Неугомонный. Ч. 2. Марксист. Гл. 18

                18

— Слушай, «бугор» — это я по привычке ещё тебя так величаю, — ты открывал сезон охоты, а мы вместе его, как я слышал, закрываем. Верно? – Андрей начал подводить Кирилла «под протокол» или «под статью», как говорится. – И что, вот так сейчас приедем и «на сухую» будем ужином давиться: ты картошкой, я макаронами, да?
– Андрей, ту литру белой, что у нас в сельпо по талонам, через профсоюз и личный учёт директора школы, как уполномоченной с записью в журнал учёта, я выменял на сапожки зимние у Тохи-медника. Ты же знаешь, какие у него ноги: ему жмут, а мне в самый раз, чистая кожа и мех натуральный. Так мы эту литруху втроём и приговорили. Как тут могло без Витька Крамаренко обойтись? – Кирилл помолчал, глубоко затянулся и выдохнул с некой отрешённостью. – Пока ты «принцессу Уэльскую» обнимал, мы шоп-тур устраивали, да ты об этом даже знаешь. Но новогодние праздники сделали своё дело. Так что…
— Да и у меня тоже такая песня, — подтвердил Андрей.
— Предложение твоё, конечно, интересное. И, кстати, я Тоху, или лучше сказать Анатолия Алексеевича, вспомнил. Он живёт удачно, нам попутно, на Заречной, и, тем более, сам. А по непроверенным данным, он негласно, не для продажи, делает зелье. Можем заехать и поздравить с наступающим Старым новым годом, — Кирилл высказывал приходящие ему в голову мысли по мере их поступления, как ручеёк, образованный струйкой жидкости, вытекающей из прохудившегося бака.
— Ну вот, я знал, что ты — голова светлая, чего-нибудь придумаешь. А Тоха шефу не откажет, — обрадовался Андрей.
— Слушай, с пустыми руками как-то неудобно. У нас три зайца. Два оставим себе, а третьего ему подарим, — придумал по ходу и повод заявиться к меднику домой в преддверии зимнего вечера выходного дня.
Крепчал мороз, на посёлок медленно спускался сумрак, и только на западе, за прудом, ещё просматривались через облачность неба признаки заката невидимого светила, а на востоке уже появилась «улыбающаяся» путникам «стареющая» луна, вспоминающая, видимо, те времена, когда была столь же молода и ей уделял внимание, если ничего не сказать, сам Марс.
Подворье Алексеевича мало чем отличалось от многих других сельских подворий того времени — всё просто, без шика и высоких заборов и металлических ворот. В глубине двора — занесённый снегом деревянный, сбитый из обаполов невысокий гараж для мотоцикла с коляской. За домом — хозяйские постройки. От входной двери до настежь открытой и занесённой снегом, даже вмёрзшей поверхностной коркой калитки, среди глубокого снега откидана узкая тропа на ширину снежной лопаты. Передние окна были закрыты ставнями. Обычно в сельской местности существует негласная привычка закрывать ставни на ночь, а кто-то их не открывает и всю зиму. Но это делают лишь те, кто не желает публичности личной жизни даже демонстрацией старенькой, видавшей виды потолочной люстры, а вернее — матерчатого цветного абажура вокруг электролампы.
– Что стряслось, Фёдорович? Не вечерю же вы мне привезли, Рождество уже прошло, – вместо приветствия встретил незваных гостей Анатолий Алексеевич, медленно продвигаясь по узкому снежному лабиринту и цепляясь большими чунями хромой ногой.
– Извиняйте, Алексеевич, что без приглашения. Но в Сочельник кутью не смог принести. Если не выгоните, то мы не по работе, а с припоздавшей вечерей, – сбиваясь в объяснениях, набивался в гости Кирилл.
— Ну проходите. Чего это я вас на морозе пытаю. Там и расскажите.
— Алексеевич, вы не вегетарианец? — спросил с улыбкой Кирилл.
