Старожил, Дека. Как жили в старом Каунасе

 1. Давид Каган (писал под псевдонимами Старожил и Дека).
 2. Каунасская ратуша.
 3. Николаевская улица (название в 1842 — 1915 гг.).
 4. Каунасский ж.-д. вокзал.
 5. Фабрикант Рихард Тильманс.
 6. Прокурор Верховного трибунала Людвикас Циплияускас.
 7. Долина А. Мицкевича.

Я НЕ ЯВЛЯЮСЬ АВТОРОМ ТЕМЫ «КАК ЖИЛИ В СТАРОМ КАУНАСЕ». ДОЛЖНО БЫТЬ  «ПОДГОТОВИЛА ПОЛИНА ПАЙЛИС», НО УДАЛИТЬ В ПУБЛИКАЦИИ ОШИБОЧНОЕ АВТОРСТВО НЕВОЗМОЖНО

 В интернете присутствуют такие сведения: «В 1842 году, после образования Каунасской губернии, Каунас стал её центром. Город посещали российские императоры Николай I и Александр II. Они проживали в апартаментах Каунасской ратуши, переоборудованных под царские апартаменты. В соответствии с планом застройки 1847 г. началось строительство Нового города. В 1861–1862 гг. была проложена железная дорога Санкт-Петербург –Варшава, соединявшая Российскую империю с Германией, в 1898 г. начала работу первая электростанция — всё это способствовало развитию промышленности и торговли города. В 1876 г. улицы были освещены керосиновыми фонарями, а в 1899 г. — электричеством. В 1892 г. был открыт театр, а в 1898 г. — первый городской музей Каунаса. Однако существовал один фактор, сдерживавший рост города, — строительство фортов Каунасской крепости, длившееся с 1882 по 1914 год».

 В 1920 – 40 гг. в Каунасе на русском языке выходила литературно-общественная ежедневная газета «Эхо». Искренне восхищаюсь высоким издательским уровнем газеты, кроме этого она и для научного работника, и для блогера бесценный кладезь публикаций. 11, 13, 17 августа и 6 сентября 1935 г. были напечатаны четыре статьи под псевдонимами  «Старожил» и «Дека», объединённых общим названием «Как жили в старом Каунасе». Их автором являлся Давид Каган. В своих воспоминаниях журналист описывает жизнь в тогда ещё в губернском Каунасе в 80-х годах 19 века.

 В восьмидесятых  годах прошлого столетия, т. е. лет 50—60 тому назад, прежняя Ковна представляла собою типичный провинциальный город. Хотя площадь, занимаемая им, была та же, что и сейчас, но населения было в три раза меньше теперешнего. Главною частью города был «старый город», служивший центром всей торговли, а также и местом проживания большей части населения. Весь специфический вид «Сити» остался почти без изменения и до сего времени. Зато новый город, называемый тогда «новым планом», совершенно перестроился, расширился и стал главным местом теперешнего Каунаса. В старое же время улицы Донелайтиса, Кястутиса, Мишку, Путвинского, с промежуточными, были мало населены, и большинство редких домов были деревянные, утопавшие в разросшихся густых садах. На Лайсвес алее (в пер.: аллея свободы), тогда называвшейся «Николаевским проспектом», дома уже были каменные, и расположены были с большими промежутками, по большею частью двухэтажные. Самым лучшим зданием нового города считался дом Окружного суда, только что тогда отстроенный и сохранившийся в этом виде и по сие время. Сохранилось до настоящего времени и большинство других домов на Лайсвес алее. Трёхэтажных домов было очень мало, из них до сих пор стоит старый дом почтового ведомства, где теперь помещаются телефон и телеграф. В то время там находилась Казённая палата, почта же занимала дом, где теперь помещается комендатура. Любопытно, что в доброе старое время разносчиков писем было всего двое, один для старого города, другой для нового. Оба они были частные лица (не чиновники) — евреи, получившие эту концессию у почтового ведомства, и взимавшие за каждое письмо 1—2 копейки.

