Я целую небо

Я умерла. Договорилась напоследок с Ним. Простилась со всеми, кого оставляю без сантиментов и сожалений о бренности жизни. Просто провела чудесный день с теми, кого люблю, и ушла спать. Открыла шифоньер и прилепила стикер на стопку одежды, приготовленной для лежания в гробу. Хотела закрыть и махнула рукой. Быстрей сообразят, что делать. Что было на стикере? «В этом. После отпевания меня сжечь» и смайлик. Улыбающийся. В окружении сердечек. Легла и позвала:

– Отец наш Всевечный, ты же здесь и рука твоя на моей душе... Ладно, всё остальное ты от меня слышал. Мы же друзья? Давай, как договаривались. Забирай мою душу, но память мне оставь. Не хочу нечего забывать. Всё.

Закрыла глаза и умерла.

О!

Забыла сказать. Я – ведьма.



Солнце щекотало мне нос, а я ведь мечтала: «Умру, в свете Всевечного высплюсь!», – и вот солнце снова намекает, что пора вставать и приниматься за дело.  Я так обиделась на Него, что даже решила поорать и заорала. И от натуги описалась... Что за шуточки, Вечный? И тут же где-то за ушком раздался тихий смешок: «Ты же из века в век брюзжала, что заслужила хотя бы годик, чтобы тебя на руках поносили и с ложечки покормили. Я не спорю – нуждаешься в любви и заботе. Наслаждайся!» И умолк.

И тут же надо мной заворковали. И переодели в сухое.
«Вот же юморист», - раздула я ноздри и закричала изо всех сил: «Годик! Не больше!»
 
Тут же в мозг постучали: «Понял, понял. Отдыхай! Наслаждайся! И мечтай – я внимательно слушаю».

Я тоже слушала. Его смешки. Год. Вообще, мне понравилось. Двенадцать полных кругов жизни в пыль стёрты, а вот так, чтобы руки матери, голос, отцовская гордость при первой встрече, его руки, подбрасывающие меня к потолку – не было ни разу. Это Он здорово придумал. Это лучше, чем просто на руках ношение. Если бы каждый человек помнил этот апофеоз родительской любви после его рождения, может бы и психов тогда, и терапевтов к ним не было бы.

Непередаваемо. Папа шепчет на ушко: «Ты – моя капелька и в тебе весь мой мир», – а ты таешь от счастья и любви.  И мама ему вторит: «Ты лучше всех, солнышко». Эх...

Правда, чтобы окончательно в детство не впасть, я всё время цифры в уме перемножала, заклинания повторяла и ещё языки, которые выучила за двенадцать явлений миру себя. Но все равно было так ванильно-хорошо, что я даже перестала считать дни и тут... Опочки. Мультик с драконами. А я всегда мечтала полетать. Ни разу не удалось ¬– рано они вымерли в мире, к которому была привязана моя душа.  А теперь, поздно... Последний круг закрыт. Дальше идут только Верховные, а я свободу всегда любила. Свою. Личную. И любая власть мне была не нужна. А вдруг так захотелось в небо, и чтобы золото чешуи под ногами... и руки раскинуть, как эта с «Титаника». И заорать: «Дракон! А давай мёртвую петлю!»

«Драконы говоришь?» – тут же прозвучало ехидненько в подкорке.

«Ты издеваешься? А я думала, что мы договорились».

– Конечно. ¬– Его голос стал осязаемым, мгновенно теряя иллюзорность. И кажется, что даже звук обрёл объём и вес. – Ты вернула мне свою душу, оставив себе память. Правда, характер не изменился. Я, если честно, рассчитывал... Ну, что? Есть настоящие желания или дракона подарить, бездушная моя? Душа-то чем тебе помешала?

– Болеть устала. – Я вздохнула, теряя детскую непосредственность. – Мир утратил справедливость. Дети мрут. Не от болезней, а от дури взрослых. Взрослые разучились любить. И себя. И детей. И стариков.