— Чего?! — с недовольством и неким подозрением спросил хозяин, открывая входную дверь в дом.
— Мне нужно более или менее закрытое от ветра и мороза место, сарай или гараж, — Кирилл продолжил непонятный для Алексеевича диалог.
— А что вы хотите? Жена выгнала? Так у меня и в хате места на всех хватит, я один живу.
Кирилл протянул приподнятую на уровень глаз для убедительности тушку зайца:
— Ошкурить нужно. На морозе руки можно отморозить.
— Так бы и сказал. Пойдём, покажу. В сарае можно. Корову не держу, только козу и десяток кур. Мне хватает. Вот сюда заходите, — Анатолий Алексеевич отворил двери сарая, откуда входящих обдало тёплым запахом хлева, и, включив свет, пригласил: — Прошу!
— Шпагат или верёвка найдётся? — спросил Кирилл, и, когда хозяин подал бельевую верёвку, предложил: — Ну, вы с Андреем пока чай приготовьте, а я быстренько управлюсь.
Оббеловав тушку зайца, Кирилл вошёл в дом, чтобы попросить посуду для мяса:
— Алексеевич, кастрюля литров на пять, а лучше на восемь есть, чтоб мясо замочить?
— Вы и шашлык думаете жарить? Это до полночи, — ответил Алексеевич.
— Нет, просто от крови нужно вымочить, а вы потом хоть пожарите мясом, хоть котлеты сготовите, — предложил Кирилл.
— Не было хлопот, так купила баба порося… Сейчас найду.
Разделав тушку и замочив в воде с уксусом, Кирилл оставил кастрюлю, придавив крышку гнётом, дабы коты не нашкодили, и присоединился к компании, которая накрыла неплохой для холостяка стол. Хозяин успел отварить картошки в мундире, достал банку огурцов, квашеной капусты, порезал домашней, пахнущей чесноком колбасы, сала и пару плавленых сырков..
– Вот это чаепитие! – подмигнув Андрею, похвалил хозяина за гостеприимство Кирилл.
– Жаль, что мы припёрлись без бутылки, – Андрей, улыбаясь, подмигнул в ответ Кириллу. – Не знаете, у кого можно купить?
– Вы же знаете нашего участкового. Он и тёщу свою привлёк бы к ответственности, если бы она гнала и даже угостила от души своего зятя. Тем более, если вы никогда не брали, никто не продаст, да и не нужно. По этому случаю найдём.
Хозяин никуда не уходил из-за стола, нагнулся, открыл дверцу кухонного стола и достал оттуда бутылку.
– Алексеевич, ну ты фокусник! – восторженно произнёс Андрей.
– Не всегда и не во всём. В моей холостяцкой хате гости – редкое явление, но я им всегда рад. В чём-то сестра меня превосходит. Вот хотя бы в этом – божья роса, а не горилка. – Алексеевич достал стаканы и наполнил их наполовину. – Пойдёт для рывка? Так вот. Сестра приезжала перед Новым годом. Она кабанчика резала и про меня не забыла: мясца, сальца, колбаски домашней привезла, ну и, конечно, вот этого добра. Дай Бог ей здоровье! Пусть ей икнётся, ну а мы, я так понимаю, за удачную охоту пьём?!
– За Новый год, за Рождество, «за то, шо мы живы»! – подытожил Кирилл.
– Нет, не пойдёт. Не гони лошадей. Разве можно одним тостом за всё пить, чтобы исполнились пожелания? Вам нужно куда-то ещё спешить или как? – спросил Алексеевич.