 На Лайсвес алее магазинов почти не было, а на боковых улицах и подавно, изредка были разбросаны мелкие лавчонки. Большинство хороших зданий было занято казёнными учреждениями. Зелёная гора, представляющая теперь целый более или менее модернизованный город, тогда была жалкая пустыня, с большими хибарками и бесконечными огородами и садами. Улиц там не было, грязь непролазная, да никто из города туда не ходил. Шанцы не были, как теперь, ближайшим предместьем города, а представляли собой самостоятельное местечко, попасть туда — было целое путешествие. Даже вокзал считался расположенным очень далеко. Весь проспект Витовта, и конец Лайсвес алеи почти были необитаемыми. Сообщение к вокзалу было только пешеходное, и на извозчиках — по 20 коп. за конец. На вокзале было громадное движение. К 11 часам, когда поезд уходил на Вильну, а оттуда в Петербург, Москву и Варшаву, народу накоплялось очень много, а шум, гам и крики раздавались там целый день. Алексоты, хотя и тогда были тесно связаны с Ковной, но были в области Сувалкской губернии, где все законы были совсем другие, т. к. Сувалкская губерния была составной частью Привислинского края, где действовал кодекс Наполеона. Железный мост был только железнодорожный, там же, что и теперь, а для связи Ковны с Алексотами существовал летом понтонный, деревянный мост, наводимый немного ниже по течению от теперешнего моста. Надо сказать, что Неман в то время был величественнее, полнее и быстрее. Образовавшегося летом большого острова, называемого теперь «гаванью», тогда не было, и Неман на всем протяжении города был широк и красив. У берега стояло бесконечное множество прусских батов — кораблей, нагруженных товарами, которые они привозили и отвозили в продолжение всего лета. На этих кораблях в каютах помещались семьи владельцев с жёнами, детьми и всем домашним скарбом.

 Набережная служила местом гулянья, но была в полном беспорядке, как и теперь. Это, кажется, единственное место в Каунасе, в котором за 60 лет не произошло никаких изменений. Дачных местностей тогда не было, — ни Кочергин, ни Лампеджяй, ни других, т. к. не было моды ездить на дачи. Люди побогаче путешествовали заграницу, в Крым, на Кавказ. Чиновники и малоимущее население разъезжалось по городкам и местечкам к родственникам и знакомым, а то и гуляли по городу, в саду, на Петровской, ныне Витовта горе. В Бирштаны ездили только действительно серьёзно больные, и то очень мало. Несмотря на провинциализм старого Ковна, жилось в нем в материальном отношении не плохо. Темп жизни был медленный, потребности невелики, больших заданий не было. Но и большой нужды не ощущалось. Все было дешево, квартирная плата ничтожная, хлеба сколько угодно. Ни в одном таком же русском провинциальном городе не было столько разнообразных сортов хлеба, как в Ковне. И белого хлеба несколько названий, хале, булки, батоны, баранки и пеклеванный, и получёрный, и чёрный, — все то, что теперь наполняют множество булочных, все это было и в старину.

 Ковенчане издавна славились, как любители хорошо, а главное, посытнее, покушать. Правда, кушанье было не взыскательное, но хлеба с маслом было вдоволь в самой бедной семье. Хороший ресторан, помнится, был только один — в городском саду на том месте, где теперь стоит Государственный театр. Принадлежал он Рудольфу, сын которого был художником. Престарелый Рудольф — сын недавно выставлял в Каунасе свою картину.
 Кроме ресторана Рудольфа, да вокзального и клубного, других во всем городе не было. Для меньшей же братии было несколько закусочных и пивных. Кофейня точно так же была только одна, против сада, в доме, где теперь на втором этаже помещается Кредитный банк. Кофейная Перковского и другая, приблизительно там, где теперь Конрад, открылись значительно позднее. Вообще никакого «шика» в Ковне не было, ни в удобствах жилых помещений, ни в одежде, ни в других сторонах жизни. Стоит в Старом городе мучная лавчонка с несколькими кульками и мешками, хозяйничает там засаленный старик, а он, оказывается, является самым крупным экспортёром хлеба и зерна, и в кладовых его содержится целое богатство.
Из промышленных заведений надо упомянуть лесопилки и мельницы на Яновской улице, стоящие там и теперь. И вид Яновской улицы остался таким же жалким, как 60 лет тому назад, почти никаких перемен. Склады леса и дров здесь на берегу Вилии, были, кажется, больше, чем теперь.

