Перехожие люди

Часть 1. Границы сонных столиц
Тьма начала затягивать в себя города, скалы и мощёные дороги. Несмотря на то что в Подземье должна была править абсолютная темнота, где-то вдалеке, так далеко, что глаза начинали болеть, тускло светило искусственное солнце. Оно ещё освещало города, но мягким и холодным светом. Наступала ночь — в такое время стоит сидеть дома. Правда, много мужчин ушло в добровольцы на стены, когда пришли новости с востока о ночных набегах альтерезцев на Граменхолл. Стражники и добровольцы, высматривавшие угрозы и повозки купцов с юга, могли увидеть где-то вдалеке пять еле заметных огоньков. «Чей-то караван», — могли они подумать. И они были правы: свет от ламп, прикреплённых к большим деревянным коробам на спинах могучих гигантских многоножек, постепенно приближался к городу.
В голове обоза сидели двое людей. Оба были закутаны в синие шали, которые при таком тусклом свете казались практически чёрными. Один из них держал в своих жилистых руках, покрытых несмываемой грязью, исхудавший кожаный ремень, крепившийся к жвалам многоножек. Эти создания обитают на самых глубоких ступенях Подземья, однако человек, как всегда, смог найти подход даже к таким опасным существам. Дрессировка многоножек стала очень важным делом для дальнейшего расселения человечества по всем этажам подземного мира.
Второй человек скорее накинул на себя шаль — его не волновал горный ветер, который после заката искусственного солнца пробирал людей до дрожи. Тёплая синяя шерстяная шаль была накинута на голову и крепко-накрепко закреплена на ней практически чёрной шляпой-цилиндром. Определённо, чёрный цвет не был естественным для этой шляпы — это была очередная иллюзия, вызванная тусклым светом ламп и почти наступившей ночью.
В его руках находилась старая лютня, которой, будто бы, было несколько десятков лет. Несмотря на это, о ней явно хорошо заботились, а на корпусе было нацарапано несколько букв. Несмотря на плохое освещение, все их можно было рассмотреть; каждая была написана разным почерком — видимо, владелец лютни попросил нескольких людей расписаться на ней. Среди этих букв были: «Д», «Г», «К», «В» и снова «Д» и «К». Каждая была написана как-то по-особенному; каждый вкладывал в эту букву частичку своей души. Первая «Д» была написана очень просто, ровно, без каких-то особенностей почерка, будто человек, нацарапавший её, привык к чёткому выполнению задач. Буква «Г» была самой большой, она была прорезана так глубоко, что стала вторым отверстием в лютне, кроме резонатора, — тот, кто её нацарапал, явно не рассчитал силу. Одна из «К» своим написанием копировала шрифт заглавных букв священных писаний Доминионы. Оставшиеся «Д» и «К» были нацарапаны в самом буквальном смысле этого слова — скорее всего, написавшие их испортили гладкую поверхность старенькой лютни с помощью своих же ногтей. А вот «В» была написана на другой стороне лютни; по стилю написания можно было бы сделать вывод, что её автор хотел придать ей вид максимального изящества и красоты.
Лицо этого человека было частично прикрыто полями шляпы и подобием капюшона из шали, но грим всё равно был хорошо виден. Белая, даже в свете жёлтой лампы, кожа, чёрная улыбка, будто сделанная резким мазком кисти, и два круга на глазах, будто пустые глазницы черепа. Это был шутовской грим. Человек улыбался, отчего нарисованная улыбка казалась ещё шире. Он был заворожен тихой игрой на лютне; ему явно не хотелось будить никого из едущих в задних повозках — скорее, он убаюкивал их мелодией. Сквозь лютню, стуки и скрипы был слышен ещё один звук. Это был голос. Очень мягкий, молодой, хоть и не самый благозвучный. Шут пел.
По пыльной улице, без сапог,
Пусть ноги в кровь, но путь далёк.
Весёлый нищий шёл по земле,
Благая песня тебе и мне.
Он пел о том, как нелегко
Любить того, кто далеко.
Пусть говорят, любовь, мол, зла,
Но люди злее, чем она.
А Нищий пел, что мы вдвоём,
Встретившись, так и помрём.
Лишь только будут в облаках
Смеяться стайки малых птах.
Бродяга пел, как нелегко
Любить того, кто далеко.
Пусть говорят, любовь, мол, зла,
Но люди злее, чем она.
Когда шут закончил играть, его сосед тихо зааплодировал; эти овации заставили певца непроизвольно кивнуть, как бы принимая благодарность. Он опустил лютню к своим ногам и закутался в шаль. Всё же морозец пробирал его, но во время игры его согревали музыка и песня.
— Вот мне не нравится эта песня. Не знаю, почему её каждый в Подземье знает наизусть, — шут чуть опустил цилиндр на глаза, чтобы свет лампы, висящей над головой, не сильно раздражал, и откинулся на сиденье. — Она грустная и жестокая. Люди бывают злыми, но не все же злые априори.
На слова возмущения с сиплым кашлем ответил человек с поводьями:
— Когда ты в дороге, ты скучаешь. Вокруг опасно, а до города далеко. Вот люди и думают о той любви, что ждёт их в городах, а не в этих землях. Война идёт, Верникулус. Люди дохнут как мухи. Это чудо, что нас по пути не встретили гора камней и мародёры.
Голос кучера имел непонятный акцент, каждое слово давалось ему тяжеловато, будто это не его родной язык.
— Да никакое это не чудо, Мацумото, чудес не бывает. Просто сир Хенрикс по приказу барона избавился от всех потерянных. Сбитые с пути люди не встретили путеводный свет и сошли во тьму, а тьма развращает. Вот и пришлось с ними разобраться.
— Бандитам и мародёрам уже не помочь. Делом люди живут. Жестоким делом. Сойти с этого пути тяжело. Даже когда деньги есть. Тебя либо свои прирежут, либо найдутся добрые наёмники.
— Но ты же исправился. Сошёл с тёмного пути, и у нас цель высокая и великая — дарить людям добро и надежду.
— Так я и не говорю, что невозможно, но очень трудно. То, что ты выпросил помилования у барона, мне льстит, и только потому, что ты спас мою жизнь, я буду беречь твою и помогать тебе позориться.
— Это никакой не позор. Вот доедем до Новограда и оценим возможность зажигать в людях огонь и стремление к жизни. Война идёт, Мацумото. Люди теряют надежду, что она закончится; им не хочется жить, они лишь существуют в своих крепостях и подстенных фермах — жизни не видят. У всех хмурые лица, и только походы в кабаки их жизнь разбавляют. Не хочу, чтобы жизнь людей зацикливалась на этом. Им нужна благая песнь, добрая шутка, фокусы, представления. Людям надо показать, что при всём этом зле, что творится в мире, всегда есть место надежде, что скоро всё закончится и мы заживём с улыбкой на лице!
— Ну а чем тебе тогда не нравится песня про любовь и дорогу? Её нищий поёт, вы же с ним из одного сословия. Перехожие люди.
— Так дело не в том, что мы с ним схожи, а в том, что у него позиция неправильная. Нет злых людей, есть люди заплутавшие.
— И тебе песня не нравится только из-за того, что в ней люди злее любви?
— Можно и так сказать.
Мацумото тихо посмеялся; его смех слился со стуком сотен лапок многоножек, идущих по скалистой дороге.
— Везёт тебе в жизни, шут, раз дожил до собственного каравана, разрешения барона и славы героя.
— Я не шут, Мацумото, я артист. Разбуди, когда мы подойдём к городу.
Верникулус поднялся с сиденья, прихватив лютню одной из рук, приоткрыл дверцу, находившуюся за спиной Мацумото, и просочился внутрь, как тягучая жидкость. Кучер хлопнул по плечу главу каравана и закрыл за ним дверь, попрощавшись ещё парой смешков.