– Или как, – ответил Андрей. – Тогда за первое сказанное, за Новый год! Горилка была действительно как ракетное топливо – огонь. За первой бутылкой появилась ещё одна, а потом хозяин принёс уже из кладовки трёхлитровую бутыль собственного изделия, не уступающего по крепости, но мало чем по качеству. Алексеевич оказался не просто гостеприимным и весёлым, каким и был на работе человеком, но и замечательным рассказчиком. Он рассказал об интересной и одновременно незавидной судьбе бывшего шахтёра, по Божьей милости не погибшего на шахте Донбасса, но оставшегося калекой со сложными переломами ног и не только, что и привело к неисправимой хромоте. Жена бросила калеку, ещё когда тот месяцами прописывался в больницах, был нетранспортабельным, а затем — в инвалидной коляске. Там же, на Донбассе, остались его дети, уже взрослые. Есть и внуки, но он их никогда не видел, хоть и предпринимал попытки это сделать, но бывшая жена за долгие годы сумела представить отца-калеку как изувера, сломавшего ей жизнь. Время в разговоре, в тепле и в доброй компании летело незаметно. Уже и программа «Время», на которую был настроен старенький «Рекорд», подводила итоги за неделю. – Андрюха, завтра на работу. Поехали! – хоть с трудом, но осознав, что время позднее и дома непременно ждут и переживают.
– Так мы ещё за что не выпили. Алексеич, а ну-ка скажи, за что мы не выпили, – Андрей, положив хозяину свою тяжёлую руку на плечи и притянув его голову к своей, говорил ему прямо в ухо.
Алексеевич лишь качал головой из стороны в сторону; говорить ему было трудно, и вовсе не потому, что до этого много говорил, причина была другая, банальная – состояние не позволяло, «поплыл».
– Так чё ты говоришь, Кир-р-рюха? – Андрей отпустил голову Алексеевича, и тот, воспользовавшись этим, положил на стол ладонь, перевернул недопитый стакан, положил на руку голову и засопел. – Ну поехали, раз так…
— Андрюха, Тоху нужно в люлю определить, — ещё что-то соображая, предложил Кирилл.
— Да это не вопрос! — без раздумий Андрей подошёл, сгрёб своими ручищами щуплого, но при этом очень гостеприимного хозяина, отнёс в соседнюю комнату и уложил на кровать. Повернулся к Кириллу, который ещё продолжал держать шторы на дверном проёме, дабы не оборвали: — Ваше приказание выполнено, товарищ… «бугор», короче.
— Вольно, младший сержант Хмуров! — поддержал его Кирилл. — Теперь порядок. Погнали наших городских!
— Погнали!
Андрей завёл «Кирюху». Тот лениво провернул стартером коленвал на пол-оборота и, «проснувшись», встрепенулся, сделал одну, вторую вспышку в холодных цилиндрах без подогрева впускаемого воздуха, но, всё же ухватившись за мысль, что «дома и солома едома», запустился, заработав ровно и размеренно на режиме прогрева. Ветровые стёкла кабины покрылись изморозью. Парни закурили и молчали пару минут, каждый думал о своём: Андрей — о том, что он скажет своей ревнивой жёнушке Лизе, а Кирилл — об Анатолии Алексеевиче: видимо, завтра его придётся прикрывать, на работу не выйдет…
– Жди, не жди, а ехать надо, – Андрей открыл дверь, выбросил окурок сигареты, чуть протер перчаткой снаружи стекло, уселся в кресло. – Видать? Видать!
Кирилл не знал, что мог видеть Андрей через затянутое изморозью, не оттаявшее стекло. Через своё стекло он не видел ничего, кроме матовости, которую создавал отражённый от снега свет головного освещения, — и не только потому, что разум, а с ним и зрение, помутились, но и от непрозрачности.
Андрей в какой-то момент открыл стекло двери и, впустив порцию морозного воздуха, огляделся. Ехать было недалеко: двести метров до мостика через пруд на правобережье и, поднявшись на улицу Верхнюю, еще 400 метров до квартиры Андрея, хотя на стоянку он заезжал со стороны хозяйских построек, по проезду между подворьями и огородами.