 Самой большой гордостью старинного Ковно был завод Тильманса. Весь район этой фабрики занимавший огромное пространство, был тогда за городом. Любопытствующие по праздникам ходили специально осматривать эту диковину, а дети приходили в ужас от раздававшегося оттуда непрестанного грохота машин, от вечно дымящихся огромных и высоких труб.
Завод Тильманса, если не ошибаюсь, был одним из первых в России, большого масштаба, когда там начиналось насаждение крупной промышленности. Завод Тильманса, снабжая своими железными изделиями всю Россию, не мало этим прославлял и старую Ковну. Теперь, когда большая половина зданий этого грандиозного завода стоит в бездействии, грустно на него смотреть, но нет сомнения в том, что рано или поздно все печи в нем опять зажгутся, и завод Тильманса будет прославлять свою новую родину и в дальнейшем.

 Ни газа, ни тем более, электричества тогда не было, единственным материалом для освещения служил керосин. Нынешнее поколение не может себе теперь и представить жалкого вида ковенских улиц с его керосиновыми фонариками на столбах, откуда по вечерам мерцал слабый огонёк, расположенных притом на довольно большом расстоянии друг от друга. Картина, конечно, неприглядная, но тогдашнее население этого не замечало и не чувствовало. И сквозь эту тьму и неуют проглядывали все радости жизни, и люди и без электрического освещения переживали и счастье и горе, точно так же, как и теперь. Надо заметить, что старая Ковна через много лет после времени, которое здесь вспоминается, перешло с керосина прямо на электричество, минуя обычную фазу употребления газа, которого здесь никогда не было. Слишком долгое царство керосина не дало возможности устроить газовый завод. Очень жаль, что так уже сложилось, иначе мы имели бы и теперь газ в домах и в кухнях, могли бы пользоваться, как и в других больших городах, газом вместо дров и угля.

 В 80-ых годах жителей в Ковне насчитывалось около 40 тысяч. В это число не входят воинские части, которых, как в приграничном городе, было очень много, гораздо больше, чем в нынешнее время. Крепость только началась строиться и закончена была лет через 15. Говорили тогда, что она построена по всем новейшим правилам военной техники и что взять её неприятелю будет почти невозможно. На деле же оказалось иначе, и крепость была сдана немцам в течение нескольких дней. Правда, комендант Григорьев был за это предан суду, и осуждён, но факт остаётся фактом.

 В Каунасе литовских крестьян очень часто можно было видеть. Они привозили на базар свои продукты, часто бывали по своим деревенским делам в разных государственных учреждениях. Наиболее часто они скоплялись в Окружном суде, внутри и снаружи, у квартир адвокатов. Литовцы выделялись своим крепким здоровьем, своими светло-желтыми домоткаными сермягами, всегда с трубками во рту, распространявшими приятный запах ядрёной махорки.

 Тогда только началось националистическое движение в пользу возрождения Литвы, но немногие сподвижники этой, казалось тогда, несбыточной мечты, Басанавичус, Кудирка и др. жили или заграницей или в провинции, но ни одного из них не было в Ковне. Вряд ли эти освободительные идеи достигали деревенских масс, и никто не мог и вообразить себе, что через каких-нибудь 40 — 30 лет губернский город Ковна превратится в исторический Каунас и сделается временной столицей независимой Литвы. Если бы какой-нибудь полицейский того времени услышал от кого-нибудь такие мысли, он его посадил бы не в тюрьму, а в сумасшедший дом.
Кстати, сумасшедший дом был в то время устроен во втором этаже теперешней городской больницы на Гардино гатве недалеко от ратушной площади. Окна с решётками выходили на улицу, где любопытные прохожие останавливались и заводили разговоры с сумасшедшими, дразнили их, а те показывали публике язык и болтали всякий вздор. Теперь можно только удивляться, как «начальство», врачи и городские деятели могли допустить такую дикость и первобытность.

 Врачей было в начале 80-ых годов очень немного. У евреев большой популярностью пользовался врач Шапиро. Он брал с приходящих больных по 20 к., а за визит 50 к. Зато пациентов у него бывало так много, что хотя бы поверхностно выслушать больного у него абсолютно не было времени. В приёмной у него перебывали целые толпы. Отворится дверь из кабинета, выходит один больной и входит следующий. Доктор, не глядя на больного, спрашивает, что у него болит, а сам уже держит перо, чтобы написать рецепт и левой рукой щупает пульс.
Зато Ковна славилось другим врачом, доктором медицины, действительным статским советником И. Фейнбергом. Это был учёный врач европейского масштаба, о нем знали и в Кенигсберге и в Берлине. Он печатал свои доклады в русских и германских специальных изданиях. Специальностью его были внутренние и нервные болезни, он был главврачом гор. больницы, Красного Креста и других благотворительных учреждений и пользовался большим уважением. Недаром он дослужился до чина действительного статского советника, что для еврея было тогда большой редкостью. Евреи его боялись и мало лечились у него, к тому же он брал за визит 2 рубля, чисто «профессорский» гонорар. Он прожил в Ковне до глубокой старости, и после его смерти оказалось, что большого ценного имущества или денег у него не было, в то время, как вышеупомянутый врач Шапиро оставил после себя большое наследство.