– И как? Помогло? ¬– Вечный загадочно щурится. – Или нет души и не болит?
Я прислушалась к себе... Болит. Может она, как рак? Во все стороны растёт с веками, разрастается и ампутировать её целиком не получается? Поэтому и разбитые сердца срастаются? А мы, людишки, придумали себе «время лечит?» А не в нём дело? Я вздохнула и покосилась на Всевечного. А он, не глядя на меня, подъедает попкорн из маминого ведёрка. И при этом они все раскованно, как старые друзья, смотрят мульт и смеются.  А на экране маленькая нарисованная девочка орёт на кого-то, задрав голову, голосом взрослой женщины:

 – Эй. Какие драконы? Я же сейчас ребёнок! Ты, конечно, можешь исполнить мою мечту, только она будет последним желанием! Я ведь покататься могу исключительно у него зубах. И то – очень недолго. Раз! И дальше уже трольи горки: пищевод, желудок и дальше по кишечнику. Ну там можно и притормозить... на поворотах, но выход там один!

– Так тебе же не привыкать. У тебя и вид, при этом, всегда один – потрёпанная, но не побеждённая. Так что? Знакомиться будем? С драконами?

– Подрасти меня. Я согласна пропустить манную кашу, игру в куличики, отрывание лапок у жуков и прыщи. И в первый класс не в первый раз тоже. Я помню школьную программу за все века.

– Хорошо?

– Сносно. Но лучше многих.  И книжку мне подкинь по уходу за магическими животными.

– Что? Жить по шпаргалке будешь? Сама учись...



А потом...

Я сижу в полном обалдении, переводя взгляд с одного на другого. А они: мама, папа и божество – хохочут. Я поворачиваю голову к экрану и сердце биться перестаёт – он подарил маленькой девочке яйцо. От дракона. В её рост. И она снова орёт и истерика её была далеко не детская.

– Я не курица! Я отказываюсь! Высиживать никого не умею. Ребёнок я! Тело у меня такое – не приспособленное к высиживанию ничьих яиц.

Нарисованная девочка, упирается руками в ногу собеседника и пинает его ступню, готовая уже разреветься от отчаяния. И он меняет тон на более спокойный и начинает втолковывать:

– У тебя яйцо одно. Не верти его, не нужно, а то будет у ребёнка головокружение от успехов с рождения. Драконы – создания продуманные. С ними шутки плохи!

– А то я не знаю. Но он же замёрзнет, – и она убавляет децибелы, и говорит примирительно, – ребёнок за-мёр-з-нет. Я не тепложоп... не теплокровное животное.
 
– У тебя склероз развился, наконец? Вот же радость!

– Нет. А что?

– Тогда напоминаю. Ты – ведьма.

– И что? Мне самой себе аутодафе устроить? И не дожить до романа с инквизитором?

– О, боже!

– О... – Девочка падает на попу от неожиданности и шепчет. – Ты сам к себе что ли... Воззвал? А так тоже можно?


Я не выдержала и спросила вслух:

– Что происходит? Мне кто-нибудь объяснит?

И тут же наступила тишина. Мульт замер. И родители тоже. И не от того, что их годовалая дочь заговорила голосом взрослой женщины. Нет, их просто поставили на «паузу». Всевечный повернулся ко мне и покачал пальчиком у моего носа:

– Вот эту фразочку запомни. Потом поговорим о ней.

– Какую?

– Про инквизитора. Досмотрим и поговорим. Это забавно, генерировать наши мысли в мультик онлайн. Доходчиво, в остальным весело.

– Главное, за этим весельем основную мысль не потерять.

– Вот и не теряй. Думай. Тебе есть о чём.

Он ткнул пальцем в экран, как пультом. И уже с экрана рявкнул его голос:

– Замолкни! Хоть на минуту. Подумай! Костёр разведи! Ты что «Игру престолов» не смотрела?

– Нет. Там инцест в первой серии, а мне претит. Так что там с яйцом? С этого места и поподробней. Записывать не буду. Так запомню.

– Костёр, говорю, разведи. Спичек не дам.

– Рецепт проверенный? Я тебе не Баб Яга – младенчиками не питаюсь.

И мультяшная девочка начала взрослеть на глазах.

– Я же вроде как отдыхать должна? 

– Ладно вылупляй животинку. Я потом загляну, когда ты наиграешься.

– Вот же! Я и наиграюсь! Да я серьёзна, как никогда. Костёр, так костёр.

И щёлкнув пальцами, заорала заклинание. «Взвейтесь кострами синие ночи!»
И они как взвились!..



