день тихий, день погожий...

тихий день,
погожий день,
их немного, потому каждый по особому дорог;
а непогожие деньки? что же – вычеркнуть их?
они – есть, они – были, что же их прятать;
они хотя бы и для того, чтобы оттенить день погожий, день тихий;
серое небо обвисло по краям и над домами – низкая серая пелена;
так всё складывается пока, что хочется спросить:
Господи, воля Твоя, когда будет добро на земле, среди людей?
ответь, Господи…

не моросит – уже благо; людей дожди замучили, а лесам – благо;
леса-горы, омытые, свежие, омолодившиеся, с густой листвой самых разных зелёных оттенков, в величавом умиротворении; блестят сырые крыши домов, а трава, напитанная влагой, густая, сочная, всякую на вкус попробовать, – горчит-сластит;

после дождя, хотя ни ветерка, ни мало-мальского дуновения нет, дышится; дышится легко и свободно;
духота спала, леса-горы замерли, замерли дерева в саду и даже на осинке, на которой вечно трепещутся листья, - недвижность;
тихость, остановившееся мгновение, которое продолжается, сообщает всякому действию неспешность и основательность;
всё замерло, но движение есть, оно ощущается, хотя внешне и не проявляет себя; мысль, большая мысль в горах-лесах, в очертаниях-линиях окружных пространств, в лугах, в дороге, которая вот уже и просохла, в цветах, которые сейчас буйно зацвели по обочине: цикорий, тысячелистник белый, клевер, луговой василёк, а на берегу реки, как дерева, - пиканы-дудники;
серебристый мост, мутная вода полноводной речки, бурно разрастающийся остров, который вот-вот соединиться осокой  ивняком с одним из берегов, - от всех обычных предметов и явлений – веяние, дуновение великой задумчивости и покойной сосредоточенности на самом насущном, естественным и глубоким;
о чём…

в тихости, неспешности, размеренности проступает основательное, вселенское; то неизменное, что обычно скрыто за внешним, случайно необходимым сегодня;
странное чувство:
исчезнут леса, река, горы; в небытие уйдут дела человеческие, сама матушка-земля сгорит, солнышко закончит свои летоисчисления, а далее…
неповторимое вновь и вновь перетворит себя и далее…
если прислушаться,  среди нынешних лесов и гор, среди скал и каменных осыпей услышишь шум большой воды – здесь когда-то было море,
здесь когда-то текли потоки раскалённой лавы, здесь когда-то…
такое чувство «уплотняет» восприятие сегодняшнего тихого дня –
и более чувства и осознания:
он неповторим, он уникален, он есть драгоценность;

ах, если бы, если бы, ах, охи-вздохи – утопия…
если бы каждый осознавал свою уникальность,
свою неповторимость и единственность;
нет, я не о том пошлом и обывательском, примитивном –
надо себя любить, я о том, что ты – есть, что ты – чувствуешь и мыслишь, что ты можешь поделиться – радостью: вижу, слышу, осязаю, дышу, пробую на вкус горечь и сладость…
что ты можешь быть и самим собой и во всём…
что ты – живёшь и можешь сказать другому:
здравствуй! буди здрав!
пожалуй меня, я тебя – жалую:
пожалуйста…
и спаси тебя Бог, и спаси меня –
спасибо… спаси, Бог…
ты можешь быть милосердным, есть такая уникальная возможность, ко всему существующему…
а зачем?
не знаю…
когда в милосердии, когда в любви – живёшь…
не проповедь, а вослед Марку Аврелию, или безвестному пустыннику-отшельнику – путь к себе, «Наедине с собой», в размышлении…

мне не надо прибегать к олицетворениям, для меня мир весь одушевлён;
не просто пронизан, он есть цельность и единость всего;
он есть и Великое Движение и Великий Покой…
не видеть этого, не примечать – невозможно;
речка омывает берега; вода в ней поднялась, мутная, но как ласково она льнёт в речной гальке и как норовисто и нахрапом стремится сорвать стебелёк ивы, который неизвестно каким чудом зацепился за кусочек земли с песком и глиной;
вода всегда в движении, но в своей сути вода при всех изменениях остаётся водой, он – неизменна; и всё любое вокруг меняется и остаётся самим собой;
тополь на берегу свалило ветроломом; дожди, ветра, солнце поработали и превратился тополь в труху, а теперь там, где он лежал поверженный и беспомощный, буйно разрослись крапива, хмель и таволга;
но тополь был тополем, остался тополем и «перешёл» в травы;
потому так занимательны частички-былинки мира –
в них есть всё…


камень в ладони моей, камни в саду, в реке, камни-скалы  –
такие же человеки, самобытийные существа, как и всё остальное…

серая пелена постепенно расходится,
в разрывах туч-облаков ещё смутно, но уже и надежда –
погожими будет денёк;
облака сегодня покойны, неспешны, истинны;
тают… в бесчисленности проявлений – неизменны…
созвучны саду, лесу горам, реке…
и всем нам – думу думати…

дела простые, дела обыденные, каждодневные:
избушку протопить, чтобы сырости не дать заползти, топить баньку;
рано в этом году всё поспевает, вот уже и чеснок надо убирать, обрезать, мыть, сушить; перекопать опустевшие грядки, косить-полоть и удивляться, удивляться всякой частичке необъятного мира:
грибы около лиственницы, малина роскошная, даже птички не в силах её одолеть и нам на чай малину оставляют, орешник дал молоденькую поросль, придётся вырезать, но это потом, а пока – огненно-красное цветение, щавель – но ведь кислятина же, а кто-то объел; лужайку косить, а жалко – трава – мурава, мелочь на дрова перерубить, а пеньки переколоть, время выкроить –
пристань и корабль продолжить строить…
мяту на травяные веники, смородиновые ветки;
наконец-то лебеду вырастили; растение это, как и многие другие травные,
- интересное, увлекательное-занимательное; у соседей  пол-огорода под лебедой, а мы одно холим: и сорняк, и полезное, и нежная в листве, словно руки матушки, и – любоваться: такой кустище вымахал царственный!
смотрите на меня, какой я чудный!
смотрим, любуемся…

