Глава вторая. Проект Ковчег

Москва встретила меня не снегом, а сырым ноябрьским смогом и запахом креозота на Ленинградском вокзале. Тайга отпустила мое тело — тремор рук почти прошел, но слух так и не вернулся. Мир вокруг стал ватным, приглушенным, словно я смотрел его через двойное стекло больничной палаты.

Вызов в Управление пришел обычным письмом-треугольником, брошенным в почтовый ящик моей съемной квартиры в Чертаново. Внутри был один-единственный бланк: требование явиться по адресу Знаменка, 19. Комната 404. Без указания времени.

Комната 404 находилась в подвале. Лифт увез меня глубоко под землю, где воздух пах озоном, старой бумагой и формалином. За столом сидел человек без лица. Вернее, лицо у него было правильное, волевое, типичное для генерала ГРУ, но глаза смотрели сквозь тебя, как линзы перископа. Генерал-лейтенант Волков. Курировал отдел, который в кулуарах Генштаба называли просто «Склад».
— Садись, Зимин, — он кивнул на стул, даже не взглянув на меня. — Пьешь?
— Если прикажете, товарищ генерал.
— Не прикажу. Ты мне нужен с трезвым рассудком. И со здоровым сердцем. То, что произошло в сентябре на Сихотэ-Алине, списали на учения химвойск. Твои солдаты получили медали за ликвидацию последствий аварии ракетного топлива. Полковник Смирнов теперь читает лекции о тактике НАТО курсантам. Все довольны. Кроме нас с тобой.

Волков открыл красную папку. На обложке стоял гриф «Особой важности» и индекс, которого я раньше никогда не видел: «Проект «Ковчег».
— Мы искали их обломки с сорок седьмого года, Андрей Ильич. После того, как под Розуэллом американцы собрали свои трофеи, Хозяин отдал приказ создать группу «Лотос». Мы перехватывали каждый сигнал. Но они хитрые. Они падают только тогда, когда сами этого хотят. Или когда их сбивают.
— Их сбили? — хрипло спросил я. В горле пересохло.
— Нет. Это была жесткая посадка из-за магнитной аномалии хребта. Наш радарный купол выдал такой импульс помех, что их навигация ослепла. А твой лейтенант Сомов лишь ускорил процесс эвакуации. Если бы не его очередь, мы бы сейчас имели дело с полноценным дипломатическим контактом. А так… имеем то, что имеем.

Генерал достал из сейфа предмет, завернутый в плотный черный бархат. Положил его на стол между нами. Развернул ткань.
На сукне лежала стандартная алюминиевая фляжка армейского образца. Та самая, из которой полковник Смирнов пытался напоить пришельца водой. Только она изменилась. Металл покрылся радужными пятнами, будто побывал в кислоте, а крышка намертво приварилась к горлышку.
— Экспертиза НИИ-42, — сухо сказал Волков. — Вода испарилась полностью. Но соль, которая была растворена в ней, кристаллизовалась внутри стенок фляги. Знаешь, что это такое? Идеальная решетка алмаза. Твоя водопроводная вода стала катализатором термоядерной реакции холодного синтеза прямо в алюминии. Эта фляжка фонит холодом до минус двухсот градусов, хотя снаружи она теплая. Отпечаток пальца полковника Смирнова прожег металл на полмиллиметра вглубь. Он чуть не остался без руки.

Я молчал, глядя на искалеченный кусок алюминия. Обычный вещмешок советского солдата превратился в артефакт чуждой физики.
— Зачем вы показываете мне это, товарищ генерал? Я списан подчистую. У меня третья группа инвалидности по слуху.
— Потому что ты единственный, кто дышал с ними одним воздухом дольше пяти секунд и не сошел с ума, — Волков захлопнул папку. — И потому что они вернулись.

У меня похолодело в груди. Не от страха. От глухоты. Мое мертвое ухо вдруг уловило тот самый низкочастотный гул, который я слышал в тайге. Фантомный звук, вибрация костей.
— Где?
— Там же. Сихотэ-Алинь. Район Малиново. Сегодня в ноль три часа по местному времени,  спутник оптической разведки засек тепловой всплеск в том самом распадке. Корабль больше. Гораздо больше. Около ста метров в диаметре. И он активен.
— Что им нужно? — слова давались с трудом.
— Ответный визит, — тон Волкова стал стальным. — Согласно директиве ЦК КПСС и приказу Министра обороны № 085-Бис, вводится в действие протокол «Ковчег». Мы не можем допустить повторения сентябрьской бойни. Любой несанкционированный огонь будет расценен как объявление войны с немедленным применением ответно-встречного удара силами Дальневосточного округа. Никаких автоматов. Никакого спецназа КГБ.

Он встал, подошел к огромной карте СССР во всю стену. Ткнул пальцем в зеленое пятно тайги.
— Сюда перебрасывается усиленный батальон связи РЭБ. Поставим над сопкой колпак полного радиомолчания. Ни одна мышь не пискнет в эфире. Сюда, — палец сместился южнее, — садится эскадрилья Ми-26. В них погрузят контейнеры. Герметичные свинцовые гробы.
— Вы хотите отдать им тела? — догадался я.
— Мы хотим отдать «всё», — жестко отрезал Волков. — Включая лейтенанта Сомова. Его родители получили закрытый гроб с телом, которое экспертиза признала неопознанным из-за термического воздействия. Но мы заморозили настоящий прах. Тот самый серебристый песок. И останки двоих бойцов, которых сожгло белым огнем. Всё собрано.

Генерал посмотрел мне прямо в глаза. Впервые за весь разговор в его взгляде появилось что-то человеческое — тяжелая, смертельная усталость.
— Поедешь старшим офицером связи, Зимин. Твоя задача — выйти на контакт первым. Передать груз. Сказать им то, что передал тебе первый гость мысле-образами. «Пауза. Угроза. Порог». Скажи им, что мы поняли. Что граница закрыта. И если они попытаются забрать еще кого-то из наших людей живыми, этот порог будет пройден. Мы вскроем склады в Капустином Яру. Понял меня, майор?

Я сглотнул ком в горле. Вся моя пенсия, тихая дача под Клином и забвение летели в пропасть. Впереди снова была та проклятая сопка.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Когда вылет?
— Через два часа. Военный борт до Хабаровска. Дальше вертушкой. Форма одежды — парадная. При себе иметь только удостоверение личности. Оружие получишь на месте. Спецзаказ. Резина и жидкий азот. Чтобы случайно не поцарапать гостей.

Когда я выходил из комнаты 404, спиной чувствуя взгляд генерала Волкова, в моем оглохшем левом ухе отчетливо и громко прозвучал голос полковника Смирнова, стоявшего тогда в осеннем тумане: «Держи строй, Андрюша. Только держи строй».