Шёл солдат
Ирина Пичугина, 23 июня – 20 сентября 2026 года
1. Рысь
… Противный пилящий звук зудит высоко в небе. Признанный «топтун» Рысь прикинул: пока далеко, кинул взгляд через плечо - как там напарник?
Ива с трудом переставляет ноги и гадает: сколько уже прошло времени с тех пор, как они отправились в этот второй путь? Он кривит лицо в мучительной гримасе, пытаясь припомнить: сначала они шли хорошо, тогда рюкзак хоть и пригибал к земле, заставляя подрагивать ноги, но радовала, просто окрыляла мысль, что бесполезный груз броника он сменял на святой вес хлебушка насущного. В своё первое путешествие «на передок» он не смел ослушаться приказа и шёл, закованный в броню, с невыносимо тяжкой поклажей за плечами, брёл, еле переставляя ноги в истрёпанных берцах, терпеливо снося понукания проводника. Тот, при выходе настоявший на полной выкладке Ивы, «салаги» (по его несправедливому мнению), не возжелал принимать на себя груз моральной ответственности за глупую смерть добровольца, с благословения комбата нёсшего провизию голодающим ребятам на передок. Хоть впоследствии тихонько матерился сквозь зубы, кляня медлительность напарника, задавленного весом автомата, рюкзака и броника.
Иву, сына бывшего моряка-подводника, всегда удивляло прижившееся на фронте слово – «такелаж». С ползункового возраста он усвоил: так зовут все судовые снасти вместе взятые, а вот на тебе - теперь он сам «такелажник», тащит за плечами и на полусогнутых этот самый «такелаж». Он упрямо и раздражённо мотнул головой: и дотащит, потому… Потому что иначе нельзя!
В прошлый раз они с Рысью плелись медленно, в постоянной готовности пригнуться, присесть, чуть не падая навзничь от оттягивающей тяжести рюкзака. Часто вжимались в землю, уходя от фашистских дронов - нечисти, которая зудела и вилась, как комары над степью, над хилыми полувыжженными лесопосадками, над рощами и полем.
Сейчас же в глазах Ивы опять плывут круги, хочется пить, ладно, не пить, а хоть чуть смочить запёкшиеся солёным потом губы. Мучает дикая жажда, но вода кончилась: вчера он не удержался и выпил свою флягу до донышка.
… Ммм, в тот раз они брели почти три дня оврагами и распадками, поросшими высоченными колючками, как их… татарником. Иглы сего мерзкого растения находили, где пронзить одежду изуверским шилом, но его широкие ажурные листья какое-то время скрывали путников от всевидящего глаза вражеского «птичника». Ива морально был готов к походу, но выматывающая действительность выбивала его из равновесия: сто шагов - нырок в «зелёнку», ещё двести метров - падай и сливайся с ландшафтом, растворяйся в нём, уходя от «летучей смерти»! Тело ломит, отчаяние подбирается ледяными пальцами к глотке. Трудно… на самом деле трудно работать «такелажником».
- Сидит там такой малец, ему без разницы: компьютерная игра или вживую кровавые клочья полетят. Вживую ему даже интереснее, гадёнышу мелкому, - он не человек почти, так - палец. Его, знаешь, как азарт разбирает тебя пришить? За то и зовут их «бездушные».
Вот, говорят: детективы - самая расхожая литература. Ну, про Шерлока Холмса того, разного-прочего… Думаешь, от любопытства - кто убил? Не, понимай шире - это азарт играет! Азарт охотника и страх удирающей добычи – вот что намертво к книжке приклеивает. На Западе нашего Достоевского читают? А ведь сразу сказано, что Раскольников – убивец, чего разгадывать, всё ясно. А люди-то читают. Про то, как следак студента к стенке понемногу припирает, припирает… Пока не дожмёт до чистосердечного. Я, знаешь, тоже… Ну, когда срок мотал. В библиотеке чтива современного не ухватить, это подсунули. Я начал и со скуки помер: тягомотина, мутотень… Однако ничего, втянулся. Потом сильно интерес взял: расколют того Раскольникова или нет? А следак всё кругами - студента на шпульку наматывает. И тебя вроде как затягивает: не бросишь, пока не узнаешь.