В вагоне было темно, практически ничего не видно, кроме края кровати, которую освещал свет лампы за окном. Верникулус наощупь нашёл рядом с кроватью небольшую тумбочку и, оставив на неё шляпу-цилиндр, улёгся на кровать, не снимая одежду и обувь, даже не смывая грим с лица. Верникулус часто забывал это делать; с каждым днём он всё больше сливался с образом циркача. Цирк — о нём мог сейчас только думать Верникулус. В его голове уже не было мыслей о потерянном доме, о юных годах бродяжничества — всё это осталось в прошлом. Есть только он настоящий. Верникулус Лайтус, перехожий человек. И сейчас артисту от природы нужно хотя бы пара часов сна.
2. Осколки чуткого сна
Мацумото лучше многих знал, что ждёт их караван при подходе к городу. Несмотря на его расположение в землях нейтрального королевства, шпионы Альтерезы и Доминионы поджидали всегда. Сейчас их остановят стражники, со стен направят луки, к ним выйдет глава стражи и начнёт проверку повозок и осмотр накладных. Однако для всего этого ему требовался Верникулус — у него было письмо барона Винстарка к городовому Новограда.
Когда караван начал приближаться к ржаво-красным стенам города, чуткий слух человека с востока смог различить сквозь шум повозки бряцание доспехов и щелчки натягивания арбалетов. Да, значит, Новоград сильнее других городов заботится о своей безопасности, раз даёт ополченцам такое дорогое оружие, как арбалет.
Мацумото натянул поводья многоножки, заставляя её остановиться, а потом дёрнул несколько раз верёвку, висевшую над дверцей в вагон Верникулуса. Внутри колонны из деревянных ящиков послышался звон десятков колокольчиков. Приехали, пора вставать. После этого звона во всех вагонах началось шевеление. Труппа просыпается.
Верникулус, который практически не спал, тут же вскочил со своей перины и напялил свою шляпу. Всё ещё было очень темно, чтобы можно было осмотреться, но на это не было времени; он лишь посмотрел на маленькие застеклённые окна, сквозь которые шёл более яркий свет, чем пару часов назад, и проскользнул наружу через дверцу к кучеру.
— Верникулус, прошу, веди себя спокойно и без шуток. Ты же не хочешь, чтобы осмотр каравана продлился больше пары часов?
Шут кивнул наёмнику и спрыгнул с кареты на землю, отряхнулся, поправил шляпу и низко поклонился полноватому мужчине в латных доспехах, приближающемуся к каравану. За ним шло двое солдат в бригантинах, вооружённые мечами. Начальник стражи, несмотря на свою полноту, казался достаточно сильным мужчиной; он ходил в этих латах, и на его голой от белых волос макушке не блестело ни капельки пота. Как только он увидел, как выглядит Верникулус, то громко вздохнул и плюнул себе под ноги. Да, ещё шутов ему не хватало из Альтерезии. Каждый элемент одежды Верникулуса отличался от любой моды всех королевств Подземья. Даже среди шутов он был бы белой вороной. Его чёрный кафтан, покрытый пришитыми сиреневыми ромбами, застёгивался на пуговицы. При этом сам кафтан был будто сделан из складок, отчего шут был похож на большую гармошку. На лице будто застыла вечная сиреневая улыбка вместе с раскрашенными глазами. Образ завершала шляпа-цилиндр — она была уникальна, никто не носил подобного. Из-под неё падали пряди волос; хоть и большинство были приятного пшеничного цвета, но некоторые отличались пёстрыми оттенками. Шут красил волосы. Под белым гримом сложно было уловить много черт лица, однако очевидно, что этот человек был молод — уже не юноша, но и не взрослый мужчина.
— Я с шутом говорить не собираюсь! Кто глава каравана?
Верникулус снова поклонился главе стражи, снимая свою шляпу, и достал из кафтана письмо с печатью барона.
— Я и есть глава и владелец этого цирка. У меня письмо от барона Винстарка с разрешением выступать в вашем городе. И хочу заметить, что не являюсь шутом, я артист.
Верникулус протянул бумагу, и глава стражи чуть ли не выхватил её из рук шута, рассмотрел печать, сломал её и, разворачивая письмо, начал читать. Пока он медленно читал, его губы невольно шевелились — старая привычка, такая есть у многих людей, кто научился читать уже в сознательном возрасте; если бы он говорил вслух, то, скорее всего, каждое слово было бы сказано по слогам.
Когда глава стражи дочитал письмо, он махнул рукой, и с бойниц стен послышался шум. «Убрали арбалеты», — подумал Мацумото. Мужчина направил солдат вдоль каравана осмотреть его.
— Запрещены к провозу в город взрывчатые вещества, дикие звери, алкоголь, дурманящие товары и контра... — Глава стражи говорил очень быстро, будто заучил всё это из какого-то руководства. — Шойда какая-нибудь тоже запрещена!
Мацумото убрал руки с поводьев и скинул с себя плед. Хитохидари был одет в кожаную стёганую куртку; её рукава были отпороты и держались на горомошечной ткани, такая же, как и у шута. Мацумото понимал, что Верникулус не знает, как общаться с подобными людьми. Городские всегда относятся с подозрением к караванам, особенно те, кто живут в самостроенных городах. А Новоград был таким.
— Ничего из перечисленного, — Мацумото спрыгнул с многоножки и подошёл к главе стражи и Верникулусу. У него появлялось всё больше ощущений, что так просто их не пустят в город. Сейчас начнётся досмотр.
— Опа-на, а с вами низшие расы! Обыскать караван!
Стражники, которые уже обступили вагоны, стали открывать большие деревянные дверцы на каждом из них. Но не успели они их распахнуть, как Верникулус побежал в их сторону, размахивая руками. Мацумото стал просовывать руку внутрь своей куртки за их спасением.
— Погодите-погодите! — Верникулус остановился у первой пары стражников. — Давайте я открою, вы можете напугать моих товарищей. И произойдёт трагедия.
Глава стражи отвлёкся на убегающего шута, но когда его взгляд вернулся обратно к Мацумото, то он увидел наёмника с рукой внутри куртки. «А что он может достать? Оружие, никак иначе». Полный, но явно очень сильный мужчина тут же вытащил свой меч и уткнул его в грудь наёмника.
— Вытаскивай!
С каждым мгновением меч всё сильнее упирался в кожаную куртку, уже отталкивая Мацумото назад, но тот достал руку из куртки вместе с мешочком. Недостаточно большим, как он думал. Не хватит, чтобы оплатить им полный проезд.
— Ну, с этого и стоило начинать. Слушайте шута, пускай он показывает.
Глава стражи взял мешочек у Мацумото; когда он его брал, то не услышал звона, а лёгкие перекатывания, да и весил он слишком мало. Ему не нужно было много времени, чтобы открыть мешочек и рассмотреть внутри блестящие и разноцветные камешки разных форм и размеров. Драгоценности. Явно дорогие.
Верникулус открыл первый вагон. Это была его комната, обитая красной тканью, со старенькой скошенной кроватью, на которой было крайне неудобно спать, небольшим письменным столом с охапкой ветхих книг, недописанными рукописями на нём, стоящим в дальнем углу манекеном в человеческий рост, на котором была одета чёрно-красная шутовская одежда. Такую носили альтерезские шуты. На некогда пустом лице манекена была нарисована улыбчивая гримаса с чёрно-красными глазами и румянцем под ними. Также в комнате стоял длинный стол, он занимал почти всю противоположную от двери стену, на нём лежали как попало лоскуты и рулоны тканей вместе с торчащими в них иглами и большими ножницами, воткнутыми в стену. В вагоне не было ничего примечательного. Потому Верникулус в сопровождении стражников стал переходить к следующему.