 И представителей других свободных профессий, как адвокатов, инженеров, архитекторов и др., было весьма мало. Только недавно началась эмансипация у евреев. В предыдущие времена евреи большею частью жили обособленно, почти не признавая общеевропейской культуры. Но общий подъём духовных сил в России в шестидесятых и семидесятых годах прошлого столетия увлёк за собой и еврейские массы. Евреи, даже самые ортодоксальные, стали отдавать своих детей в русские гимназии (меньшинственных тогда не было) тем более, что это стремление всячески поощрялось сверху посредством стипендий, пособий, бесплатного обучения и т. д. Вскоре это движение приняло у евреев массовый характер, и гимназия переполнялась еврейскими учениками, поступавшими потом в университеты и сделавшимися врачами, адвокатами, инженерами и т. д. У литовцев это просветительное движение выразилось в том, что и они стали отдавать своих детей в русскую гимназию и университеты, в то время, как раньше они довольствовались духовными семинариями и гордились тем, что их дети стали ксендзами. Одним из таких ранних литовцев поступивших в ковенскую гимназию, а потом в Московский университет был нынешний прокурор Верховного трибунала, сделавший большую судебную карьеру в России. Тоже происходило и в шавельской гимназии, выпустившей таких литовских деятелей, как Вилейшис, покойные Крищукайтис, Матулайтис и друг.

 На приезжих Ковна производила неблагоприятное впечатление. Отвратительная мостовая прежде всего бросалась в глаза. Рассказывали, что какой-то иностранец спросил своего знакомого, почему это камни на мостовых положены остриём вверх. Тротуары были деревянные, узкие, так что двое прохожих не могли разойтись с двумя другими встречными. Пыль невозможная. Стук колес (резиновых тогда не было) проезжавших извозчиков и подвод действовал на нервы. Но все это летом искупалось естественными красотами города. С обеих сторон обильные реки, масса зелени, живописные горы вносили в общую картину примирительное начало.

 Летом после длинного трудового дня (часы работы не были нормированы) ковенчане любили погулять. Теперешняя Лайсвес алея была переполнена гуляющими. Дамы и барышни любили щеголять модными тогда длинными платьями (с турнюрами), оставляя за собой тучи пыли, и огромными шляпами с целым садом цветов и пёстрыми лентами на них. Флирт был тогда не менее распространён, чем теперь, но носил романтический, более скромный характер.
 Городской сад, оставшийся таким же, как был, бывал переполнен, играл оркестр военной музыки, по пятницам бесплатно. Эстрада стояла против театра, вокруг неё толпилась масса народу с жадностью прислушивавшаяся к чудным мелодиям штраусовских вальсов, бывших тогда в большой моде. Оркестры были действительно хорошие. Капельмейстерами были два брата Шуманы, но не потомки знаменитого немецкого композитора Роберта Шумана, а сыновья местечкового еврея. Но, несмотря на свой явный неаризм, Шуманы были руководителями оркестров русских воинских частей в течение долгого времени и любимцами ковенской публики. Репертуар был обширный и обнимал почти всю музыкальную литературу, доступную духовым оркестрам. Ковенские массы из игры этих оркестров по писанным программам знакомились с именами, моцарта, Бетховена, Мендельсона и других  классиков, а также и модных композиторов. Особенный восторг публики вызывала одна шуточная пьеса. Оркестр полностью начинал играть её под управлением Шумана, стоящего за пюпитром впереди. Через несколько тактов вставал тромбонист и клал свой инструмент на стул, а сам оставлял эстраду, в то время как оркестр продолжал играть ту же мелодию. Ещё спустя несколько тактов тоже делали трубачи, валторнисты, кларнетисты, флейтисты, постепенно переставая играть и уходя с эстрады. Наконец оставался только большой барабан, отбивая такт мелодии. Капельмейстер, делая удивлённое лицо, оборачивался, но здесь и последний барабанщик уходил с эстрады, а за ним и капельмейстер под оглушительные аплодисменты публики. Эта пьеса составляла курьёз ловкого применения искусства оркестровки.

