Исключение из правил. Глава 66. Дело Сакалаускаса

        Через несколько дней после празднования Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота «вражеские голоса» сообщили, что рядовой внутренних войск Артур Сакалаускас расстрелял шестерых солдат-сослуживцев, прапорщика – начальника караула и гражданского проводника, и все это прямо в спецэшелоне, в котором караул сопровождал заключенных!
        После этого сообщения, озвученного Столбом, в ротном расположении воцарилась непривычная тишина. Первым нарушил эту тишину КорС.
– Что же это такое происходит? – растерянно смотрит он по сторонам, ожидая ответа.
– Кто ж его знает, – пожимает плечами Лео, – может, он превысил меры необходимой самообороны?
– Мне кажется, что это он от отчаяния, – осторожно предположил Миша. – Просто это такой крик души.
– Да бросьте вы, – высокомерно заявил Вася, которому всегда все понятно, – этот Сакалаускас, скорее всего, настоящий фашист! То есть, я хотел сказать, неофашист, который планирует сбежать за границу. Поэтому он решил воплотить в жизнь их лозунг: «Один литовец должен убить десятерых русских!» Что б там, за бугром его приняли с распростертыми объятьями. Вот и все. Это же понятно, как дважды два!
– Из чего это следует? – вежливо интересуется Столб.
– Из того, что он совершил это преступление именно 23 февраля, – напирает Вася на это совпадение. – Разве это не насмешка? Он ведь и другим неофашистам подал пример! По-моему, это неоспоримое доказательство!
– Толик, а Толик, – привлек мое внимание Миша, – скажи, почему глупцам всегда все ясно?
Я только хмыкнул, но вслух так ничего и не сказал. Миша крепко сжал зубы от злости, лицо его налилось кровью, он смерил Васю недобрым взглядом, но тоже промолчал.
– А я бы не стал делать столь далеко идущих выводов, – сказал Лео. – Для этого нужно знать больше, чем мы знаем. Так что, Вася, хватит уже молоть чушь.
– Говорят же, что следственная бригада Северо-Западного УВД на транспорте выяснила, что этот солдат украл пять пистолетов и обоймы с патронами, – сообщил ленинградец Каверин, который уже что-то знает о произошедшем, как говорится, «из своих источников». – В ленинградской прессе в милицейских ориентировках его называют вооруженным и очень опасным преступником. Подумать только, рядовой внутренних войск МВД расстрелял караул вагона с зеками, взял пять пистолетов и может приехать в Ленинград!
– И это только верхушка поплавка! Кто знает, скольких людей он еще может убить? Страшно подумать, – подхватил Вася. – Я б его сразу расстрелял. Думаю, что процентов 90 наших граждан согласятся со мной, что здесь даже суд не нужен.
– Это еще почему? – удивленно приподнял бровь Миша.
– На животных такие законы не распространяются, – гордо закончил Вася. Видно, ему нравится роль обвинителя.
После этих слов у меня, что называется, зачесались кулаки. Это не осталось незамеченным КорСом.
– Что, – подмигнул он мне, – кулаки чешутся? Так ты возьми рашпиль и почеши!
– Иванов, а чего ты терпишь? – удивился Миша. – Давай, я сбегаю за рашпилем, и ты почешешь им рожу этому умнику?
– А это мысль! – очень серьезно сказал я, глядя прямо в глаза Королеву. – Неси! А то я уже все свое терпение потерял!
В глазах Королева мелькнуло презрение ко всем нам. Так как-то разговор о беглом солдате затих.
А через несколько дней мы узнали, что Артураса Сакалаускаса задержали в автобусе, в Ленинграде, и что при задержании он никакого сопротивления не оказал. После его ареста сразу стали много говорить о «дедовщине» в армии, об издевательствах старослужащих над молодыми солдатами.
Причиной преступления, совершенного Артуром, послужили издевательства над ним солдатами, закончившиеся его изнасилованием. После такого известия даже Вася умолк, так как его потрясло сообщение о таких издевательствах вообще и об изнасиловании солдатами своего товарища в частности. Без Васиных умозаключений всем стало как-то спокойнее, во всяком случае, не так тошно на душе. Даже его представление о нашей армии разрушилось просто на глазах. Он-то был уверен, что наша армия безупречна во всех отношениях.