Следующий вагон был покорёжен, а из него исходил относительно тихий храп. Когда дверь отворилась, стало ясно, кто был источником этого храпа. Чудовищно огромный мужчина, похожий на кита, лежал на кровати, которая вот-вот готова была провалиться под его весом. Под одеялом казалось, будто ему чего-то не хватает, а когда этого толстяка разбудили, всё стало ясно. У него не было ног по колено, лишь два толстенных обрубка, которыми он помог себе перебраться на стоящее рядом кресло. Напротив его кровати стояла ещё одна, просто чудовищных размеров. На ней сидел уже давно проснувшийся вольтиг. Настоящий великан. Ему было тесно в этом вагоне, и как только стражники стали осматривать вагон, подойдя к креслу с толстяком, он выкатил его наружу. Прекрасное изобретение, которое помог сделать старый товарищ Верникулуса. Он прикрепил к креслу колёса, и теперь Кантор Вокс мог перемещаться чуть более активно, чем раньше. Правда, никто в труппе, кроме вольтига Волчестая, не мог возить его достаточно долго. Внутри их вагона было очень чисто, правда, под подушкой толстяка лежала обмотанная хлопковой тканью частично съеденная свиная рулька.
Верникулус посмотрел на Кантора, нахмурив брови, и опустил кончики рта пальцами, изображая очень грустную улыбку. После чего он подошёл к толстяку и накинул на него свою шаль. Кантор был лишь в своей пижаме, которую сшил лично Верникулус. Хотя Верникулус сшил абсолютно всю одежду циркачей — это было его излюбленным занятием по вечерам, как и штудирование медицинских учебников, что с большим уважением отдал ему Хенрикс.
— Верникулус, голубчик, а чего эти добрые люди решили нас всех разбудить? Ещё ж пара часов до рассвета, — голос Кантора на удивление звучал невероятно мягко. Бархат обволакивал уши каждого слушателя этих слов. — Но раз нас разбудили, то Каби с близняшками уже проснул…
Кантор не успел договорить, Верникулус тут же осознал свою ошибку. Нужно предупредить пигмеев о досмотре, а не то довести всё до драки будет очень просто. Однако его на полпути к следующему вагону остановил громкий и рявкающий голос главного среди этих стражников.
— А ну-ка стоять! Чего это ты ломанулся к следующему? Давай-ка вместе посмотрим, что у вас в вагончике лежит.
Верникулус прочистил горло лёгким кашлем и приложил одну руку к поясу, другой же указал ладонью на вагон, опускаясь в поклоне. На его лице появилась широкая улыбка, излишне широкая, такая, что стражники сразу подумали о неладном.
— Прошу, однако я хотел бы вас предупредить, — Верникулус приподнялся из поклона и, очень активно жестикулируя, продолжил говорить. — В этом вагоне спят трое пигмеев, они невероятно талантливые и прекрасные ребята, но крайне… трусливые, — это было неподходящее слово, но Верникулусу не хватало скорости ума, чтобы выбрать другое, — и потому они могут неправильно на вас отреагировать. Нет, они вовсе не хотели бы на вас напасть, но можно я деликатно предупрежу их перед тем, как вы пойдёте в вагон?
Стражник хмыкнул и плюнул себе под ноги, после чего стал отворять дверь. Изнутри кто-то помог ему открыть её до конца. Перед ним стояли трое пигмеев. Серокожие и низкие, с длинными торчащими ребристыми ушами. Первой стояла относительно молодая пигмейка с торчащими во все стороны пшеничными волосами, некоторые пряди были выкрашены в тёмно-синий и фиалковый. Совсем как у Верникулуса. Каби вместе с двумя пигмеями-близнецами быстро проскочила между ног у стражника прямо к Верникулусу, тот широко улыбался и махал ему рукой, внутренне же очень громко, неслышно для других, вздыхал с облегчением.
Внутри вагона находились три гамака, висящих высоко, почти под самым потолком, куча сена, несколько ящиков, наполненных слегка завалявшейся одеждой. Пигмеям всегда нужно было совсем немного. Все трое отказались спать на кроватях по одной и той же причине: под потолком пигмеям спится куда лучше, чем на земле. Их народ привык спать и жить так. Очень удобно спрыгивать на неудачливых путников. Те, не успев опомниться, уже начнут пожираться этим ловким народом. Репутация у пигмеев была очень плохая в подземельях из-за этого.
— А неплохо, шут, ты этих животинок надрессировал. Смотри, чтоб тебе эти твари лицо не разодрали когда-нибудь, — стражник вновь плюнул на землю. С каждым вагоном его разочарование росло, это было видно по лицу; ему так хотелось найти что-то достаточно опасное, чтобы не пускать всех этих циркачей в город. Может быть, сейчас Верникулус повторит попытку.
— Послушайте, милый друг, может, вы возьмёте ещё немного серебра, и мы остановимся у стен города? Моим товарищам необязательно входить в него. Мы всего лишь купим припасы и развесим объявления о цирке.
Верникулус снял с пояса кошелёк с серебром и протянул его стражнику. Тот весил уже побольше, чем предыдущий от Мацумото; видно было, всё естество стража хотело забрать этот кошелёк. И жадность, как всегда, победила.
— Ладно, ты, шут, и наёмник можете пройти в город. Но чтобы остальные уроды оставались у стен. Если я увижу что-то подозрительное, то сразу прикажу вас обстрелять. Смотрите мне.
— Не волнуйтесь, мы всего лишь поставим шатры. Думаю, что одно-два выступления нашего цирка совсем не помешают людям в этом городе. Приходите сами, всё абсолютно бесплатно.
Стражники стали возвращаться к вратам в город, отворяя их. Верникулус жестами подозвал к себе всех членов своего цирка, кто успел проснуться. Он пересчитал всех — все были здесь, кроме малыша Пленгуи, тот всё ещё спал. Верникулус был рад этому — нечего будить мальчика так рано, пусть выспится, завтра ему предстоит много работать под шатром.
— Друзья, я пойду вешать объявления в город, попробую созвать побольше людей на выступление. Пока меня не будет, начинайте ставить купол. Волчестай, на тебе, как обычно, столб. И не прибей никого молотом, пожалуйста. Вокс, когда Пленгуи проснётся, подготовь его костюм к выступлению. Каби с Мацумото будут крепить тросы. Близнецы, не прибейте никого и делайте всё, что вам скажут остальные. Если вам что-то нужно в городе, то скажите мне, и я это притащу.
Голоса близнецов прорезались после монолога Верникулуса, скрежетом металла.
— Мы бы хотеть новые игрушки! Да-да, игрушка яркая и красивая!
Каби прошипела им уже как ржавое железо, крошащееся под каждым словом.
— Не наглейте, Верникулус и так сшил вам новых кукол. Нам нужно больше рук. И так ставить долго придётся большую тряпку.
Так Каби называла шатёр; Верникулус много раз объяснял ей правильное название, но она продолжала называть его по-старому. То ли чтобы побесить Верникулуса, то ли это было частью её шуток. В любом случае его это больше умиляло, чем злило.
— В прошлый раз, когда мы ставили столб, крепление расшаталось, нам нужно его подкорректировать. Мне нужно разжечь кузню. Друг, мне нужно немного стали и угля, — крепкий бас Волчестая звучал устрашающе для любого незнакомца; этот великан внушал страх одним своим существованием, однако любой член труппы мог сказать, что нет никого такого же честного и прямого, как колонна. Большая часть всех приспособлений для установки купола держалась на Волчестае. За это его ценили все, особенно Вокс, который из-за отсутствия ног был почти бесполезен.
— Всё будет, друзья. Ждите, я скоро вернусь.
Верникулус прокрутился в реверансе, снимая шляпу, после, вооружившись своей лютней, отправился в город. По пути к вратам он вспомнил о кое-чём важном и метнулся обратно к цирковой труппе. Он сложил ладони вместе и широко улыбнулся.
— Друзья, тут есть небольшая проблемка. Я отдал всё своё серебро стражникам, никто не поделится с несчастным артистом цирка монеткой?
Верникулус снял свой цилиндр, протягивая его друзьям, и пропел носом песню нищего, которую пел альтерезскому барону. В этот раз его аккомпанементом был звон падающих в шляпу монет.