Погоня, азарт и смерть – вот оно! Так и чёрт «бездушный», кто тебя дроном прибить хочет. Поэтому ты не ворчи и не возбухай, а ступай след в след. Тогда и дойдём. А дойти надо - знаешь, что несём. Не хухры-мухры!
Так на вечернем привале в братском «блинчике», куда их приняли гостеприимные тамошние бойцы, внушал Иве «топтун» из бывших вагнеров. Пока они добрели до тех мест, Ива конкретно дошёл до ручки и перед «норой» рухнул пластом на землю, не имея сил даже забраться внутрь. Он думал, что Рысь поднимет его на смех, но проводник его состояния вроде как не заметил, дал отлежаться, помог вползти. А затем, сидя на чужом спальнике, принялся длинно рассуждать на отвлечённые темы. Помнится, Ива поражался: бывший «кашник», отмотал немало, а речь его легка и даже образна, говорит мягко и осторожно, как шагает через минное поле. Матерок его не обидный, да и редкий. Честно признать, злым словом Рысь не козыряет, а даже наоборот. Вдумчивый такой «топтун», знающий и многоопытный. Но и деликатный, как ни странно при подобных-то обстоятельствах.
- Я решил: получу образование, что зря нары пролёживать? Как решил – так и вышло. Теперь у меня заочное экономическое. Юридическое было начал, да к нам явились от «вагнеров» агитировать, я и записался. Не пожалел ни разу. Да… конечно, много повидал. Всякое случалось. Вышли раз вдесятером, а вернуться мне одному удалось, да… Такие дела…
Проводник замолчал, уйдя в себя и те давние события, а Ива вдруг с изумлением подумал, что на руках у напарника нет наколок.
- А ты тату не …
- Нет, ни одной. Я как сел, сразу решил: если выучусь, найду работу попрестижнее, ну, как срок отмотаю. Прикинь: прихожу я на собеседование, там бабы всякие гладкие, ухоженные, мужики лощёные, а я такой, весь в наколках! Возьмут? Нет, ясно дело. Поэтому увольте. Глупость это и баловство, понт дешёвый. Приблатнённым не был никогда, да и не буду. А ты что, разочарован?
- Ну что ты, хорошему в людях радуюсь. Я здесь, на войне, к Богу пришёл. Да и ты, вижу, на мир смотришь с любопытством: как оно устроено? Разумом охватить стремишься, до тонкости дойти, но признайся, на самом деле тоже веришь, только по-своему, да? Как бы получше: есть на свете много тех, кто одно своё «я» знает, здесь их сразу видно. А ты и с чужим «я» считаешься, тебе до другого есть дело. Иначе с чего бы мы с тобой здесь оказались?
- Да и я сразу понял, что ты нормальный пацан, без закидонов, а то бы не пошёл с тобой, салагой. Хорошо держишься, так и давай. Всё, хэрэ базарить, надо покемарить, а то завтра не пройдём много.
Ива не стал тогда переубеждать, что и ему немало выпало испытать, а здесь он новичок оттого, что все его ребята полегли, исполняя тот приказ. А вот его Бог миловал, хоть долго по госпиталям пришлось поваляться. Другану тогда повезло меньше – он остался без ноги. Иве было как-то не обидно, что Рысь звал его «салагой», пусть так, ведь на самом деле - младше годами, да и опыта - пожиже.
На следующее утро груз казался необоримо неподъёмным, и представить было невозможно, что кровоточащие плечи и подкашивающиеся ноги выдержат следующий день переходов по буеракам и тропинкам под палящими лучами и совсем без воды. Однако поднялись, навьючились и пошли. Каждый шаг под безжалостным солнцем был сплошным мучением. Влага выходила из саднящего тела Ивы и запекалась солёной коркой. Выбивала из колеи, выматывала насмерть и сшибала с равномерности шага повинность постоянно кланяться дронам, нырять в кусты, с колотящимся сердцем перебегать открытые участки. А к вечеру, когда глаза уже ничего не видели, кроме расплывчатого рюкзака проводника, когда уши оглохли даже к дребезгу дронов над куцей рощей, именно тогда послышалось мягкое:
- Тут передохнём.