– Отдохнули, пора приниматься за дело. Пошли что ли? – И Всевечный снова ткнул пальцем в экран, а потом протянул руку ко мне...

Я медлила, наблюдая, как истаивает моё единожды незабытое счастливое детство. Игрушки. Кровать. Одежда. Все следы моего пребывания в жизни, любящих друг друга и меня, взрослых людей – моих родителей. Так захотелось заорать: «Оставь меня с ними! Может у меня теперь получится стать счастливой?  Оставь... Я верую в тебя и силу твою! Ведь зачем-то ты дал мне познать счастье родительской любви с первого мгновения осознания себя!»

Но я молчу. Слушаю, как утекает в клепсидре время, и собираю родительскую любовь ко мне, наполняя свой источник. Заполняю их души, не смея оставить их с пустотой в том месте, где была я. Добавляю в те места, где уже есть теплота и нежность к будущим детям. Наполняю своей благодарностью, ведь я не смогу им вернуть дочерний долг. И шепчу, не отводя от мамы и папы взгляда, уже растворяясь в мироздании, уже протянув руку к Нему: «Благословляю... плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею...». И дарю им пульсирующую искру жизни в материнском чреве.


– Наглеешь. Это моя фраза. И моё право.

– Я процитировала. А право ты мне дал сам. Иначе бы не получилось. – Бурчу я, рассматривая себя, в отражении стекла, радуясь, что ничего не изменилось – я – всё та же я, в лучшую пору своего тела, ещё не тронутого ни беременностью, ни материнством. На последнем слове что-то снова ноет в груди. Не должно было, а вот снова щемит.

– Сколько у тебя было детей? Прости, но я не сразу тебя заметил. Видимо ты не молилась.

– Мне какое-то время тоже было не до тебя. И просить я не умею. Прости, но мне даже не приходило в голову, что ты реален. Думала, так – сказочка для наивных и слабых.

– Ты не ответила.

– Ты не поверишь. – Отзеркалила я и предложила. – Может кофе? Год не пила. Если, ты не спешишь, конечно? – А потом пожимаю плечами и сдаюсь. – У меня была дочь. Одна. Рано умерла. Чума. Больше никого и никогда.

– Почему?

Он явно не ожидал такого ответа и его взгляд расфокусировался, словно сейчас он проверял отчёты о прожитых мной жизнях, не веря моим словам. Я вздыхаю, пожав плечами, и поясняю.

– В моих жизнях был всего один мужчина, от которого я захотела ребенка в... Ну, в тот момент, когда случается зачатие. Я – ведьма. И могу зачать только так. Не знал?

– Нет. У меня и женщина получилась только со второй попытки и то... А уж ведьмы, – он вдруг смущается, – вид малоизученный и логике вообще не поддающийся. Прости. Твой кофе несут.


И смотрит куда-то за мою спину. Я оглядываюсь. К нашему столику спешит девушка с кофе. И только в это мгновение я осознаю, что мы сидим за столиком, в кафе, в аэропорту. Вокруг люди, мечущиеся по залу или терпеливо ожидающие, кто отлёта, а кто прилетающих.  На табло движутся строчки. Из динамиков что-то говорят. И никому нет дела до того, на кого уповают в своих молитвах, живущие в этом мире. Официантка ставит передо мной чашку и кофейник. Жду её ухода и решаюсь:

– Не тяни. Ты же не просто так ко мне зашёл поболтать. В теле и разуме зашёл. – Я делаю ударение на последней фразе и слегка отстраняюсь, прижимаясь спиной к спинке стула, всматриваясь в его глаза. Всевечный молчит, делая тоже самое – откинулся на спинку стула и смотрит в глубину моих глаз. А я смущаюсь, словно там есть что-то постыдное, за что я ещё не расплатилась с миром. Прикусываю губу и продолжаю. Я не нарисованная мультяшная девочка. Я знаю с кем я сижу за одним столом. А ещё, даже моей оголтелой наглости не хватает на то, чтобы решить, что ко мне его привело простое желание поболтать.

Я делаю глоток и извиняюсь.