3. В туман желчи
Когда Верникулус зашёл в город, его нос пробил аромат всевозможных запахов. С рыночной площади прямо к воротам шла извилистая дорога, несшая изобильные ароматы выпечки и специй. Они скрашивали изобильную вонь, исходившую из нижнего квартала города. Запах нечистот был достаточно привычным делом для таких мест — канализация встречается нечасто, особенно в мелких поселениях. Верникулус сделал глубокий вдох. Вот он, аромат человечества.
Средь серых стен домов, таких же серых людей, это сиреневое пятно выделялось настолько, что взгляды каждого горожанина были обращены на шута. Тот, постукивая по своей лютне, двигался на главную площадь чуть вприпрыжку. Его корпус сам петлял из стороны в сторону. Из горла выходила фальшивая мелодия в ритм стука. Правда, чем ближе он двигался к центру, тем хуже слышал собственную игру. Голос города не терпел чужаков.
Серые пятна с опустившимися уголками рта. Брови хмурились, на лбах появлялись складки. Блеклые силуэты сновали между рядами прилавков, сходились и расходились. Однако с приближением Верникулуса внимание с повседневных дел переключилось на шута. Лишь клепальщик на шаткой лестнице продолжал крыть керамическими плитками тусклую крышу.
Людей становилось всё больше; стражники в своих кожаных мундирах тоже поглядывали на шута, что вышел на площадь. Они видели, как он взобрался к фонтану, что с постройки города не был наполнен водой. Пальцы Верникулуса коснулись струн, и голос самого Города замолчал.
Весь мрак мыслей испарился, словно его никогда и не было. Лютня говорила самую нежную мелодию, что только можно было услышать. Сначала был медленный перебор, наполненный глубокой печалью, но он сменился на трель пещерных скворцов, а к нему добавился голос шута в цилиндре. Он пел о далёкой стране, где солнце никогда не заходит, где есть голубое небо, где высокие деревья населены невиданными зверями, где города сделаны из сияющего камня, где кроме солнца светят десятки маленьких солнц — звёзд.
Песня, словно родная мать, убаюкивающая своё дитя, прижимая его к сердцу, нежно целуя в лоб, одарила обывателей дрожью в сердце. Будто они сами бывали в тех прекрасных землях. Тоска по родным краям — вот что это было.
Верникулус видел всех этих людей, его глаза скакали от одного жителя города к другому. Он видел слепого на один глаз старика с густой косматой бородой, края которой, ближе к рту, были перемазаны остатками пищи. Как калека без ноги, опёршись на свой костыль, внимательно смотрел за движениями пальцев Верникулуса. Как маленькое невинное дитя тянуло подол платья своей полной матери, шепча ей что-то. Их эмоции с каждым новым аккордом нарастали с новой силой. На изъеденном временем лице старухи проступили слёзы, скатывающиеся по бугристым морщинам на щеках к подбородку. Дети, вертящиеся словно юла, встали как вкопанные, чтобы впервые в жизни услышать эти голоса из далёкого иного мира.
На мгновение всем им могло показаться, будто шут и был тем самым солнцем, о котором пел. Сияние его души озарило всю площадь, не давая никому сдвинуться с места. Да и эти движения были лишними. Ласка солнечного света согревала их лица и их мысли. Все, кто в ту ночь хотел пойти на грех, клеймили себя за безрассудство. И с каждым новым словом сияние заражало их всё сильней. Лучезарность шута была неподвластна всей тьме этого мира. А в голове игравшего были лишь мысли о том, как всю необъятность и красоту этого мира уместить в строчки нелепой песни, но так, чтобы тронуть живущих.
Глаза продолжали скакать по зрителям, пока не уткнулись в кровельщика, заслушавшегося песней. Тот неудачно опёрся на лестницу и сорвался с неё. Верникулус не успел среагировать, но на летящего спиной на мощёную дорогу кровельщика спасла неожиданно подкатившая телега с сеном. Она появилась там не по своей воле. Человек в синем капюшоне, что стоял на самом краю площади, взмахнул рукой, когда клепальщик стал падать. Это явно было волшебство.
Глаза Верникулуса слегка прищурились, он хотел получше разглядеть человека в синем плаще, но тот уже скрылся в переулке. Это был редкий шанс встретить живого мага. Волшебники были крайне редким явлением в этих землях, большинство из них живут в академии и покидают её только по призыву короля или местных баронов. Что делает маг в Новограде, городе, где кроме губернатора нет иной власти? Нужно срочно узнать.
— А вы можете ещё сыграть? — Сквозь мысли Верникулуса, словно ножницы, режущие ткань, проскочил детский голосок того самого ребёнка. — Мы хотим ещё!
Верникулус вернул на своё лицо широкую улыбку — на время песни ему пришлось избавиться от неё — и, присев на одно колено, погладил короткостриженные тёмные волосы мальчишки. Нет ничего лучше, чем порадовать разогретую публику ещё одной песней, но сначала — маленький трюк, чтоб заинтересовать их ещё больше. Верникулус щёлкнул пальцами за ухом парнишки, и у него в руке появился сахарный петушок на палочке, обмотанный вощёной бумагой.
— Держи, малыш, это для тебя. Я с радостью бы исполнил ещё одну песню, но мне нужно спешить. Но перед этим — маленькое объявление.
Верникулус сделал сальто назад, снова оказавшись на фонтане. Небольшой реверанс. Тишину наполнили аплодисменты, а в этот момент шут набрал побольше воздуха в грудь.
— Добрые люди! — Голос Верникулуса стал громче; не то чтобы его сейчас не слушали после той прекрасной песни, но нужно было обратить на себя внимание самого большого количества людей. Дальше слухи сами сделают своё дело. — Мой цирк остановился у стен этого города! Если вы хотите прийти на выступление, то мы ждём вас этим вечером! Вы увидите самого сильного человека на свете! Акробатические трюки! Выступление клоунов! Под куполом цирка надежда расцветает, как цветок, жаждущий влагу!
Как толпа собралась, так она и стала расходиться. Блюдо рыночных разговоров было приправлено мыслями о цирке. Теперь у Верникулуса есть время на поиски того самого мага; если он поучаствует в выступлении, то может подарить людям не просто образ, а чистое воплощение надежды.
Маг исчез рядом с небольшой таверной, над которой и работал тот кровельщик. Судя по всему, крыша совсем недавно прохудилась настолько, что случайные подземные дожди прекрасно чувствовались, накапывая в кружки, наполненные элем.
Внутри было тепло, очаг был растоплен настолько, что спина Верникулуса тут же взмокла. Сиреневый вельветовый жилет тут же был расстёгнут, сиреневая полосатая сорочка наконец-то задышала. Ему очень хотелось сейчас закатать рукава, но на запястьях было столько следов от плети, что это придало бы ещё более неприятный вид Верникулусу. Лучше хорошо пропотеть, можно представить, что он в душной бане. Хотя туда он ходил всего раз, вид его голого тела мог испугать товарищей, да и грим от пота смывается.
Люди уже наполняли столы; здесь были знакомые с площади люди. Тот калека, обнимающий свой костыль, прихлёбывая эль из деревянной кружки. Свеча на столе скрыла все морщины тенью огромных надбровных дуг. При таком освещении он казался крайне карикатурным, словно какой-то художник сделал быстрый набросок ветерана, дав ему смазанный, проеденный молью плащ, кривой костыль и квадратную, крепкую как камень физиономию. Соседи его по столу не отличались большей детализированностью; они все были похожи, при более беглом взгляде можно было бы вообще сказать, что они родственники.
Верникулус, слегка приплясывая, приблизился к барной стойке и, облокотившись на неё, ожидал, когда к нему подойдёт тавернщик. Старый мужчина с короткой, но густой бородой — можно было подумать, что к его нижней части лица прилипла маленькая овца. От вида нелепого кривляющегося длинного клоуна старикашка сильно нахмурился.
— Чего тебе, шут? — Старик уже опустил руки за барную стойку, готовясь достать кружку. Движения, доведённые до автоматизма за столько лет одинаковой работы.