То ли Кирилл задумался, то ли даже успел придремать, но на время забылся. И привел его в чувство резкий удар головой о дверь, которая почему-то одновременно открылась, и он вывалился наружу с трехметровой высоты вниз под откос. И спасло Кирилла то, что он падал на снег: хоть и подрытый коркой, но она под действием удара проломилась, и смягчилось падение.
Кирилл поднял голову и увидел нависающий над ним трактор, провалившийся левыми колесами мимо мостика, ограниченного невысоким бетонным ограждением, занесенным снегом. Колеса вращались, выбрасывая почвозацепами веером снег и ломаную снежную корку. Кирилл немного отполз в сторону, опасаясь того, что трактор завалится полностью на бок.
Осознание происшедшего медленно прогоняло затуманенный выпитым разум. Кирилл поднялся и обошел трактор справа. Даже через открытое стекло правой двери он Андрея не увидел. Вскарабкался на высокий трап и поднялся на площадку. Через открытое окно увидел Андрея, двумя руками уцепившегося за баранку и грудью лежавшего на ней. Он был неподвижен.
Кирилл отворил дверь, просунулся в кабину и тут же получил ощутимый удар возвратившейся дверью в плечо, отчего буквально навалился на неподвижного Андрея. Тот зашевелился. Кирилл начал теребить его за плечо, отчего Андрей резко поднялся с баранки и без малого не улетел через левую открытую дверь вниз, туда, где уже побывал Кирилл, но вовремя ухватился за баранку, а Кирилл также ухватил его за воротник меховой куртки.
– Что? – не понимая, спросил Андрей.
– Выруби передачу! – буквально закричал Кирилл и сам потянулся через Андрея к рычагам.
Но Андрей адекватно среагировал, выключил передачу, и трактор перестало трясти. Шапки у Андрея на голове не было, её нашли за сиденьем. На правой верхней стороне лба виднелся кровоподтёк. Видимо, ему досталось от правой дверки или арматуры кабины.
– Ты как, Андрей? – глядя в глаза, спросил Андрей.
– Нормально. А что такое?
– Ты ещё не понял? Мы с мостика слетели. Вот тебе и «жди, не жди, а ехать нужно», – Кирилл вспомнил слова Андрея. – Тут днём крантов не видно, не то что ночью и через такие стёкла.
– А ну-ка пусти, дай осмотреться, – попросил Андрей.
Оба спустились вниз и предварительно, после осмотра, сделали заключение, что левые колёса ушли мимо мостка, трактор провалился, свалился на левый бок и сел, скорее всего, передним мостом или коробкой передач на невысокое бетонное ограждение моста.
– Я сейчас попробую сорвать «Кирюху» с места, а ты понаблюдай со стороны, но под трактор не лезь, а то… – дал команду Кириллу Андрей и поднялся в кабину.
Попытки сорвать трактор ни назад, ни вперёд не дали результата, кроме того, что он ещё немного накренился налево. Андрей спустился вниз, обошёл трактор.
– Не может быть! «Кирюха», ты сколько раз меня выручал… – Кирилл обнял скат трактора, прижался к нему щекой и то ли просил, то ли заклинал, то ли молился на него. – Выручай, родимый…
Кириллу показалось, что Андрей рыдал, и он впервые видел слёзы сильного: сильного и физически, и по силе духа, и всегда уверенного в себе человека — слёзы бессилия и отрешённости. Постояв немного рядом, Кирилл понял, что нужно вмешиваться в эту ситуацию.
– Андрей, замыкай кабину, пошли домой. Завтра будем решать эту проблему.
Андрей медленно повернулся к Кириллу, вытер с лица слёзы, продиктованные отчаянием, временной слабостью и безысходностью ситуации. Чуть помолчав и обдумывая, что предпринять, он ответил Кириллу.
– Ты иди, Кир. Я останусь здесь, я не брошу своего кормильца. Иди! – Андрей снова отвернулся от Кирилла к трактору. – Сможешь зайцев обработать, забери. Им тут не место.