– Честно говоря, я последние столетия думала, что ты – тщательно вытесанный костыль для моей души, который создало моё же подсознание. Я решила, что придумала тебя себе. И позволила себе думать, что мы друзья. С тобой было легче, чем без. Прости. Ну, нет во мне почитания ни к кому! Даже к богу. Да и ты же сказал что-то там про не сотвори себе... Ты же сейчас не просто так? Что случилось? Что у тебя случилось, и чем я могу тебе помочь?

– Ты знаешь, что такое молитва? Это – стук в дверь, стоящего на пороге. Если ожидающий у двери не поднял руку и не постучал – глупо стоять и ждать, когда она откроется сама. А ты? Ты не просто ни разу к двери, ты даже к дому не подходила. Почему? Тебе нечего было просить у меня?
 
– Ну знаешь! Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией. Да я как-то привыкла всё сама. И с тобой, и с верой в тебя тоже. И... – Я спохватываюсь, ведь он тянет время, и возвращаю нас к основному. Прошу. Мягко, как друга, каким давным-давно его осознаю. – Не заговаривай мне зубы. Пожалуйста. Чем я могу помочь?

Вечный поворачивает голову в мою сторону и смотрит. Лишь спустя какое-то время я понимаю, что не на меня, а за меня. И я разворачиваюсь на стуле, ловя себя на том, что мне интересно, что же там происходит. Очередной поток прилетевших выходит в зал. Люди спешат: кто-то в объятья встречающих; кто-то мимо них... Уверенно.  Растеряно. Безразлично. У кого-то на лице предвкушение праздника. Кто-то угрюмо следует по маршруту. А кто-то тут же, становится частью аэровокзала, словно вернулся домой.

– Ты права.

Я вздрагиваю и оглядываюсь на него, не понимая это он отвечает на мой вопрос или на мои мысли, но ёрничать не хочется. Я просто жду. Ведь он сказал «А» и – значит будет и «Б». Он улыбается лёгким прищуром глаз и даже чуть-заметно качает головой, соглашаясь.

– Я пока не понял как, но с твоим уверенным самостоятельным уходом, в мире нарушилось созданное мной равновесие. Ты же решила, что уходишь окончательно и бесповоротно. Сама решила. Завещала мне душу, – он ехидно хмыкает и давится смешком, – тоже сама, и умерла. Но... Понимаешь, кто-то не хочет с этим мириться. И я тут ни при чем. И сделать ничего не могу, потому что не знаю кто это. Твоя душа с кем-то скована намертво, как два каторжника, одними кандалами на двоих. Ты ушла, а вторая душа нет. И мечется в отчаянье, на натянутой цепи, порождая хаос... Разрушительный хаос. Я думал – может дети? Но у тебя одна дочь. И пока ты пила кофе я её послушал. Её душа всё ещё в этом мире и не волнуйся, с ней всё хорошо. Она молится. Не часто и без твоей обнаженности.  Обычно, как большинство. «Отец наш Всевечный, ты же здесь...», а дальше дай, помоги, защити. Как и все.
Он снова оглядывает зал. Я невольно следую своим взглядом за ним, а где-то в груди теплеет, радуясь, что моя девочка не утратила свою душу. Хорошо. А за окном идёт дождь, вспенивая лужи пузырями, прибивая пыльцу цветущих деревьев в желтоватые потоки, и я вдруг понимаю, что там, за окном, весна. И хочется на улицу, встать под поток, льющейся воды с небес воды, раскинуть руки и сказать Всевечному спасибо за созданный им мир.  Я не выдерживаю и подталкиваю его.

– И?

– Что и? Я думаю. Вот скажи, а с чего у тебя такая зацикленность на инквизиторах? Фетиш на рясу? Ты часто повторяешь «мне ещё дожить нужно до романа с инквизитором». Был роман? Или просто фраза-прилипала?
И я честно и прямо отвечаю.

– Нет. Не зацикленность. Приворот.

Он резко садится прямо. От расслабленности позы не остается и следа.

– Что? Приворот? Кто кого? Ты?

– Я. Он. Какая разница? И, что ты так воспрял? Сколько веков прошло. Да и наказали меня. Сра...зу  же.

– Расскажи.