— Приветствую, друг! Меня зовут Верникулус, и я вовсе не шут, а самый настоящий артист. Только что мой цирк приехал в этот город. Мне очень хочется выпить местного эля с этими прекрасными людьми! — Верникулус приблизился к уху тавернщика, окатив его ароматом лавандового масла. Теперь его голос с той же приветливостью прозвучал достаточно тихо, чтобы только старик мог слышать. — Вы, случайно, не встречали одного человека здесь в синем плаще? Мне очень нужно найти его.
На столе появился серебреник. Его накрыла волосатая здоровенная рука, а в ладонях Верникулуса оказалась пинта эля. Челюсть старика ходила ходуном, будто готовясь выплюнуть в лицо шута пережёванные слова.
— Ты про того? — Толстый палец указал куда-то за спину шута, в сторону двери. В помещение зашёл тот самый незнакомец, он уселся у дальнего стола; свечи будто специально набросали тени прямо на его лицо, создавая ещё большую завесу тайны.
Верникулус несколько раз кивнул тавернщику, сползая с барной стойки, и уже готовился, словно гадюка, быстро переползти к столу драгоценного мага, но ему проход перегородил тот самый калека. Он был шире Верникулуса в раза два и мог бы одной своей кирпичеподобной рукой раздавить голову шута.
— Я тебя узнал! — Хриплый сварливый голос, словно скрежет ржавого колеса, врезался в ухо. — Думал, я тебя не узнаю? Я ещё на площади приметил твоё поганое лицо. Парни, это тот самый ублюдок, что отпилил мне ногу.
Из-за стола тут же вскочило несколько карикатурных людей, что стали окружать шута. Их злобу можно было чувствовать, они жаром растапливали Верникулуса. Кулаки сжимались; если не сказать и слова, то и так нелепый человек станет выглядеть еще более комично. Битый шут.
— Друг, мы нашли тебя на поле боя, твоя нога гнила заживо, мы уже не могли её прижечь. Если бы мы пришли на несколько часов позже, то заражения крови было не избежать. Это был единственный способ, и я каждый день виню себя за то, что приходилось делать на войне. Столько людей, что я не смог спасти.
— Брехня! И теперь ты приезжаешь именно в этот город, говоришь, что хочешь развлекать людей и циркачить. Парни, не позволим этому подонку…
Калеку прервал крепкий статный голос и жилистая кисть, вцепившаяся, подобно зверю, в плечо ветерана. За спиной окруживших Верникулуса людей возникла фигура в синем плаще.
— Довольно, я сам с ним разберусь. Не вмешивайтесь в мои дела.
Ветераны стали расходиться; они не то чтобы были озадачены, скорее испуганы. Что-то в этом человеке заставило их усесться обратно за стол.
— Как скажешь, Магриб, — калека плюнул на сапог Верникулуса. Слюна, смешанная с остатками еды и элем, стекала на пол, а лицо шута вновь растянулось в постоянной доброжелательной улыбке.
— Благодарю за помощь, друг, меня зовут Верни…
Теперь очень невежливый незнакомец не дал договорить Верникулусу и утянул его из таверны, выволакивая на улицу. Они петляли между улицами, пока не оказались в переулке, настолько безлюдном, что даже крыс не было видно.
4. От росы до огня
Синий плащ прижал Верникулуса к стене, известка посыпалась на плечи и цилиндр. Магриб замахнулся рукой, и Верникулус уже стиснул зубы, чтобы получить хороший удар по лицу. Но кулак человека вспыхнул лазурным пламенем. Огонь исказился в клинок и прижался прямо к горлу шута. Холодная сталь сделала лёгкий надрез, алая жидкость потекла по алчущему металлическому языку.
— Назовёшь хоть одну причину не убивать тебя прямо сейчас?
Верникулус слегка оттянул голову назад, чтобы лезвие перестало резать его горло. Шут поднял руки вверх, показывая, что не будет сопротивляться и оказывать какое-либо сопротивление.
— Друг, ты не плохой человек, я видел, как ты спас того кровельщика на площади. Если бы не ты, то он переломал бы себе ноги или вообще сгинул. Ты не убьёшь безоружного человека.
— Сентиментальность. Глупость. Стыдно умереть, свалившись с лестницы из-за песенок шута. Смерть человека всегда приводит к констеблям, а они могут разнюхать то, что им не следует знать. Это по твоей вине он чуть не помер, пёстрый балаган. Зачем ты спрашивал обо мне? Кто ты такой?
Верникулус произнёс следующие слова с улыбкой на лице; грим подтёк, и теперь казалось, будто шут плачет. Улыбка смазалась и больше напоминала печальную гримасу.
— Я Верникулус Лайтус, основатель цирка перехожих людей. Я хотел найти тебя из-за того, что ты сотворил на площади. Это не фокус или какой-то трюк. Это настоящее волшебство. Магия. Чудо.
— Именно потому, что ты догадался, я должен тебя убить. Последний шанс. Зачем я тебе?
Хватка мага стала крепче, его сухие и жёсткие пальцы впились прямо в горло шута, лезвие врезалось ещё сильнее. Кровавая капель посыпалась на светлую рубаху Верникулуса.
— Стать частью моего цирка. Помочь мне. Помочь им. Люди потерялись, они проживают десятки однотипных скучных дней в страхе перед грядущими войнами. Они посерели из-за этого гнёта. Им не хватает света. Искры надежды. Наш цирк готов дать людям представление. Музыка, акробаты, песни, шутки. А ты мог бы дать нечто особенное. Даровать им настоящее чудо. Показать им звёздное небо. Представь, как под куполом цирка появляются самые настоящие звёзды. Если люди увидят звёзды, то они поймут, что, несмотря на всю тяжесть этой жизни, им есть куда стремиться.
— Ну, теперь всё встало на свои места. Ты просто из этих блаженных. Веришь в сказки о выходе на поверхность. Я уж думал, что ты один из инквизиторов, — грубый голос мага сменился глубоким громогласным смехом. Лезвие отошло от горла шута, а хватка ослабилась настолько, что Верникулус наконец-то смог задышать полной грудью. — Ты знаешь, что будет, если я наколдую звёздное небо? Уже на следующий день в городе окажется инквизиция. А я окажусь в оковах, а твоих серых человечков отправят к дознавателям. Ты не представляешь, на что они могут пойти, чтобы вытрясти из людей нужную им информацию. И всё это ради нелепого фокуса со звёздами? Эти… люди не стоят такого риска. Они почти порвали тебя на клочки из-за твоего милосердия.
— Ты не знаешь, что пережил этот человек. И ты точно так же не знаешь, что пережил я. Судить человека лишь по одному его поступку — неправильно.
— Мне этого достаточно. Я видел это всю жизнь: люди помнят лишь о зле, добро слишком легко выбивается из их головы. Твои разговоры о надежде — это воздушный замок. Обман. Ты обманываешь этих людей, чтобы они получили ещё больше страданий. Так бывало на войне, в городах. Везде.
— Ты воевал? Ну конечно, ты воевал, ты же маг. Я тоже был на войне. Я был частью содружества Белого Креста. Мы помогали любому человеку, кто был ранен на поле боя.
Верникулус расстегнул свою рубаху. К горлу подкатил ком. Челюсть уже готовилась задрожать, но он крепко сжал её. Рубашка слетела на грязную землю, пропитавшись грязью. Магу открылась настоящая карта. Рубцы, следы от ожогов, грубые кривые шрамы. Всё тощее тело Верникулуса было усеяно ими. Некоторые, достаточно старые, перекрывались такими, что до сих пор слегка отдавали краснотой.
— Вот этот, — Верникулус указал на шрам у своего левого бока, — его оставил мне доминионский бригадир. Я нёс его через поле боя, и когда уложил его на носилки, тот вонзил мне кинжал в бок. Мне повезло, он не задел кишки. Он решил, что я шпион, потому что так же ухаживал за альтерезцами. А этот, — Верникулус провёл пальцем по длинному рубцу на левом предплечье, — топор альтерезца. Ему перемололо ноги в кашу. Когда мы начали проводить их ампутацию, то он подхватил с земли топорик и рубанул мне по руке.