И из милосердной вселенной выплыла рука с флягой:
– Пей, салага.
- Откуда?.. Вчера же поделили и выпили до капли… Ты не пил? Нет, твоя доля.
- Да не ломайся ты, салага, герой, твою же дивизию… Пей, я утром лужу нашёл, - безудержно врал проводник, пихая ему флягу.
А Ива более не мог возражать – и пил, пил, как никогда, ощущая, что не вода, сама жизнь сочится по капле ему в скукоженный и засохший рот. Пищевод, ранее стоявший как палка, замучивший его и ссохшийся в ниточку, понемногу разбухал и смазывался крохотными глотками воды, которые тут же в нём рассасывались, даже не доходя до желудка. Но силы прибавилось, и зрение, затуманенное натугой и жаждой, прояснилось.
- Давай, друже, ползи помаленьку, нас ждут, ой, как ждут…
Дальше приключилось то, что заставляло Ива внутренне поёжиться и сейчас.
… Перед напарниками глумливо ощерился горелыми обрубками стволов редких акаций открытый участок местности, метров двести или больше. Видимо, пожгли «термобары». Ива внутренне собрался для пробежки: медлить, солдатик, нельзя. Рысь без видимых усилий, вроде бы еле перебирая длинными ногами и напомнив сохатого, которого Ива однажды встретил в лесу под Курском, в мгновение ока красиво перемахнул «открытку». Ива, по привычке глянув на небо, потихоньку перекрестился и ломанул, не помня себя… Слава те, вроде легко перебежал, но на последних метрах едва не наступил на нечто… Ноздри его наполнил сладковатый смрад разложения, Ива замер на бегу.
Против воли он не мог отвести взгляд от тошнотворно-белёсой копошащейся жути, которая была раньше бойцом. Бедолага, как же ему не повезло… Ива сомлел от зрелища, голову повело, а в рот ударила пресная слюна – его перегнуло напополам.
- Беги! – напрасно Рысь воплем пытался привести обалделого Иву в чувства: рвотные позывы возобладали над инстинктом выживания. С быстротой настоящей уральской рыси напарник метнулся назад, схватил Иву в охапку и, дотащив до густой поросли, швырнул на землю, привалившись сверху. Как вовремя! С яростно колотящимся сердцем он слушал приближение «птички», крещендо её моторов над головой и, наконец, с облегчением отметил:
- Ушёл…
Ива приходил в себя, сглатывая подступавшую к горлу едкую массу.
- Спасибо, Рысь…
Они тогда дошли на крайнем пределе сил.
Когда до рубежа оставалось метров триста, Рысь связался по рации с командиром того взвода, которому они несли груз. Запросил обстановку, но получил приказ переждать. Пережидали долго, пока в небе, жужжащем от злых «птичек», не появился просвет. Наконец по рации прозвучала резкая команда: «Вперёд!», и «такелажники» ринулись бежать, совершив свой самый тяжёлый бросок, потому что - последний! И ведь справились! Божьим соизволением, уворачиваясь от барражирующих дронов, добрались до грохочущего передка, до развалин бывшего городского предместья, до тех немногих, кто сумел их дождаться, кто, не веря своему счастью, протягивал трепещущие грязные руки к куску принесённого ими хлеба, к той нехитрой еде, которой набиты их заплечные мешки. Напарников втаскивали в крохотные и узкие «норы», выкопанные бойцами. Их направляли от одного бивака до другого; везде «такелажники» несли исстрадавшимся надежду, избавление и несколько дней жизни. Одно хорошо, хоть и удивительно, – здесь вода у штурмов была. Странное дело: один из солдат, отрывая окопчик, остервенело вонзил в дно ямы лопату, и из земли фонтаном забил родник! Что это, как не чудо? Таким образом, вопрос с водой разрешился здесь раз и навсегда, хотя набирать её бойцам с дальних позиций было нелегко. Под обстрелом и дронами тянуть пятилитровые ёмкости с водой – удовольствие ниже среднего. Да и сидеть у родника, стараясь не шуметь, держа бутыль так, чтобы струйка воды набиралась в горловину, – опасное дело. А враг здесь рядом, всего в какой-то паре шагов. Вон как лупит!
