Гортан Загогуль и его странствия 1 - Конь у ворот

Перед южными воротами Шмеллса стоял (в основном) деревянный конь, неопрятный и не очень большой, пропорции которого оставляли простор для воображения.

Кое-где вместо досок использовали куски мешковины, под которыми явно кто-то двигался. Из щели в правом боку на дорогу сыпалась шелуха арахиса.

Вокруг коня уже начали собираться люди.

Бойкая торговка с малышом, вцепившемся в подол платья, изучала анатомию животного, разумно полагая, что куда-то в него можно сбыть яблоки. Кони просто созданы для яблок  – тем более, если в них есть люди.

Гортан Загогуль, новый главнокомандующий великого и славного города-государства Шмеллс, поднялся на воротную башню в сопровождении группы офицеров по узкой заговорщицки шаткой лестнице, каждому без обиняков напоминавшей о его телесной уязвимости – что бы он о себе ни думал, прикрывшись должностями и связями. Тревожный голосок, сообщающий о таких вещах, всегда неизменно личный, отрицающий самую возможность юлить. В конце концов, мертвец с переломанной шеей даже в золотой короне выглядит так себе.

Пожилого полковника де-Пуляй, заведовавшего бомбардирами и лучниками, пришлось оставить внизу из-за ревматизма. Суровый несгибаемый воин, он сидел на деревянной скамейке, жесткой и по-военному неудобной, вокруг которой суетилась жена с отваром из сосновых почек и баночкой пахучего зелья.

Со стоявшей рядом порожней бочки на полковника пристально взирал кот, загнанный туда стайкой беспокойных гусей, круживших по двору перед башней. Их давно должны были выпустить к реке, но из-за происшествия с конем все гражданские были вытурены на улицу, за исключением мадам де-Пуляй, устроившей форменный скандал часовым.

Денщик с оловянным раструбом, перегнувшись через перила, пересказывал полковнику суть секретного совещания, то и дело переспрашивая по ходу. До недавнего времени он служил на кухне и понятия не имел, что такое «рекогносцировка», «авангард» или «дефилада». Помогало то, что его начальник был не более просвещен в теории, радостно кивая «догоним!» и «наваляем!», пока его колени обрабатывала супруга.

– Что это, по-вашему? – спросил главнокомандующий, подбородком показывая на сооружение, притащенное кем-то к воротам Шмеллса.

От реки вели свежие следы узких деревянных колес, на которых оно покоилась посреди дороги. Вероятно, штуковину переправили ночью на плоту, а затем тянули на быках – все вокруг было так истоптано и покрыто комьями навоза, словно здесь перегоняли коровье стадо.

Другой вопрос напрашивался сам собой, но его главнокомандующий решил задать позже: «Каким образом, объясните мне, можно незаметно притащить с берега это вот к самым стенам города, на которых выставлен караул?!»

– Сегодня суббота, сэр, – ответил на незаданный вопрос адъютант Стрикотт, тощий как веревка молодой человек с лицом, по которому словно только что прошлись грубой щеткой.

– Это осадный конь, – констатировал очевидное начальник войскового оркестра, плотный, с грубыми чертами лица и глазами круглыми и бледными словно клецки, имевший слух немного лучший, чем у оглушенного карпа.

В сущности, когда у тебя в подчинении лишь ударные и один, неизвестно откуда взявшийся тромбон без мундштука, достаточно просто держать ритм, игнорируя мелодию.

– Они что, это делают каждую субботу… – не поверил собственной мысли главнокомандующий.

– Нет, сэр, никак нет, не каждую! – бодро ответил Стрикотт.

– Третью с начала месяца, – снова отозвался глава оркестра, облизывая сухи губы. – Один раз только пропустили в прошлом году, да?

Старшие офицеры закивали.

Гортан Загогуль посмотрел на кучу переломанных обожженных досок, сваленных под стеной во рву, дно которого прорезывал мутный ручеек, словно не желавший, чтобы на него смотрели. Там же были свалены деревянные колеса, клочья мешковины и прочая в том же духе – из того, что не пригодилось жителям. По куче лома с восторгом лазали ребятишки.

В мире есть единственная константа – количество грязной посуды в раковине. Сколько ее ни мой, откуда-то берется еще. Видимо, к этому следовало добавить злокозненных деревянных коней с чужеземным войском – по крайней мере один всегда должен стоять перед воротами приличного города.

– А… – начал было Гортан Загогуль.