– Да, конечно. Хмурый, пошли. Ты сегодня ничего тут не сделаешь, только усугубишь положение… – Кирилл начал даже злиться на то, что товарищ его гонит, а сам остаётся зимой один на один со стихией, пусть и в границах посёлка, но уже спящего или, в крайнем случае, ничем сейчас не могущего помочь, разве что осуждением и обсуждением.
Кирилл пытался уговорить товарища, но тот был упрям, как… (нет, ни то и ни другое) коммунист, даже не нынешнего поколения, а тот настоящий, проверенный временем лихих сражений и на фронтах боевых, и на фронтах трудовых, который скорее умрёт, чем отступится…
– Уйди! – уже грубо выкрикнул Андрей и потом, сбавив тон, добавил: – Я был один, понял? Тебя тут не было. Ты меня понял, Кирюха? О-о-дин!
– Ладно, как скажешь. Но я вернусь…
Андрей стоял неподвижно, обняв скат трактора и что-то тихо приговаривая.
Кирилл выбросил из кабины окоченевших зайцев. Попытался затереть на полу застывшую кровь. Идти вот так по пусть и пустым улицам, даже по Нижней, более тёмной, он не мог. Несмотря на своё не совсем трезвое состояние, он решил идти вдоль балки к большому пруду на русле Нижней Сарматки, чтобы выйти оттуда, как будто был на охоте в засаде на зайца за прудом. Это было более или менее правдоподобное оправдание тому, что он шёл с ружьём и с добычей. Там, где сугробы проваливались, идти было тяжело, и Кирилл, тяжело дыша, даже подумывал, а не бросить ли эту дичь на радость рыжей плутовке, которая быстро «подарком» воспользуется. Видел ли его кто-то или нет, Кирилл этого не знал. Могли, конечно, если кто-то из влюблённой парочки притаился на свидании возле ещё не закрывшегося клуба.
Получив от жены нагоняй, Кирилл, понимая, что вот-вот «растает» в тёплой комнате и его «развезёт», пошёл в сарай, чтобы освежевать тушки. На это ушло намного больше времени, чем на первую тушку, которую он обрабатывал трезвым и ещё не совсем остывшим зайцем.
Был уже второй час ночи, когда Кирилл всё же решился вернуться за Андреем. Зная упорство того, сильно сомневался, что он сам уйдёт домой. Посмотрев через стекло на окна дома напротив, он не увидел там света. Жена умоляла не ходить. Но упрямство Кирилла было тоже не из последних, и он ушёл, ушёл в ночь на выручку не просто товарища, но и друга, которого оставить в такую погоду одного – преступление.
Теперь он шёл налегке и Нижней улицей. Посёлок спал, включая и влюблённых, если их встреча не состоялась где-то «на хате», конечно. Но без ноши легче идти от домашнего тепла в то время, когда даже собаки, слышащие движение, когда все нормальные люди давно спят (и даже собаки это знают), не решались выскакивать из конуры, чтобы облаять невесть кого. Вот уже и совхозная столовая позади, и натруженная за без малого месяц борьбы со снежными заносами и перемётами «сотка» Дубинина, и небольшой сквер — если можно так назвать практически неблагоустроенную рощу между Верхней и Нижней улицами вокруг мемориала, посвящённого воинам-освободителям в годы ВОВ 1941–1945 гг. Уже виден фонарь на фронтоне мастерских, и слепит глаза фонарь на территории лесного склада. Развилка, поворот направо — и уже виден неподвижный и молчаливый свидетель, а точнее сказать, подневольный участник случившегося три часа тому назад — трактор с прозвищем «Кирюша».