С каждым отданным в обмотанные бинтами руки куском и с каждым глотком воды взамен Ива оживал и пытался утешать бойцов, как мог, как умел, как учил его отец:
- Бог в помощь. Сколько смогли… Ребята, простите, знаю, мало у нас, так мало, простите…
Смельчаки, осенённые благоволением Божьим и пока укрытые им от вездесущей дроновой смерти, поверили ему, Иве, когда он обещал:
- Мы придём ещё, я принесу, правда…
Бывший вагнеровец недоуменно косился на «салагу»: надо же, вынослив, чертяка! Еле дополз, а опять собирается. Ладно, обратный путь покажет. Посмотрим, хватит ли тяма.
Тот путь назад Ива просто не помнил: полз и шёл, стараясь не отстать, попасть в такт размашисто-пружинящему шагу «топтуна», дойти, не сбиться с дыхания. Временами ему казалось, что он летит над землёй - тело радовалось, освободившись от былой, впечатывающей в землю тяжести рюкзака. Но тут же Иву охватывало сожаление: мало донесли, каплю в голодном море взрывов и огня, боли, окровавленных бинтов и горькой гари. Он знал, что должен тем своим, кто год назад лёг в твёрдую и неприветливую землю. В память о них он обязан попытаться спасти, чем может, вот этих, держащихся зубами за развалины, цепляющихся за последнюю надежду, значит - за него, Иву. Он шёл и шептал молитву, в конце добавляя от себя: «Укрепи меня, ибо я должен!»
Они оставили за спиной очередной передвижной ПВД - пост воздушного наблюдения, «глаза и уши» которого прикрывают проходящие группы и их брата «такелажника», затем пошли лесистые участки, где их опять приютили на ночь связисты и где стояли ретрансляторы, а потом путь оказался весь пройден и измерен ногами. Его, Иву, ждали и радовались ему:
- Вернулся, чертяка! Удачлив!
Он слушал новости - радостные и горестные. Проводник как-то растворился, исчез, даже не поговорили напоследок; осталось лишь воспоминание о незабвенном глотке воды да его позывной – Рысь.
А сам Рысь, доложив кому следует об успешном походе, незаметно и издалека приглядывался к своему недавнему и нежданному попутчику и опекаемому. И вправду, ничего себе паренёк, даром что интеллигент. Хотя кем же ему быть при его семье? Ива как-то обмолвился, что отец – священник, правда, первый в их роду. Но Рысь знал, что раньше был Ивин отец офицером-подводником советского извода, командиром отсека на атомной подлодке. Так рассказал добрый друже, незыблемый, как гранитная скала, Коготь, которому по должности всё обо всех знать положено. От него Рысь выведал, что жил и служил Ивин отец на Северах, там и женился, там и родил сына - Иву, значит. Коготь тогда с усмешкой поведал давнюю историю: ходила та атомная подводная лодка в прогремевший на весь мир поход, где она, по воле Посейдона или намеренно, поймала винтом длиннющую, многокилометровую антенну-хвост секретной американской подлодки, проходящую испытания в тёплых морях. В результате обеим обездвиженным судам пришлось обнаружить себя и всплыть. Якобы чуть не дошло до международного конфликта, но наш капитан хитрым манёвром освободил винт подлодки, взял американские военные корабли «на понт» и ушёл. Коготь божился, что так оно и было, но кто скажет? Советское государство само потонуло в океане одичалого капитализма, развалилось на отдельные государства бывших республик-сестёр, почти потеряв многочисленный прежде северный подводный флот, величественный космос и умение строить гигантские самолёты «Мрии», выводившие на орбиту первые в мире космические корабли многоразового использования «Бураны», что в дерьмовую «Перестройку» глумливо превратили в кафе. А огромные заводы, возведённые и оснащённые усилиями всего СССР, передовые советские технологии и обученные инженеры – все скопом оказались приписаны фашиствующей Украине, ныне воюющей с бывшими братьями-русскими и общим русским Богом. Они, по своей воле признавшие себя «небратьями», безвозвратно потеряны для матушки-России. Жаль, но уж есть как есть. Не ему, Рыси, судить, не его это дело - его самого судили. А поразмыслить над обещанием Ивы, данным бойцам первой линии в порыве энтузиазма и эйфории, обмозговать стоит.