Мне не хочется. Даже от примитивного киношного средневековья порой всё пробивала дрожь, потому что я помнила до сих пор грязь и вонь своей камеры, размазанный по потолку лучик света, вползающий украдкой на несколько минут в день, а ещё холод и полное бессилье в каменном мешке. Потом ночью в сны являлись крысы, шастали по подземелью от камеры к камере. Садились, вытянув свои хвосты, а их блестящие глаза не спускали с меня следящего взгляда. В лунные ночи их тени росли на глазах, и начинался бред, превращавший их в постоянно говорящих и говорящих что-то инквизиторов.  Все сразу. И я старалась тогда не спать, потому что стоило смежить веки, как они начинали общаться. Тогда я ещё понятия не имела об ультразвуке, но вид, явно говоривших между собой тварей, и возникающий при этом в голове гул наводил ужас и сводил с ума. Я забивалась в угол, сжималась в комок и боялась шевельнуться.

Я вздрагиваю и вдруг понимаю, что у меня полон рот липкой, как страх, слюны, и судорожно глотаю. Гоню воспоминание прочь, и сухо продолжаю излагать факты, чтобы не подавиться словами и поднимающейся в груди яростью.

 – Приворот. Охота на ведьм была в разгаре. И ведьмы горели везде, где жили люди. Падали, идя с завязанными глазами и стянутыми за спиной руками, дорогой ведьм – в пропасть. Нас топили, как котят– в каждой луже, устраивая из наших смертей балаган. Толпы ликовали и улюлюкали, радуясь смерти той, что ещё вчера лечила и помогала появиться на свет ребёнку, или спасала от позора, вытравив плод. Ковены выгорали целиком пока Верховные не решились устранить проблему. Ведьмы ведь всё решают любовью. Даже убивают. И Верховные нашли способ – влюбить инквизиторов в ведьм. Наивные. Разве можно остановить смерть любовью? Можно, Всевечный? – Я хмыкаю и не дожидаясь ответа, продолжаю. – К смерти можно только присоединиться, став её адептом. Но ведь дурацкий план сработал. Когда им пришлось делать выбор и сжигать любимых, они остановились. Не сразу.
 
– И кто варил? Ковенские зельеварки?

– Смеёшься. – Я запускаю пятерню в волосы и слегка взбию их на макушке, поняв, что он просто не знал. Мы же не молились и помощи не просили. – Нет в ковенах разделения на специальности. Мы все рождаемся «всё в одном»: и проклясть, и исцелить, и приворожить, и отвратить... – Я вздохаю, поднимая свою тогдашнюю жизнь со дна памяти и отпуская ярость, уже душившую меня, обратно, на самое дно. И продолжаю, с привычной полуулыбкой на лице. – Жизнь дать или взять её – это выбор. Личный выбор. Я. Я варила то зелье. Одна. Абсолют. Концентрат страшной силы. Можно было просто чуть смоченным в зелье пальцем по краю бокала провести. И дать из него выпить. Или по своим губам мазнуть и поцеловать. Добавить каплю в духи и дать вдохнуть аромат. Для ведьм такая доза – капля в море. А духи? – Не могу удержаться и злой смех прорывается наружу. – Если в церковь на проповедь прийти, то из неё тебя уже вынесут... влюблённые воздыхатели. А вот глотком, одним, ведьма могла убить себя. Просто уснуть навсегда. «Последний поцелуй». Знаешь, это лучшая во всех моих жизнях парфюмерная композиция. Неповторимая и никем не повторённая за века. Моя гордость и кара.

Он смотрит на меня пристально, изучающе, как будто впервые видит. Я молчу и смотрю в заоконье, практически скрытое потоком воды на стекле и не мешаю ему. И боги могут быть в неведении. Да и по сути, мы знакомимся сейчас. Голос в голове становится реальностью для обоих.
 