Верникулус повернулся спиной к магу. Тот точно услышал вздох, полный удивления, смешанного с осознанием. Осознанием того, через что прошла эта спина. Сотни продольных полосок от хлыстов. Все они были очень старыми, настолько, что нужно было вглядываться, чтобы сосчитать все.
— Когда мою деревню сожгли доминионцы, я бежал. Мне повезло попасть к двору одного альтерезского барона. Сироты, у которых нет дома, готовы выслуживаться перед кем угодно, если им дадут кров и еду. Я стал его придворным шутом. Ему не столько нравились мои истории, сколько он приходил в восторг от пыток. Я знаю, на что способны люди! И именно поэтому я верю, что есть что-то выше этого! Если мы, видевшие самую грязь этого мира, перестанем верить в свет, — то тогда тьма и правда победит. Окончательно. И навсегда.
Голос Верникулуса дрожал. В этом переулке лишь его измазанное растёкшимся гримом, смешанным с потом, искажённое болью и искренностью лицо казалось настоящим. Клинок Магриба исчез. Маг отступил на несколько шагов назад, он снял капюшон. Глаза его будто заслезились. Он смотрел на изуродованного войной и несправедливостью, отчаянного и наивного шута, который открыл перед своим потенциальным убийцей всю свою душу.
— Ты сумасшедший.
Верникулус застёгивал рубашку и гармошечный кафтан. Он стряхнул с цилиндра известковую крошку и широко улыбнулся.
— Это профессиональная деформация. Итак, ты с нами? — Рука Верникулуса потянулась к магу, ожидая рукопожатия.
Молчание Магриба и было его ответом.
Часть 5. Скоро заискрится солнцем матрица дня
За кулисами гудела толпа, народ собирался на зрительские места, заслушиваясь игрой музыкальной шкатулки, прикреплённой к столбу. Глаза людей бегали по всему манежу. Таки и Паки разогревали зрителей, устраивая чехарду. Их пёстрые воротники были расшиты наподобие лепестков роз. Абсурдно огромные, настолько, что иногда близнецы спотыкались о лепестки, кубарем падая на землю. Люди хохотали. Их голоса сливались в хоровый припев с музыкальной шкатулкой.
Верникулус наносил грим на лицо Кантора. Окрашивая сквозь тонкую щетину уголки рта чёрной краской в гримасу печального шута. На толстых щеках появились капельки-слёзы. Сложнее всего было подводить Кантору глаза, он всегда жмурился, и краска слегка налезала на верхние веки, смазывая их. Верникулус закрепил пышный воротник из фетра и заправил под ремень торчащую клетчатую рубашку. Шут отошёл на пару шагов от Вокса, оценивая взглядом внешний вид. Сальные светлые волосы сильно отросли и уже потеряли причёску, что сделал Верникулус. Цилиндр оказался на голове певца, и теперь он выглядел даже притягательно, несмотря на огромный вес и увечья.
— Ну, как я выгляжу, голубчик?
— Как и твой голос, Вокс, — фантастически удивительно, — улыбка озарила закулисье.
Верникулус подвинул Кантора к столу, где уже сидела Каби, Волчестай, Пленгуи и Мацумото. Все были одеты подобно своим ролям на сцене. Короткое, оголяющее колени и мускулистые руки трико на Волчестае. Прилегающие к телу комбинезоны из шёлка у Каби и Мацумото. Пленгуи, наряженный подобно Кантору, скрывал свой рот и нос за повязанным платком. Волчестай открыл здоровенный бутыль с медовым вином и разлил его по кружкам. 8 стаканов, но для трёх младших из группы налито меньше всего, на самое донышко.
— Сейчас малышей подзову и начнём! — Верникулус окинул взглядом всех своих товарищей, распускаясь благоухающей улыбкой. Меньше всех волновался, как всегда, Волчестай, стойкий и спокойный, лишь разминал кисти. Пленгуи хлопал своими лазурными глазами и заворожённо смотрел на распевки Кантора. Каби скребла ножом стол, рисуя украшения. — Каби, не скреби стол, потом занозу легко поставить.
Верникулус подхватил барабан, он проверил крепление, заглушая внутреннюю дрожь привычными движениями. Всё должно быть идеально. Накинув его на плечи, Верникулус стал быстро играть на нём, выходя сквозь кулисы к зрителям. Таки и Паки, двигаясь колесом, оказались за сценой. Зрители затихли. Темп ускорялся, пока не отдались три громких рокота.
— Дорогие прелестные зрители! Я Верникулус Тристис, великий путешественник! Я повидал далёкие земли, проплыл всё Двуморье, встречал коварных пиратов и благородных рыцарей. Так послушайте же одну легенду, — голос Верникулуса сменился на более загадочный и грубоватый. Он всегда так делал, когда хотел завлечь зрителей. Он сильно контрастировал со звонким и никогда неунывающим голосом шута. — В землях под каменной солью есть далёкая пещера, там жил умелец на все руки, он мастерил из камня настолько красивые украшения, что к нему приходили люди со всего света, лишь бы посмотреть на них. Умелец никому не отдавал свои украшения, он облепил ими всю пещеру. Но однажды к нему в пещеру проникли два коварных воришки. И что же было дальше? Вы сейчас увидите!
Барабаны заиграли вновь, а Верникулус скрылся за лиловыми шторами. Все уже держали по стакану в руках. Шут подхватил свой стакан и прочистил горло.
— Друзья, проявим же себя как настоящих умельцев своего дела! Мы настоящие артисты, и этим людям нужны улыбки на лицах!
Стаканы стукнулись вместе, и каждый участник труппы выпил вино. Маленький ритуал перед каждым выступлением на удачу. Верникулус привнёс его в цирк из старой альтерезской традиции пить чашу вина перед важным делом. Верникулус всегда волновался перед выступлением, но именно это вино помогало ему прийти в себя и собрать вместе все выученные аккорды, песни и легенды.
— Волчестай, Мацумото, Каби, выходите на сцену. Пленгуи, после серенады кузнеца выходишь ты. Главное — не волнуйся, малыш, всё будет так, как на репетиции.
Верникулус приобнял мальчика и двинулся на площадку у сцены, куда близнецы передвинули Вокса; тот поставил нотный лист на подставку, готовясь петь. Верникулус достал скрипку и расположил ножные барабаны. Музыка зарокотала. Голоса шута и толстяка им совершенно не подходили, казалось, что ангелы заменили их голоса. Сладкие, густые и нежные, они затекли в уши зрителей. Нежная песня о суровом ремесленнике. Волчестай сам плохо пел, потому Верникулус решил, что они с Воксом исполнят арию вместе.
Вокс менял свой голос в мгновение: от нежного сопрано он перешёл к грубому басу, что более подходил ремесленнику. Волчестай стоял в центре арены и изображал, как махает огромным молотом; он тягал гири, подбрасывая их до потолка и ловя одной рукой. Зрители заворожённо ахали каждый раз, когда гиря в несколько пудов подлетала к куполу. Каби и Мацумото проскользнули на края сцены. Они подбегали и отбегали от Волчестая под визги скрипки; тот пытался поймать каждого из них, но они ловко отскакивали назад. Движения этих троих были ловко отрепетированной игрой. Вот акробаты уже перескакивали через спину силача, их движения становились смелее и наглее, и вот, подхватив блестящие украшения с пояса Волчестая, взобрались на самую вершину шестов.
Чем выше были акробаты под куполом цирка, тем страшнее была игра барабанов. Рокот наседал, но всё равно не мог заглушить пение Вокса. Тот перешёл на а капеллу, услуживая музыке Верникулуса. Если бы зрители не видели Вокса, то и не могли бы подумать, что такое изобилие звуков может издавать один человек одновременно. Все хоры этого мира сошлись в одном человеке.