- Я приду ещё, я принесу, правда…
Отважится ли «салага» на второй переход?
Вот в этом-то и оно, вот тогда и можно будет ему, Рыси, судить о силе веры и о самом человеке, обнадёжившем почти обречённых бойцов передка. Рысь знал, что в одиночку, сам, он дотащит мало и поход будет… не очень. Пойти большей группой – просто пригласить огонь на себя: непременно и влёгкую засекут и забьют. Не первый же раз замужем. Вдвоём и скрытно - в том суть и соль трудов и потов. Рысь долго ходил с отличным напарником – братом, - но тот подорвался на мине и оставил Рысь одного, да...
Теперь вот Ива - интеллигент и «салага».
Рысь отоспался, пораскинул с Когтем мозгами, но других свободных не было.
Через пару дней Коготь известил: прибывает новый «такелаж». Рыси собраться – только подпоясаться. Он лёгок на подъём, ко всему привычный - с Северов. Да готов ли Ива? Рысь уверил себя, что «салага» - «кишка тонка», Бог ему судья. Опытный «топтун» сердиться не умел - что толку? И гадать глупо. Решил: как выйдет, так и пойдёт. На этот раз возьмёт побольше. Рюкзаки получились тяжеленные – не всякому по силам. Старый «топтун» был чернявый и жилистый, сухого телосложения, но удивляющий не знающего его человека силой и выносливостью много пережившего бойца. Он выкручивался из заведомо провальных ситуаций и всегда выходил сухим из воды. Казалось, сносу ему нет и не будет, но сам он понимал, что и у его неимоверной удачи есть предел. А сейчас он давил кусающее за душу беспокойство о напарнике – не спятисотил бы.
Лето разгулялось, разошлось белыми барашками по режущей глаз сини. После первых двух недель пекла, под тридцать градусов жары, ливанул было дождь, да чего-то испугался и убежал за горизонт. Понёс свою влагу и прохладу в большую Россию, оставив на южных рубежах кровавую мясорубку и испепеляющую жару - так, что впору идти ночами, да это значит попадать под тепловизоры «укропов». Хотя какие они тут «укропы»? Почитай, что и нет настоящих «небратьев», так… сборная солянка из наймитов со всего света, прибывших на «сафари» да попавших в русский ощип, как бройлерные тупые петушки. Но оснащены они современной Антантой будь-будь, как положено, да и сверх того. Трудно на передке: лютуют «птицы», косит и кроет злая арта так, что по шейку в землю зарывайся, а то и глубже. Но приказа «вперёд» никто не отменял… Так что иди, Рысь, неси с напарником хлебушек насущный для штурмов, застрявших там на жизнь или, вернее, на смерть… В тёмных закоулках свеженабитого интеллектуального багажа Рыси шевельнулось: «Хлеба и зрелищ», - но он поправил себя:
- Нет, хлеба и боекомплекта. Зрелищ там с избытком, на всех «мызамирников» хватит. Об этих убогих Рысь по возможности предпочитал не думать, не травить презрением к ним свою и без того истерзанную душу:
- Бог им судья, он с ними и разберётся. Дай срок.
А ему, Рыси, сейчас предстоит разбираться с напарником.
Да тот уже и идёт.
В густом и синем сумраке раннего утра или, скорее, поздней ночи Рысь - недаром был он Рысь - различил высокую и крепко скроенную фигуру. Ещё издали что-то знакомое в очертаниях идущего отозвалось в Рыси радостной искрой! Он шагнул и протянул узкую, исчерченную тонкими шрамами ладонь.
- Ну, здравствуй, салага.
…Так всё же, сколько прошло с тех пор, как они отправились во второй путь?
Иве кажется немного странной причудливость своих мыслей: вместо того чтобы добросовестно считать часы нового перехода, он упёрся в доброе воспоминание о том мгновении, когда Рысь увидел его. Ива явственно почувствовал, что разведчик рад, доволен.