И я снова смотрю на дождевые потёки на стекле и почему-то сквозь полог дождя вижу крохотное окошко в моей камере и стену дождя, закрывшую от меня небо. И меня накрывает отчаянное желание увидеть его синеву, как и в тот день. Я там старалась ночами не спать, а тут отключилась. Открыла глаза от какого-то движения. Смотрю, сидит крыса. Забралась мне на грудь и уставилась глаза в глаза, потирает свои пятипалые лапки. И вдруг я поняла, что мне уже настолько всё равно – пусть хоть сожрут живьём. И я наклоняюсь и шепчу: «Что? Грязными лапками ведьм не едят? Брысь!» И тварь попятилась. «Прочь!» – и они побежали. Одна за одной. А я решила, что всё – схожу с ума. Так не бывает. Я раскинулась на грязном полу, хохоча: «Я – повелительница крыс!» А к утру решила, что хватит с меня и к окну пошла посмотреть напоследок хотя бы на клочок неба. Синего. Надоели эти камни вокруг. Сырость. Серость. Давно измочаленная в труху солома подо мной. А дождь небо от меня спрятал. Я высунула сквозь решётку руку, и вода потекла по ней, размывая грязь на теле. Мне стало так от себя противно! Не жаль. Я брезговала собой, пропитанной страхом и покорностью и стала сдирать их с себя. Хотелось сдохнуть и истлеть. Но я оттёрла тело до скрипа. Даже волосы. Села, благодаря дождь и мир за исполнение моего последнего желания – умереть чистой, потянула шнурок с флаконом. Откупорила. Вдохнула запах. Надушила волосы, запястья, уши, ложбинку между грудей... Выпила остальное. И в этот момент дверь, в которую никто не входил уже несколько месяцев, лязгнула засовом и открылась. И я растёрла последнюю каплю по губам.

– Почему ты не умерла? Ты же говорила, что глоток убивал ведьму.
Его вопрос выдирает меня из воспоминания, прерывая мой поцелуй с инквизитором, уже ставший нашим общим.

– Что? – я судорожно вздыхаю, смеживаю чуть-чуть веки, пытаясь насмотреться на лицо мужчины, всплывшее вдруг в памяти, и прихожу в себя. – Не умерла почему?  Думаю, потому, что я захотела от него дитя. И получила.  А жизнь всегда сильнее смерти, тебе ли не знать?

Я потираю лицо, стирая все чувства с него, и смеюсь.

– Он был очень красивый. Для меня. Ну, ты же знаешь, что красота не статична и люди красивы все. Не для всех, для кого-то. И рядом с кем-то. А тот инквизитор был словно создан для меня. И я бы его поцеловала в любом случае при первой же встрече. Без приворота. Подошла бы и притянула его губы к своим. Я – ведьма. Мне можно. – Я ёрзаю на стуле и вдруг спрашиваю. –  Почему мы в аэропорту? Или ты решил отправить меня подальше с глаз? В отпуск.

И он начинает хохотать. В голос. В его... божественный голос.

– Я ей – мироздание рушится. Я ей – мир погружается в хаос. А она... Обожаю, когда ты включаешь дурочку... Хорошо, что мы друзья.  Оглянись.

Я медленно поворачиваюсь. В зоне прилёта всё та же суета. Кто-то куда-то спешит. Кто-то кого-то встречает, радостно обнимает, плачет. Кто-то тянет за собой свой багаж. Кто-то привычно, словно он здесь частый гость, движется в зал ожидания. Лишь один человек стоит неподвижно, медленно ощупывая взглядом зал. И я не вижу его лица, но мне становится невыносимо жарко и тесно в этой одежде, в этом аэровокзале, в этом мире. Я встаю и иду к нему, касаюсь его плеча, заставляя повернуться ко мне, а потом целую... И он тут же подхватывает меня, вжимая в себя. И глухая боль в грудине исчезает, потому что, наконец, моя душа дома и стала цельной. Мерно стучит его сердце, впитывая посеянный им хаос, и моё, заливая мир светом, латая прорехи... и даря нашу общую благодарность его создателю.

И где-то за ухом раздается тихий смешок:

«Драконье яйцо оставил на крыльце. Что делать с ним знаешь.  Новый мир попросторнее. Тебе будет, где развернуться.»

«Что??»

«Ты сама сказала «мне становится тесно в этой одежде, в этом аэровокзале, в этом мире». Твоё желание? Твоё.

...

Забыл сказать. Змея-искусителя я из программы удалил.

...»

Я прерываю поцелуй и осторожно приоткрываю глаза... Яблоня. Небо запуталось в ветках. Закрываю глаза.

«Он сказал «крыльцо». Хорошо. Потом разберусь.»

– Не останавливайся. Я хочу от тебя дочь.