– Миша, – находит в себе силы обратиться к Кальницкому Вася, – ты что-то шурупаешь в этом? «Дедовщина», это когда земляки прессуют чужих, да?
В ожидании ответа Вася смотрит на Мишу с неподдельным уважением. Несмотря на серьезность темы, Миша не смог сдержаться и посмотрел на Васю с соболезнованием.
– Запомни, Вася, землячеством называется разделение военнослужащих по национальному, расовому, этническому и религиозному признаку. Главное в «дедовщине» – это различие в сроках службы. Запомнил?
– Да понял я, понял, не дурак, – хмурится Вася. – То есть это просто неуставные взаимоотношения. «Дедовщина» это нарушения уставов, которые связаны с взаимоотношениями между военнослужащими старшего и младшего призывов. Я помню, что мы изучали секретный приказ № 0100 1982 года о борьбе с неуставными отношениями.
– А что ты еще понял? – процедил сквозь зубы Миша.
– Еще я понял, что этот солдат, который расстрелял своих обидчиков, он ведь служил во внутренних войсках, а это ведь не армия, а милиция, ведь правильно?
– В данном конкретном случае действительно правильно, – нехотя согласился Миша, – но и в армии «дедовщина» тоже есть. Вы не поверите, но есть части, где «дедовщина» встречается даже между офицерскими женами!
После этого сообщения Вася и вовсе перестал докучать нам своим излишним любопытством. Зато Веня счел нужным спросить о «дедовщине» у командира роты.
– Товарищ майор, – поднялся Веня, когда ротный пришел к нам с проверкой на самоподготовку, – разве «дедовщина» присуща нашей армии? Откуда это все взялось?
На Веню зашикали, но ротный остановил всех рукой. Похоже, что он сильно удивился такому вопросу, но уклоняться от ответа не стал.
– В чем-то курсант Нагорный прав, – тщательно подбирая слова, начал он, – «дедовщина» действительно не была характерна для нашей армии до сокращения срока службы по призыву в 1967 году с трех лет до двух в сухопутных войсках и с четырех до трех – в военно-морском флоте. Это сокращение совпало с дефицитом призывников, из-за чего пятимиллионная Советская армия должна была, недобрать по численности целую треть. Решением Политбюро ЦК КПСС в армию стали призывать людей с уголовным прошлым, что ранее было совершенно исключено.
– А чем это аргументировали? – перебил ротного КорС.
        – Идеологически это было подано как исправление оступившихся сограждан, но на самом деле привело к тому, что в армию были перенесены уголовные порядки, в солдатскую речь проник воровской жаргон, а бывшие уголовники ввели ритуальные унижения и издевательства. Сокращение срока службы касалось только вновь призванных, те же, кто уже служил, дослуживали свой срок полностью. В течение какого-то времени в одном и том же войсковом подразделении одновременно находились и те, кто дослуживал третий год, и вновь призванные, которые должны были служить на один год меньше. Последнее обстоятельство злило тех, кто уже отслужил два года, и они нередко вымещали свою злобу на новобранцах. Но усиление «дедовщины» напрямую связано именно с практикой призыва в армию СССР заключенных из тюрем. В таком случае, в довоенной РККА (а до этого – в армии дореволюционной России) «дедовщины» не было. Так же, к концу 60-х годов в Вооруженных Силах уже не осталось того количества командиров-фронтовиков, которых было большинство в Вооруженных Силах СССР по окончании Великой Отечественной войны, и которые из личного опыта знали, что здоровая моральная обстановка во вверенном им подразделении – залог их собственной жизни.
       – Товарищ майор, а я слышал, что «дедовщина» ведет свое начало с 1942-43 годов. Тогда в действующую армию стали призывать заключенных, которые и внесли часть своей, так называемой, «зоновской» субкультуры в Советскую Армию, – вставил КорС.
       – Может и так, точно вам никто этого сейчас сказать не может, – честно признал ротный.
       За моей спиной сопел, но так ничего и не сказал Вася. Он, по-видимому, опасается, что может сболтнуть что-либо лишнее в присутствии ротного.
       – Как это ни печально, товарищи курсанты, – закончил ротный, – но «дедовщина» имеет место быть в нашей армии, и вам с ней придется столкнуться. Так что готовьтесь к этому.
       После ухода ротного каждый из нас остался наедине со своими невеселыми мыслями.