Глаза людей устремились к небесам. Пигмей и человек летали над куполом цирка, перескакивая с одной трапеции на другую. Их руки переплетались в полёте. Они перекидывали друг друга на платформы, бегая от Волчестая по всей арене. Верникулус закончил играть, полностью отдавая всё музыкальное сопровождение Воксу.
За кулисами Пленгуи и близнецы шутили и общались. Самые юные из всей группы — близнецы — относились к мальчику как к родному брату. Пигмейские игры были жестокими, но Пленгуи они безумно нравились. Дети всегда находят везде возможность повеселиться, даже если игра пронизана жестокостью.
— Кто бы мог подумать, что дуэт пигмея и хитохидари так ловко может работать, — голос Магриба прорезал весь хохот зрителей, пение Вокса и дёргание трапеций. Он вышел из полутьмы закулисья и придвинулся к Верникулусу.
— Каби — моя очень старая подруга. Когда я познакомился с ней, люди относились к ней как к животному. Я стал первым, кто признал в ней друга, и она захотела путешествовать со мной.
— Достаточно просто дать малую надежду, чтобы за тобой пошли, шут?
— Я артист. Но все эти люди были сломаны по-своему войной. Я дал им приют и помощь, а они решили помочь с цирком. Действительно, малый огонёк может разжечь самый большой костёр. А у этого костра соберутся люди, споют песни, сыграют на варганах и сплотятся, когда никогда не сплочались.
— То ли ещё будет. Когда мне выходить, шут? — Магриб произносил последнее слово с лёгкой насмешкой, всё ещё относясь ко всему этому цирку как… к цирку.
— Ты последний, завершишь всё представление. Перед тобой сейчас выступит Пленгуи, потом Вокс и я с близнецами, — Верникулус решил не поправлять снова мага; даже Мацумото до сих пор его называл шутом, это клеймо прилипло к нему и всё никак не могло оторваться. — Но ты посмотри на представление, Магриб. Насладись со всеми.
Несмотря на весь риск таких полётов, Мацумото с Каби делали это с абсолютной решимостью, от них не исходило даже капли волнения, будто они всю жизнь занимались прыжками на трапециях. Всё представление кончилось тем, что они спикировали к Волчестаю, а он, подхватив их на руки, и трое сцепились подобно треугольнику. Волна аплодисментов изобильным приливом обрушилась на циркачей; те, отдав множественные поклоны, покинули арену. Верникулус вновь выбежал на арену и продолжил рассказывать легенды. Теперь это была сказка про несчастного мальчика, у которого злой дух отобрал уши и нос, и прятать своё уродство он был вынужден под кривой маской, пока не набрёл на великого ремесленника, что выковал ему новые уши и нос.
Волчестай с Пленгуи разыгрывали юмористическую сценку, где из огромного мешка вольтиг доставал мальчику разной формы уши и носы, что не сильно подходили такому малышу. Пленгуи снял свой платок, и все зрители обомлели. У Пленгуи отсутствовали нос и уши. Как потом рассказал Верникулус Магрибу, это сделали с ним альтерезские охотники на людей, чтобы выставлять Пленгуи как диковинку. И вот сценка закончилась, когда наконец-то Волчестай нашёл ему подходящий нос с ушами; те идеально подходили ему. Мальчик посмотрел в зеркало и расплакался по-настоящему. Это был заготовленный подарок от всей цирковой труппы для мальчика. Теперь ему не придётся носить этот платок, а ходить гордо и смело; если добавить немного грима, то их и не отличить от настоящих. Зрители роняли слёзы вместе с мальчиком. Они чувствовали важность этого дара, будто сами ходили всю жизнь без носа и ушей.
— Мы спасли Пленгуи, когда проезжали Альтерезу. Мы выкупили его у охотников на людей. Он нашёл в нас семью и теперь счастлив.
— Показывая вновь своё уродство на публике? Не сильно ты его участь изменил, шут.
Следующая сцена была полностью посвящена умениям Вокса петь; если ещё не все зрители обратили на него внимание, то теперь в центре арены находился невероятно толстый мужчина без ног в клетчатой одежде мима. Его кресло было обито бархатом, а рядом с ним поставили маленький столик с бутылкой вина и свечой. Это была идея Вокса, она добавляла лёгкой антуражности и абсурдности всему его выступлению. Верникулус не был против.
Как только он запел, все зрители оторопели. Ну не мог такой толстяк петь подобно доминионским церковным хорам. Даже в операх Альтерезы сложно было найти подобных ему. Оркестр голосов в одном человеке. Иногда даже казалось, будто он поёт двумя голосами одновременно. И всё сомнение из людей окончательно вышло. Они не слышали ничего подобного. Это были песни, написанные Верникулусом, те самые, что он пел на площади. Но в этом исполнении их можно было слушать вечно.
— Вокс — бывший альтерезский офицер. Во время войны кто-то из Доминионы сбросил его в скальную яму, чтобы тот помер от голода. Кантору пришлось съесть свои ноги, чтобы не умереть от голода. А после он выбрался из ямы. Шнырял по кабакам, распевая военные песенки. А там его уже нашёл я.
— Да если бы я таким жирным был, то о еде бы и не думал в этой яме. Тело само себя прокормило бы.
— Вокс стал так сильно налегать на еду уже после того случая с ямой. Замещает потерю ног. Но великие силы даровали ему талант истинного певца. Ему этим нужно было всегда заниматься, а не войной. Но путь он свой нашёл.
Когда Вокс затих, зрители заполонили арену новой чередой аплодисментов и радостным свистом. Десятки людей махали ему руками, чтобы тот обратил на них внимание. Вокс, крутясь на своём кресле, отправлял всем зрителям воздушные поцелуи и кланялся, насколько ему позволял его огромный живот.
Сценки сменяли друг друга. Верникулус выступал вместе с близнецами, отыгрывая комичные сценки; Вокс пел новые песни; акробаты показывали невероятную гибкость и ловкость; а силач Волчестай поднимал всё большие грузы. К последнему номеру многие зрители уже были сильно измотаны этим представлением. Всё двигалось к кульминации. «Чем же в этот раз удивят нас эти циркачи?» — думали зрители.
Магриб двинулся в одиночестве в центр арены. Его синий плащ Верникулус прошил звёздами и кометами. На его шее болталось здоровенное жабо, что быстро сшили из остатков ткани от воротника Вокса. Верникулус запрыгнул на столик у музыкального угла и, подобрал нужную мелодию, заиграл на лютне ту самую песню про далёкую страну. В этот раз слов не нужно было. Магриб неуверенно глянул на шута, тот лишь мотнул головой, указывая на зрителей.
«Ты делаешь это для них и для себя. Тебе нужна эта надежда больше всех, друг». — Эти слова никто не услышал, Верникулус прошептал их себе под нос, ожидая действий мага.
Магриб взмахнул рукой, и из неё выскочил столб света, тот уткнулся в купол и раскатился по всему залу. Над потолком стал появляться густой синий туман, а после — десятки маленьких горящих шариков, те мерцали всеми возможными цветами. Кометы вспыхивали и пронзали небосвод, улетая сквозь купол вдаль. Звёзды крутились вокруг друг друга, уменьшаясь и увеличиваясь. Под небом голубым засеяли многоцветные туманности. Планеты с кольцами и десятками спутников отправились в совместные орбитальные танцы. Голубые звёзды сияли и озаряли своим сиянием всю арену. Рты зрителей открывались, они находились словно в трансе, смотря на далёкий мир, о котором пел шут. И их сердца наполнились чувством, что было забыто ещё при рождении. Глаза слезились, и молчание шатра прервалось тихими всхлипами. Пламя внутри них нарастало вместе с дрожью. Чувство стирало всю боль, всё отчаяние и всю злобу, что наполняли их сердца. Надежда. Магриб смотрел на этих людей, он впервые почувствовал, что ему не нужно скрывать свой дар, что есть люди, кому он готов показать его, и это поможет им. Они проснутся на следующий день с улыбками на лице. Маг повернулся к Верникулусу, тот еле играл на лютне. Грим потёк от слёз, тот с ещё большим придыханием, чем сами зрители, смотрел на эти звёзды. Его рот дрожал. Только под звёздным небом Магриб увидел настоящего Верникулуса, человека, пошедшего на всю эту безумную авантюру с волшебством, чтобы даровать людям самую малую, но надежду.