 Тем временем терраса ресторана Рудольфа была переполненная «фешенебельной» публикой, преимущественно офицерами со своими дамами, ведшими оживлённые беседы, вовсе музыки не слушая. Другим развлечением был опереточный театр. Он был расположен в городском саду на месте нынешнего кафе, немного глубже. В театре давались оперетки «Прекрасная Елена», «Перикола», носившая тогда название «Птички певчие», «Корневильские колокола», «Цыганский барон», «Мадам Анго» и др. Был жалкий оркестр, такой же хор, декорации были ужасные, но вся Ковна распевала «письмо Периколы», вальсы барона, мелодии из «колоколов». Эти, теперь называемые классические оперетты, не требуют, как новейшие, блестящей обстановки и роскошных декораций. В старых опереттах требовались голоса и игра, и публика была довольна. Особою популярностью пользовались артистка Немирова и тенор Любов долгое время услаждавшие слух ковенчан. В Немирову были влюблены все гимназисты и приезжавшие на каникулы студенты, но она отдавала предпочтение блестящим офицерам, чем возбуждала неудовольствие в юных сердцах молодёжи.

 Молодые люди делали также отдалённые прогулки в Мицкевича долину, понемунский лес, в теперешний Линксмадварис, в Алексотах, куда вела «головокружительная» лестница в 50 ступеней по почти отвесной горе, тут же у берега. Везде там раздавались неистовые студенческие голоса, свирепо распевавших песенку Мефистофеля «На земле весь род людской» и желавших похвастать перед барышнями — ученицами своими столичными театральными впечатлениями.

 Но лето быстро проходило, студенты разъезжались по университетам, наступала дождливая осень, а за ней скучная зима с её нудной жизнью. Работы было много, но развлечений мало. Общественной жизни не было, никаких вечеров, танцев, музыки. Бывали балы в офицерском клубе, но они были недоступны широкой публике. Изредка в зале того же клуба, помещавшегося на улице Майрониса в доме, где теперь гимназия, давались концерты. И замечательно, что концертанты были и такие, которые впоследствии стали знаменитостями. Так пишущий эти строки вспоминает концерт скрипача Эжена Изаи, концерт Карлотты Патти, сестры знаменитой Аделины Патти.

 Был, с позволения сказать, и зимний театр. Помещался он в небольшом, хотя и 4-х этажном доме на Виленской улице — где была «Либавская гостиница», против «Зелёной аптеки», до сих пор сохранившийся. Вход был из ворот и нужно было подняться на 3-й этаж. Зрительный зал был малюсенький с галереей. И в этом театре гастролировали такие артисты, как Горев из Московского Малого театра, известный трагик Иванов-Козельский и др. Ставились «Разбойники», «Гамлет», «Старый барин», «Король Лир» и другие самые что ни на есть классические пьесы. В этом же театре ковенчане впервые услышали «Периколу» и там же состоялись спектакли только что возникшего тогда еврейского театра с пьесами Гольдфадена, как «Колдунья» и друг.

 Как уже сказано, общественных танцев не было, все же танцевали дома, на свадьбах, именинах и других торжествах. В моде тогда были «кадриль» с церемонными реверансами, «полька-мазурка», «полька», «вальс», «лансье» и «мазурка».

 На теперешней улице Майрониса, в доме, где помещается консерватория, находился гражданский клуб, называвшийся «благородным собранием». Членами и постоянными посетителями его были высшие чиновники и именитые граждане города. Здесь обсуждались все политические тайны, устраивались всевозможные «дела» и бюрократические карьеры. Самым заметным чиновником в Ковне того времени был начальник округа путей сообщения инженер действительный статский советник Г. Чернявский. Небольшого роста, седой как лунь, с широкими зелёными лацканами на пальто, он был очень популярен среди местных жителей, которые называли его генералом. Округ путей сообщения и квартира «генерала» помещались в доме Майрониса за ратушей. Ежедневно в 7 ч. вечера «генерал» в своей допотопной закрытой карете, запряжённой «парой гнедых» отправлялся через весь город в клуб, где он был старшиной.
 Старый «генерал» был искренний либерал, для своих детей он приглашал репетиторами учеников старших классов гимназии только евреев, причём платил им по тогдашнему времени очень щедрый гонорар по 20 рублей в месяц. Один из таких репетиторов евреев был даже приглашён однажды вместе со всем семейством Чернявского провести два летних месяца, правда, в качестве репетитора в Друскениках (теперь польский курорт).
Этот юноша, происходивший из бедной еврейской семьи, можно полагать, не обладал всеми светскими манерами, принятыми в «аристократическом» обществе, и должно быть немало грешил за столом при употреблении ножей и вилок. Тем не менее все проходило благополучно, и все делали вид, что ничего не замечают. Эти демократические идиллии очень характерны для того времени, и они продолжались довольно долго.