Ох, если бы он мог говорить, то досталось бы всем. Он мог много не говорить, но слова заставили бы опустить головы от стыда и того безумства, которое они совершили часа три тому назад. Он бы сказал: «За что вы так со мной? Тебя, Андрюха, я прославил, мы стали единым сплочённым организмом. Я тебя столько выручал, рвал рычаги и тяги навески, моё стальное сердце билось на пределе возможного… Мы стали лучшими, а теперь? А ты, инженер, для чего ты меня диагностировал? Чтобы сейчас, по твоему молчаливому согласию, угробить? Эх, парни, парни…». Мог бы, конечно, мог, но он молчал; только одна из двух фар головного освещения попала в оптический фокус и отражала свет того же фонаря с лесного склада в ещё затуманенные глаза Кирилла. Тёмный силуэт громадного, но «раненого» зверя яростно смотрел на «охотника» своим единственным глазом, и, если бы он мог сейчас броситься на одного из своих обидчиков… Не сдобровать бы: он бы «порвал» так, как рвал снежно-ледяную корку накануне на этом же мостике. Так думал человек о «загнанном», «затравленном» и «израненном» — не столько физически (если бы у «Кирюхи» была душа, а кто его знает), — видя это жалкое зрелище, а в ночных сумерках оно было ещё жалостнее и болезненнее для чувствительной человеческой души. Надо надеяться, что этот человек, хоть грешен очень, но не бездушен.
Подойдя вплотную, Кирилл в первую очередь протянул свою руку к двигателю — он был уже остывший, а стало быть, Андрей всё-таки остыл в смысле горячности принятия решений и пошёл домой.
«А ушёл ли Хмурый? — то ли подумал, то ли вслух сам у себя спросил Кирилл. — Может быть, он в кабине уснул?»
От этой мысли у него по слегка вспотевшей спине пробежался холодок. Кирилл хотел быстро взобраться по задранному кверху правому трапу и, пару раз оступившись и сорвавшись, без малого этим же трапом чуть не выбил себе зубы. Когда всё же с третьей попытки Кириллу удалось взобраться на площадку, он подёргал за ручку — дверь замкнута. Припал к дверному стеклу и, заглянув внутрь кабины, внимательно осмотрел её. Там никого не было. Проверил и левую дверку — она также была заперта. «Это хорошо, — подумал Кирилл, — значит, Андрей «покидал» свой «корабль» в более-менее адекватном состоянии…»
Кирилл хотел посмотреть время, но часов на руке не оказалось. Он вспоминал и точно не мог утверждать, снял ли их дома, когда умывался и приходил в себя (а часы со слегка поржавевшим браслетом найдутся через два месяца: их найдёт водитель Ильич, идущий на работу; они блеснут стеклом от лучей утреннего солнца на том самом месте, где выпал из «Кировца» Кирилл).
О том, что будет завтра утром на планёрке у директора, Кирилл сейчас даже не думал. Он думал о другом: что нужно будет пройти назад теперь уже Верхней дорогой — а вдруг Андрей где-то присел или даже прилёг. Чем чёрт не шутит, тем более что практически в рождественскую ночь, она-то тремя сутками ранее была прожита. Обратная дорога Кириллу далась труднее, ноги не хотели идти, и он буквально на пределе волевых заставлял себя не останавливаться, закуривая сигарету от сигареты. Андрей, к счастью, наверное (если считать, что он благополучно дошёл домой), нигде обнаружен не был. И потому сильно не хотелось где-то себе остаться «на зимовку», после которой весна может не наступить. А кому нужен такой исход. Хотя это зависит от состояния человека и не только физического, от духовного тоже.

«Мертвее», чем в эту ночь — а вернее сказать, в её остаток ближе к утру, — Кирилл давно не спал. И то, как ему «хотелось» просыпаться, лучше и не спрашивать. А когда продрал глаза и, вспомнив все вчерашние похождения, подумал: «Знают в совхозе о вчерашнем ЧП или пока нет?» Если бы и не знали, то, как минимум, зависший на мостике трактор, хоть и в утренних сумерках, можно было разглядеть даже с Верхней улицы, по которой в основном сходились на планёрку специалисты. Возможно, ещё и потому, что жёлтый цвет является одним из самых заметных. Не зря же стекло светофора, означающее «внимание», изготавливают жёлтого цвета.
