здесь настоящий: Амир мерит процесс кровью этого месяца, Рабин — картой этого поколения. Это расхождение масштабов, а не знание против незнания.

Амир: Прекратить процесс после каждого взрыва вы отказывались. Значит, взрывы могли продолжаться вечно, а земля — уходить.

Рабин: Остановить процесс из-за взрыва — значит отдать право вето на политику Израиля любому смертнику. Мы будем бороться с террором, как будто нет мирного процесса, и вести мирный процесс, как будто нет террора. Мы знаем шансы. Мы знаем риски. Мы сделаем всё, чтобы расширить шансы и уменьшить риски.

## О большинстве и праве решать

Амир: Ваше соглашение прошло 61 голосом против 59 — на голосах арабских депутатов. Без еврейского большинства. Правительство, не имеющее мандата народа, которому принадлежит земля, не вправе отдавать её необратимо. Я не преступник. Я сделал это из-за своей идеологии.

Рабин (там же): Ещё до выборов в нынешний Кнессет мы ясно говорили избирателю, при каждой возможности, что предпочитаем еврейское государство — пусть и не на всей Земле Израиля — двунациональному государству, которое возникло бы с аннексией 2,2 миллиона палестинцев. Нам пришлось выбирать: вся земля — и четыре с половиной миллиона евреев рядом с более чем тремя миллионами палестинцев, отдельных религиозно, политически и национально, — либо государство на меньшей территории, но еврейское. Мы выбрали еврейское государство.

Рабин (митинг, 4.11.1995): Насилие подтачивает основу израильской демократии. В демократии могут быть разногласия, но окончательное решение принимается на демократических выборах — как выборы 1992 года, которые дали нам мандат делать то, что мы делаем.

Редакторская сноска: арифметика Амира требует признать голоса одних граждан Израиля весящими меньше других — и одновременно требует, чтобы урны не существовало: «испробовал всё» в его формуле означает всё, кроме ожидания дня, когда избиратель сам вынесет вердикт. До этого дня оставались месяцы.

Амир: Есть закон выше государственного. Я знаю еврейский закон. По Галахе можно убить врага. Приговорите меня к пожизненному, но скажите миру правду. На вопрос судьи, один ли он действовал, он ответил: «Это был Бог».

Рабин (там же, за минуты до выстрелов): Я был военным двадцать семь лет. Я воевал, пока не было шанса на мир. Я верю, что теперь шанс есть, большой шанс, и его надо использовать.

## О конечной цели

Амир: Конечная цель вашего пути — палестинское государство на земле Израиля. Это и есть уничтожение — отложенное.

Рабин (Кнессет, 5.10.1995): Мы хотели бы, чтобы это было образование, меньшее, чем государство, которое самостоятельно ведёт жизнь палестинцев под его властью. Границы Государства Израиль в период постоянного решения будут за пределами линий, существовавших до Шестидневной войны. Мы не вернёмся к линиям 4 июня 1967 года. Прежде всего — единый Иерусалим, включающий Маале-Адумим и Гиват-Зеэв, как столица Израиля под израильским суверенитетом. Граница безопасности Государства Израиль будет расположена в долине Иордана — в самом широком смысле этого термина. Гуш-Эцион, Эфрат, Бейтар; создание блоков поселений в Иудее и Самарии. Изменение Палестинской хартии — высший тест готовности и способности Палестинской автономии, пробный камень продолжения выполнения соглашения в целом.

Амир — и здесь протокол молчит: ни «меньше, чем государство», ни долина Иордана, ни хартия-как-тест в его показаниях не оспорены и не упомянуты. Его «конечная цель» Рабина взята не из Рабина — из листовок о Рабине. Диспут в этой точке упирается в то, что одна сторона спорит с документом, которого не читала.

## О самом выстреле

Амир (допрос, ноябрь 1995): Я должен был сделать это прежде, чем это сделает какой-нибудь сумасшедший. Выстрел сумасшедшего не имел бы правильного воздействия. Мне было бы легче всего сказать: такой-то меня подговорил, такой-то послал. Но я не советовался ни с кем — ни с раввинами, ни с полицейскими. Я удовлетворён. Я действовал по указанию Бога — один, но, может быть, с Божьей помощью.

Редакторская сноска: это признание — центральное во всём деле. Амир сам свидетельствует: (а) выстрел был задуман как *сообщение* — казнь, которая должна читаться приговором, а не выходкой безумца; (б) санкции на приговор не давал никто — судья, законодатель и палач совпали в одном студенте; (в) удовлетворение — от сработавшего механизма. Дин родеф в традиции — о погоне здесь и сейчас, когда между занесённым ножом и жертвой нет ни суда, ни времени. Здесь время было — до выборов; суд был — избирательный и государственный; погони не было — была политика, предъявленная избирателю. Расширение категории до главы правительства не поддержал ни один признанный авторитет — по собственному свидетельству стрелявшего, он и не спрашивал.

Рабин — здесь ответить не смог. Его последняя документированная позиция о методе спора осталась в речи 5 октября: Соглашение, со всеми его статьями, лежит перед вами. Нет никаких секретных приложений или писем. — и в словах на площади о насилии, подтачивающем демократию. Через несколько минут после этих слов диспут был закрыт не аргументом. В кармане его пиджака остался листок со словами «Песни о мире», которую он, смущаясь, пел с площадью за четверть часа до выстрелов, — пробитый пулей. Это не реплика; это всё, что от реплики осталось.

## О вердикте истории

Амир (из тюрьмы, годы спустя): Процесс остановился. Сожалений нет. Я в мире с собой.

Редакторская сноска — последняя: «Я выстрелил, чтобы остановить, — остановилось — значит, я был прав». Этим критерием оправдался бы всякий удавшийся политический убийца в истории: он измеряет силу пули, не правоту диагноза. Проверить диагноз можно было единственным способом — дать процессу дойти до собственного теста: до выборов 1996 года, до «пробного камня» хартии, до переговоров о постоянном статусе с зафиксированными красными линиями. Выстрел не опроверг расчёт Рабина — он сделал его непроверяемым. И в этом финальная асимметрия диспута, которую никакая форма «на равных» не выровняет: один спорщик отвечает из камеры уже тридцать лет — и за тридцать лет ни в одном протоколе не ответил ни на демографическую арифметику, ни на вопрос о непройденных выборах из его же формулы «испробовал всё»; у второго последнее слово отняли на полуслове. Всё, что мы можем, — вернуть в спор его документы. Они, в отличие от него, живы.

Глава 13 - http://proza.ru/2026/07/18/699