 Эпоха «кухаркиных детей» тогда только недавно началась. Прежде право на образование, на учение в гимназиях и университетах присвоили себе только аристократия, высшее чиновничество и богатое купечество. Теперь жажда просвещения проникала в такие углы, где об этом раньше не слыхать было. Из деревень, из местечек тянулись молодые люди в город за получением образования, но все же это была только небольшая часть. Большинство же под влиянием какой-то стихийной тяги куда-то стремилось, в бессознательных поисках более широких горизонтов. И вот началась эмиграция, постепенно превращавшаяся в какую-то эпидемию. И не только уезжали в Америку и Африку, но и в Россию, в Сибирь, на Кавказ. Молодые люди, кончавшие гимназию, устремлялись в университеты и по окончании своего образования, уже в Ковну не возвращались, за редким исключением. Вот почему в городе, в особенности зимой, молодых людей было очень мало. Кто только мог, уезжал из богоспасаемого града Ковны, где не предвиделась никакая карьера, где нечего было делать. Тоже было и в провинции, откуда эмиграция была ещё сильнее. Единственные кавалеры и молодые девушки, кто оставались в Ковне, хотя и на время, это были ученики и ученицы гимназий. Но о гимназиях — в следующий раз.

 Как уже сказано было, в Ковне того времени совершенно отсутствовала культурно-общественная деятельность. Не было ни просветительных организаций, ни лекций, ни даже библиотек. Единственным центром просвещения служила лишь гимназия, но не учителя её были проводниками образования и культурного развития. Они, хотя и были все с высшим образованием и обязанности свои исполняли вполне добросовестно, но все же они были только чиновниками, жили каждый своею личной жизнью, с учениками никакого общения, кроме гимназии, не имели, и в общественной жизни никакого участия не принимали. Ученики же старших классов, наоборот, проявляли большую энергию в целях саморазвития, устраивали кружки, где дебатировали мировые вопросы, культурные и политические, читались рефераты, спорили, убеждали друг друга, но не забывали при этом пить водку и пиво на своих тайных вечеринках. Уже ученики 5 класса изучали Бокля и Спенсера, читали Тургенева, Некрасова, Белинского, Писарева, — и все это познавали не из учебников или из объяснений учителей, а сами по своей чуткой любознательности и какому-то бессознательному стремлению к самообразованию. Да и учителя не препятствовали этому благородному движению юношества, хотя активно к нему почти не прикасались.
Помню такой случай. Директор преподавал историю в 4 классе. Однажды перед уроком помощник классного наставника пожаловался директору на одного ученика, учинившего какую-то шалость. Директор, войдя в класс, вызвал этого карапуза и важным тоном громко произнёс такую нотацию: «Как тебе не стыдно! Ты слушаешь историю, изучаешь греческий язык и алгебру, и занимаешься такими пустяками! Ступай на место и чтобы больше этого не было».
 В старших классах на уроках истории учителя Селиверстова происходили горячие дискуссии. Так,  например,  учитель этот на основании новейших научных данных высказывал мнение, что Дмитрий Самозванец был вовсе не Гришка Отрепьев, а воспитанник московских бояр, которые желали сделать из этого мальчика будущего царя, которого они будут держать в своих руках. Конечно, этот мальчик был не царевич, а только нарочно воспитывался в этом духе, чтобы ослабить будущих соперников. Гимназисты отстаивали старый взгляд на лже-Димитрия, высказанный Карамзиным, — возникали интересные дискуссии.
На выпускном экзамене ученикам 8 класса было задано сочинение на следующую тему: «Чем обязаны народы нового времени нациям классической древности»? И почти все 30 экзаменовавшихся написали сочинения, признанные удовлетворительными. Хотелось бы знать, как написали бы на эту тему нынешние абитуриенты? — Учитель словесности Весин устраивал для учеников старших классов литературные вечера, на которых выбранные им лучшие ученики читали рефераты на заданные темы, как например, «Недоросль» и «Горе от ума», характеристика действующих лиц «Ревизора» и т. п. Все это доказывает сравнительно высокое развитие тогдашних гимназистов. Конечно, далеко не все ученики достигали такого развития, многие, и частично считавшиеся первыми в своих классах, были зубрилами, знавшими только свои уроки и самообразованием вне гимназического курса не интересовались. Но такие были в меньшинстве. Один из них, бывший первым учеником, так зазубрился перед выпускным экзаменом, что на вопрос на экзамене истории, какие были последние слова Костюшки, ответил: «еще Польша не сгинела» (Костюшка сказал: «Конец Польше»).
Директором гимназии долгое время был Феоктистов, дослужившийся до чина действительного статского советника. Это был хороший человек и добрый начальник, но плохой администратор. При его директорстве ученики стали распущенными, недисциплинированными, не соблюдали обязательной формы, курили в гимназии, разговаривали и занимались чтением книг на уроках. Все же из гимназии выходили молодые люди со значительными моральными и культурными задатками, хорошо подготовленные к дальнейшему университетскому образованию. Женская гимназия по своему образовательному значению была ниже мужской. Но ученицы старших классов тоже заботились не мало о своём саморазвитии. Большинство из оканчивающих гимназисток уезжали в Петербург на высшие женские курсы.