Утром, по обыкновению — как в воинской части командир утром узнаёт у дежурного о происшествиях, в надежде, что их за ночь не случилось, — директор поинтересовался у своих замов и бригадиров, как прошли выходные и ночь. И все единогласно отчитались, что без происшествий: производства непрерывного цикла работали без сбоев.
– Хорошо, если так. А бычки в летних лагерях третьего отделения «не пали смертью храбрых»? – спросил он, смотря в упор на бригадира Виктора Петровича.
– Вчера Хмуров пробился к лагерям и доставил десять кубов воды, корма дня на три есть. Планирую «Алтайца» Вишни снарядить с санями для доставки соломы. Ну и фураж завезём, пока дорогу снова не замело…
– Хмуров, Хмуров, везде Хмуров! У тебя только Хмуров и работает? – со злостью прервал бригадира директор. – Разберёмся мы и с Хмуровым, и с Мельником.
Наступила гробовая тишина. Все стали переглядываться и останавливать взгляд на упомянутом Мельнике.
– Что вы все тут мне представление устраиваете? – снова перешёл на крик директор. – Можно подумать, что только я один ночами не сплю и слежу за всем, что происходит в совхозе. Что вы прикидываетесь, как будто не знаете о ЧП…
Замы зашевелились и, шёпотом переговариваясь друг с другом, узнавали суть ЧП. Главный энергетик, сидевший рядом с Кириллом, толкал его в бок локтем:
– Чего это тебя вспоминают, «колись»? – шептал он Кириллу на ухо.
– Я не знаю, шеф расскажет – сюрприз для всех, и меня будет. Ему же видней «с горы», – стараясь говорить спокойно, ответил Кирилл.
– Чего ты там, Мельник, с избранными делишься? Всем расскажи, что вы с Хмуровым вчера начудили, – не унимался директор, а его лицо начало покрываться красными пятнами.
— А мне нечего рассказывать про вчера. Воскресенье у нас единственный выходной, не как у людей: даже родителей не проведаешь, хоть живут недалеко. Жена стирку устроила, я с детьми занимался, отдыхал, телевизор смотрел. Не знаю, о чём вы говорите, — закончил Кирилл отчёт о проведённом выходном.
— Хочешь сказать, что ты вчера не был с Хмуровым? — директор поливал Кирилла подозрениями, словно раскалённым металлом.
— Вас интересовало, как я провёл выходной день, — я ответил. Что не так?
Директор переключился на главного инженера, сбавил громкость указаний и снизил тон.
– Значит так, Дубинин, сделайте следующее: организуйте комиссию по выяснению причин ДТП, выясните, нет ли пострадавших, подсчитайте повреждения и ущерб, затраты на восстановление и на ликвидацию последствий ДТП. Если нужно, вызовите ГАИ, пусть протокол составят. Выясните всё и мне — в установленной форме завтра на стол.
– Александр Сергеевич, – пытался заступиться за Андрея Хмурова Дубинин, – вы же знаете этот мостик, а сейчас, при таких дорожных условиях, там нужно фокусником быть, чтобы ювелирно проехать.
— А ты что, адвокатом уже работаешь? — возмутился директор. — Вы же изначально ничего не знали и не доложили мне о ЧП, а теперь оказывается, что все обо всём знаете, но… Конечно, он же у нас самый лучший. Вы же все мне об этом гундите. А как по мне — зазвездился ваш Хмуров. Нужно на место ставить.
— Александр Сергеевич, не вам ли знать, что Хмуров уже месяц без выходных: и дорога на нём, и корма, и что-то серьёзное — опять Хмуров, — сделал главный инженер ещё одну попытку остудить директора и не допустить обозления на руководство костяка коллектива, лучших, на ком держится совхоз. — Можно, какой бы ты крепкий ни был, тоже сломаться, устают все, даже железо.
— Дубинин, я что, неясно сказал? — снова крикнул директор. — Выполнять!

Продолжение следует...