– Да сэр – это то, что осталось от предыдущих. Довольно низкое качество, замечу. Мы даже предлагали им своих плотников, но они всегда отказываются. Говорят, это нарушает аутентичность и снижает боевой дух.

В коне в это время, кажется, кто-то начал готовить на открытом огне – из-под мешковины в районе крупа заструиться дым и запахло квашеными бобами.

– Прикажете атаковать превосходящими силами? – спросил начальник штаба, над-полковник Междомет.

– Зачем? – не понял главнокомандующий.

Кажется, этот вопрос поставил свиту в тупик – профессиональный военный, по общему убеждению, вообще не мог знать о его существовании.

Потому что мы это можем!

Не послать ли за полковым лекарем?

Заметим, что предшественник адмирала Загогула, генерал Вырви, действительно был таков и поэтому, наверное, прожил меньше, чем рассчитывал. Торжественные похороны состоялись только вчера. Были отданы необходимые почести, произнесены должные речи, а шум оркестра едва не вывел покойного из себя.

Возможно, дело в том, что Вырви был пехотным генералом, участвовавшим во множестве битв, походов, вылазок и тому подобное. Загогуль же – адмиралом, которым стал именно потому, что всегда предпочитал держаться подальше от воды.

Лучший способ не проигрывать битвы – это в них не участвовать.

Он бы научился летать, если бы родился кротом, и смотрел на огород из дупла старого надежного дуба. (Пришлось бы повозиться с совой, но он точно бы придумал, как все уладить.)

– Пусть пока стоит, – задумчиво произнес главнокомандующий, с любопытством разглядывая коня и пытаясь разобрать, откуда именно из него сыпется шелуха. – Только оградите его как-нибудь, чтобы горожане не подходили… Смотрите, что происходит!

Торговка таки нашла, что искала. Из-под мешковины высунулась рука с монеткой. В обратном направлении перекочевало яблоко.

Рука явно была мужская, с короткими и сильными пальцами, словно специально созданными для того, чтобы крепко сжимать оружие, а в его отсутствии – чье-то горло.



Через час конь был огорожен плетнями, взятыми с ближайшего огорода, хозяина которого также приспособили к делу – в качестве охранника, наскоро приведя к присяге и вооружив его собственными граблями.

Старик был совершенно растерян и все время болтал о каких-то пчелах, так что присяга звучала примерно так: «Клянусь достойно… разводить пчел… свято соблюдать интересы… пчел… и выполнять их приказы».

Теперь он обалдело стоял под грубо сколоченной лошадиной мордой, то и дело озираясь, словно вдруг узрел новый дивный мир. Вокруг его головы вилось несколько недовольных высокогорных пчел, достаточно крупных для того, чтобы оттолкнуть плечом городского голубя.

Не лишним будет сказать, что ему тут же поступил ряд деловых предложений, заключавшихся в том, что он будет смотреть в правильную сторону, а за это получит свою часть от продажи всего необходимого тем, кто расположился внутри коня. Обычная для таких учреждений схема.

Один местный уже смекнул, что сооружение пока не собираются жечь и его вполне можно превратить в гостиницу. На плетне под дощатой мордой появилась вывеска: «Хотель у вражескаго Каня – чужеземная Жратва на свежам воздухе». Другой, все же полагая, что пока это не продлится долго, предложил первому страховку – в счет городской казны.

Сделку парафировал совладелец бизнеса, командир расположенного в коне отряда, для чего ему пришлось отлучиться в мэрию.

Щекотливый вопрос о его гражданстве разрешился тем, что мать командира родилась в Шмеллсе, переехав во вражеский Куцроцапп только после свадьбы, что немедленно подтвердила его собственная родная бабка, державшая в Шмеллсе молочную лавку «Свяжее чем у каровы». Теперь он был гражданином обоих городов и имел право вести бизнес в любом из них.



Солнце клонилось за гряду скал и над всей долиной, в которой словно на зеленом картоне белели домики ферм, распластался доблестный город Шмеллс, там и сям были разбросаны крошки пасек, заимок и лесосек, возвышался замками коварный Куроцапп, блестело безымянное озеро, квакали лягушки, а живущая в реке рыба с любопытством рассматривала топкие берега, начитавшись в журналах про эволюцию – вечер расправлял синие крылья.



Гортан Загогуль пил вино, пытаясь найти в нем ответ на терзавший его вопрос, сводившийся в целом к одному – почему он до сих пор здесь?