 17 августа 1937 г. о кончине Давида Кагана оповестила пресса на литовском, идише и русском:
Скончавшийся вчера Давид Аркадьевич Каган родился в Ковне в 1865 г., в семье учителя еврейского языка. Окончив в 1883 г. ковенскую классическую гимназию, он поступил на юридический факультет московского университета, который окончил со степенью кандидата прав. С первых своих шагов на юридическом поприще Д. А. Каган сразу же, благодаря своим способностям, выдвинулся в рядах московской адвокатуры. В1901 — 06 гг. Д. А. Каган состоял юрисконсультом известной в своё время в России фирмы Филиппов; благодаря своей громадной эрудиции и знаниям Д. А. Каган, устроив администрацию по делам фирмы Филиппов, спас её от краха. Работой в адвокатуре Д. А. Каган занимался вплоть до 1917 г.; одновременно в том же году Д. А. приступает к изданию в Москве газеты «Вечерний курьер» и после её закрытия газ. «Час». В 1920 г. Д. А. Каган возвращается на родину в Каунас, где работает в комитете по оказанию помощи литовским беженцам. Несколько раз, по поручению комитета, он ездил в Москву, где многим помог при возвращении на родину — в Литву. К 1920 г. Д. А. Каган окончательно переезжает в Каунас, где открывает большое книжное дело, которое ведёт до 1926 г., когда рижское издательство «Сегодня» пригласило его на должность своего постоянного корреспондента в Каунасе. Эта работа целиком захватила его. Он давал газете интересные корреспонденции и прекрасную информацию о жизни в Литве. Только болезнь заставила его в 1935 г. оставить любимое дело.
Немало потрудился Д. А. Каган в деле сближения Литвы с Латвией, и за свою деятельность в этой области был несколько лет тому назад награждён латвийским орденом «Трёх Звёзд».
Немало времени Д. А. Каган уделял и вопросам музыки и театра; в последние годы неоднократно на страницах газеты «Сегодня» появлялись его статьи и рецензии о концертах, и больших оперных постановках, большим знатоком которых он являлся.
В 1936 г. им был издан на литовском языке специальный труд «История музыки», который встретил в специальной и общей литовской печати весьма лестную оценку.
Покойный, благодаря своим прекрасным качествам, пользовался неизменными симпатиями, как своих коллег журналистов, так и во всех кругах общества, независимо от их национальности.
А. Э.
 P.S.
 Рассказы Д. Кагана, и посвящённый ему некролог печатались в газ. «Эхо» в традиционной орфографии. И после образования Литовского государства в русских учебных заведениях, в книгопечатании, на афишах сохранилась дореформенной орфография письма. (Первый номер газ. «Эхо» в советской орфографии вышел в свет 18 июня 1940 г.).
 За перевод газетного материала в новую орфографию я искренне благодарна искусственному интеллекту («Доке»).