мир на грани катастрофы или уже перешёл эту грань;
процесс расчеловечивания идёт весьма успешно;
а я о чём? о вочеловечивании, сколько есть моих малых сил;
один мой знакомый как-то всё уговаривал меня, как мне прекрасно смотреть на мир из сада, словно у меня и забот-тревог никаких; а заботы такие, что можно головой и о бетонную стену; и руки опускаются, и усталость неимоверная, и отчаяние, и крик,  и вопль, и вопрошание и молитва:
Господи, воля Твоя, когда на земле добро будет…

по притче, которую давным-давно рассказал нам Александр Иванович Лазарев, читая курс древнерусской литературы:
идёт путник по пустыне, навстречу – лев; где спрятаться, куда бежать; видит высохший колодец, бросился в него, а снизу змея ужасная голову подняла, пасть разинула, вот-вот укусит; сверху лев навис, снизу – змея неминучая;
вдруг видит человек, что у самого лица, каким-то чудом растеньице с красными ягодками расположилось, потянулся человек к ягодкам…
может быть и не так всё нескладно и несуразно, может быть,
но я – слышу, вижу…
есть – при всём отчаянии и безысходности, есть надежда, есть упования и действенность; моя действенность – действенность вочеловечивания;
и к самому себе, и может ещё кто-то – хранить и лелеять человеческое;
это – человеческое – есть, мир давно бы рухнул, если бы его не было,
но и расчеловечивание как ржа, саранча поедает, превращает в пустыню добрые человеческие деяния и надежды…
и если уж малую былинку жаль, то, естественно, человека тем более…
ностальгия? ностальгия по человеку…

вот в тихий день, как обетование, как исполнение завета –
природная гармония и созвучность, соразмерность, благоволение и созерцание – просветлённое, высокое, вдохновенное…
как сохранить эту высокость?...
поднимешься в гору, спускаешься, сползаешь, опять надо в гору подниматься…

замершие горы леса, река в медленных водах, серебристый мост, дорога, что обманчиво уходит за крайним домом в тополя, лужайка белого клевера – кашки – перед калиткой…

земля переполнена влагой, большие комья земли тяжело отваливаются от лопаты, мошкА вьется и норовит в самый глаз укусить, а за грядками – кусты, дерева, лес, горы и небо уже в голубых просветах, уже и солнечные блики прошлись по лугу и всё обозримое сегодня, помимо того, что чистое, основательно промытое дождями, может быть и поэтому такое – возвышенное, монументальное;
вселенский хорал в малой частичке мира
и – благо, если его слышишь…

сердце человеческое не есть собрание электронных устройств, не селфи, не благополучие в деньгах и успехе, не уровень образования, не внешний фасад интеллигентности и культуры, сердце человеческое –
чувство – со – чувствие, со – переживание со- частье,
сердце человеческое – милосердие…
оно – природно-духовное и в созвучии с духовно-природной сутью мира оно осуществляется…

словно осень у новой бани – листья плотным слоем усеяли тропинку, а на саму тропинку вышли ваи папоротников и часть их приходится убирать, иначе не пройдёшь; ели не терпят застойной воды, но любят увлажнённую почву, им хорошо; особенно молоденькие сильно идут в рост и во множестве новых веточек распространяются во все стороны;

не прикрываясь авторитетом, а в созвучии, перечитывая Астафьева ( «Царь-рыба»: «Дамка»):
«Странно всё-таки, почему именно свет слабых, удалённых звёзд наполняет меня печальным успокоением? А что, собственно, странного? С возрастом я узнал: радость кратка, проходяща, часто обманчива, печаль вечна, благотворна, неизменна. Радость сверкнёт зарницей, нет, молнией скорее и укатится перекатным громыханьем. Печаль светит тихо, как неугаданная звезда, но свет этот не меркнет ни ночью, ни днём, рождает думы о ближних, тоску по любви, мечты о чём-то неведомом, то ли о прошлом, всегда- томительно-сладком, то ли о заманчивом и от неясности пугающе-притягательном будущем. Мудра, взросла печаль – ей миллионы лет, радость же всегда в детском возрасте, в детском обличье, ибо всяким сердцем оно рождается заново, и чем дальше в жизнь, тем меньше её, ну вот как цветов – чем гуще тайга, тем они реже.»

печаль – условно, но подберу другого слова и описать такое состояние для меня чрезвычайно трудно; печаль как что-то очень душевное, просветлённое
и чистое, печаль как категория духовная, а не обыденное чувство;  глубочайшее переживание и осознание, глубочайшее осознание быстротечности прекрасного как сути мира и что-то ещё…
как это сказать…

вот и в погожий тихий день – печаль не печаль, грусть-тоска – нет, тихий день как единение, слиянность, цельность, сущностная мелодия  и совершенная гармоническая созвучность…

солнышко вышло из застени, пригрело; подул ветерок, но ощущение умиротворения не исчезло, а более усилилось – горы покойны, величавы, вечны…
и отрешась от всего, всматриваясь в очертания, всматираваясь в друг друга,
вольно или невольно ты сам, или кто-то скажет выдохнет:
ты… я…
в день тихий, день погожий…

*графика - работа автора