Когда звёзды погасли, уши всех оглушили сотни хлопаний. Вся цирковая труппа вышла к Магрибу в центр зала. Они взялись за руки и подняли их, а после опустились в общем поклоне. А они продолжали хлопать им; это были заслуженные величественные овации, улыбки не исчезали с лиц зрителей, слёзы продолжали стекать из их глаз. И Магриб понял, что он и сам улыбается, он улыбается зрителям, цирковой труппе и самому себе.
— Дорогие зрители! На этом мы заканчиваем сегодняшнее представление! От всего нашего цирка мы желаем вам видеть эти звёзды каждую ночь над головой! — дрожащим голосом закончил представление Верникулус.
Часть 6. И в дождь ушёл колесить по городам
Все циркачи собрались за кулисами сразу после представления. Они шутили и смеялись вместе за столом, распивая тот огромный бутыль вина и ужиная. Вокс, держа в руках здоровенный кусок кабаньей ноги, пародировал голос того начальника стражи и шутил. Смех циркачей наполнял шатёр. Верникулус сидел не вместе со всеми, он перебирал аккорды на своей лютне, а после, сняв цилиндр, вышел из шатра.
— Я немного проветрюсь, друзья. Вокс, не рассказывай самые смешные шутки без меня, я тоже хочу их послушать.
Верникулус оказался снаружи лилового шатра. Подземное солнце тухло, а мрак надвигался на ржавого цвета своды пещер и серую траву. В лицо ударила прохлада сегодняшнего вечера. Звёзды. Он мечтал их увидеть всю жизнь, и теперь эта мечта свершилась. Это то чудо, что должен увидеть каждый человек на этом подземном свете. Быть может, и его вторая мечта осуществится, и люди наконец-то выйдут на поверхность.
Его размышления прервал лязг доспехов. К шатру приближалась городская стража, мечи в их руках из-за заката горели красным. Лица их нельзя было увидеть из-за забрал, опущенных вниз. Среди них был глава городской стражи; он точно тут не из-за шуток Вокса, они бы даже такому хмурому человеку показались бы смешными.
— С дороги, шут, мы здесь, чтобы взять под арест мага.
— Эй, послушайте…
Верникулуса заткнула латная перчатка, прилетевшая ему прямо по носу; кровь ручьём потекла на сиреневую рубашку, оставив на ней расползающееся тёмное пятно. Верникулус хотел схватить стражника за ногу, но тут же его живот пронзила холодная сталь. Она жгла подобно огню всё его естество. Если шуту и в этот раз повезёт, то удар не пронзит его внутренности. Режущая всё боль не давала ему больше шевелиться, кровь вытекала на землю, и Верникулусу лишь хватало сил прижимать руку к ране, чтобы хоть как-то продержаться.
Стражники уже хотели войти внутрь, но их остановил поток лазурного пламени, выходящий из шатра. Им навстречу шёл Магриб с сияющим клинком в руках. Он заметил лежащего на земле Верникулуса и встал в атакующую стойку, готовясь искромсать на куски всех этих стражников. Те, опешив, отступили назад. За спиной Магриба уже появились Мацумото, Каби и Волчестай. Они тоже уже готовы были драться.
— Маг идёт с нами. Если вы, циркачи, не хотите проливать больше крови, то сдайте его нам. Тогда мы позволим вам покинуть эти земли спокойно.
— Я никуда с вами не пойду. Вы тронули нашего артиста. Ещё один шаг — и вы все станете пеплом.
— Нас много, всего не порубишь, волшебник. Инквизиция заплатит гору золота за живого мага.
Магриб уже готовился метнуться к стражникам, но перед ним появилась фигура. Это был Верникулус. Он, прижимая одну руку к животу, другой же отводил назад Магриба и свою труппу. Его обычно бледное от грима лицо теперь было бледным от потери крови. Вечная улыбка на губах была измазана в крови, стекающей по лицу и по шее на рубашку. Пот смазал и грим на глазах. Он прерывисто и очень тяжело дышал.
— Послушайте, это ничем хорошим не закончится. Инквизиция будет допрашивать людей в городе, даже пытать. Особенно стражников, которые позволили остановиться здесь нашему цирку. Столько людей сегодня вернулись счастливыми в город. Они проснутся с осознанием, что их жизнь — это не ужасная трагедия. Что есть для чего жить и к чему стремиться. Вы же не хотите забрать у них эту надежду? Они просто не позволят вам это сделать. Прошу вас, дайте нам спокойно уйти. Я могу дать вам часть золота от пожертвований, что оставили нам горожане, — Верникулус развернулся к своим товарищам, кивая им. — Чтобы ни случилось, обещайте мне, что примените силу только в самом крайнем случае.
— Ты безумец. Даже после того как мы тебя ранили, ты до сих пор не хочешь кровопролития? — Стражник задумался. Слова Верникулуса, как череда уколов мечом, пронзили его мысли. — Инквизиция всё равно узнает о вас после этого чудотворства. Она будет искать этого мага. Для твоей же безопасности я бы советовал тебе отдать его нам.
— Он наша семья, — произнёс не только Верникулус, но и все остальные циркачи. Во время речи Верникулуса на улицу вышли близнецы с Воксом и Пленгуи.
Стража покинула цирк. В этот раз окончательно. Верникулус смотрел с улыбкой на своих товарищей, он прерывисто и тяжело дышал. Тёмная пелена стала накрывать его глаза, а в ушах неприятно загудело. Голова казалась слишком тяжелой. Последнее, что он запомнил, — как Магриб подхватывает его на руки.
Верникулус очнулся у себя в постели. Его живот неприятно болел; стянув одеяло, он увидел перевязку. Она была сделана удивительно умело, будто он сам себя и перебинтовал. Учитывая, что его совсем не мутит, то, вероятно, и в этот раз судьба спасла его от вскрытых кишок.
На фоне был шум. Шум свёртывающегося лагеря. По всей видимости, циркачи сворачивали лагерь и собирались в путь.
— Ты очнулся, — Магриб уселся рядом с Верникулусом на постель. — Мы думали, что ты проспишь несколько дней. Не волнуйся, я магией остановил кровотечение. Через пару дней ты оклемаешься окончательно. Порез не очень глубокий, ты потерял сознание от потери крови.
— Это радует. Приятно знать, что тебе тоже знакомы знания врачевания.
— Я тоже какое-то время помогал Белому Кресту. Немногому научился.
— У тебя талант, друг. Если хочешь, то я могу научить тебя всему остальному. Уверен, что это поможет нам всем в будущем.
— Два врача в таком маленьком цирке. Может, и остальных подучить? Будем людей от чахотки лечить, а не по канатам бегать?
— Ты всё-таки остаёшься.
— Тогда на сцене я это понял. Я впервые перестал бояться показывать людям свой дар. Бояться увидеть страх в их глазах. Мне даровано чудо, которым я могу помочь им. Помочь, как ты.
— В таком случае… — Верникулус снял лютню, висящую над потолком, и протянул её Магрибу. — Напиши здесь первую букву своего имени. Со всеми остальными. Это будет знаком нашей дружбы.
Магриб коснулся пальцем пустого пространства рядом с резонатором, и на этом месте выжглась буква «М» голубым пламенем. Она была оформлена в стиле печати магической гильдии Доминионы с большими завитками на кончиках и ветками лавра.
— Куда мы теперь отправимся? — Магриб протянул Верникулусу лютню обратно.
Верникулус улыбнулся. Его пальцы сыграли первые ноты песни о далёких землях. Уголок рта Магриба дёрнулся. А караван отправился вновь сквозь тьму больших городов вдаль. В новые места, где людям нужна озорная чехарда, полёты над куполом цирка, ангельское пение и звёздное небо.