- Не сдрейфил, салага, не подвёл. Ну, с Богом.
Следовало произнести ему, Иве, но сказал Рысь. Однако приятно услышать доброе напутствие от безбожника и охальника - вагнеровца. Но Ива вознамерился двинуться в путь налегке: без броника!
- Вот как, - зло прошипел тогда Рысь. - Уверен?
- Уверен, - примирительно произнёс Ива, - я так больше отнесу. Считаю, правильным, понимаешь? Мы же ради дела идём, а за тобой я - как за каменной стеной.
Доверие «салаги» тёплым дождём омыло сухую и выжженную равнину души разведчика. Он даже подумал, не размяк ли ненароком, поэтому, грозно глянув, Рысь резанул:
- Хватит болтать, пошли.
И они пошли, снова навьючив спины немеренными килограммами столь полезного на передке груза, но как же пригибающего к земле и превращающего человека в какого-то ишака!
…Который раз он проходит сим путём? Но всё время что-нибудь новенькое. Рысь насторожен и внимателен. Лесополки и чахлые рощицы, кажущиеся на первый взгляд безлюдными и пустыми, оживают, когда присмотришься, когда туда ступает нога «такелажника». Вот известный кому следует крохотный «блинчик» с генератором, там точка подзарядки. Вот «норы» связистов: они возятся с каким-то оборудованием; вон стоят треноги и штативы постов воздушного наблюдения, а бойцы, их обслуживающие, примостились в густой тени - сразу и не различишь, даже если упрёшься носом. В прошлый раз, на пути назад, Рысь обнаружил свежевозникший промежуточный санитарный пункт, где домовито хозяйничал, устраиваясь, санитар. Дай Бог, никому из них он не понадобится в будущем… Рысь знает, что зачарованные пустоши и заброшенные тропы – одна видимость. На самом деле скрытый армейский быт здесь кипит вовсю, только не афиширует своё присутствие.
Очнувшись от мыслей, Ива трезвым взглядом окидывает окрестности. Кажется, он их узнаёт: здесь они проходили раньше. Вон то горелое дерево - толстый и расщеплённый ствол старой ивы. Жёсткая и пока ещё зелёная трава хватает за берцы и мешает передвигать ноги, натруженные и подрагивающие под весом груза. И… да, во вновь путающееся от монотонности и жары сознание опять врезается небесное зудение.
«Птица»! Близко!
- В кусты! – резко каркает Рысь и растворяется, как его и не было. Но и Ива не лыком шит – научен горьким опытом того раза, когда чуть не попался, но Рысь спас его в последний момент. На полусогнутых он ныряет в чащу кустов американского клёна и замирает: ни вздоха, ни шевеления листвы, выдающего человека. Дрон, видимо, тянулся «на выдохе»: взмыл кверху и - похоже, «бездушный» отпустил его - рухнул вниз на спечённую в камень грунтовку. Небольшой взрыв, облако серого дыма, и ветерок уже несёт серую дорожную пыль и обрывки серебристого хвоста дроновой нити. Ну что же, следует использовать привал по полной: мало ли, вдруг второй дрон ждёт их выхода из кустов, поэтому пока – стоп.
Ива тихонько спустил рюкзак с затёкших плеч и принялся их разминать. Но разминать синяки - неблагодарное дело: они отзываются ломотой и живой болью. Однако, когда знаешь точный предел своих возможностей и не так боишься, что тело подведёт, ходка на передок выглядит более терпимой. Не то что в первый раз, когда травмированную спину ломило, а отчаяние брало за глотку - даже вздохнуть трудно. Рысь тогда научил его правильно дышать «как йоги»: сначала раздуть живот, затем наполнить воздухом грудь и медленно выдыхать в обратном порядке – помогало.
- Рысь, ты как?
- Нормально, сиди тихо, сейчас осмотрюсь.
Проводник ужом вполз в траву. Лёгкое колыхание, как морская рябь, морщит серебряную поверхность ковылей. Не поймёшь: Рысь ли ползёт, ветерок ли играет седыми султанчиками травы… В глазах рябило, от измотанности Ива немножко забылся. Ему уже виделись бегущие седые волны холодного моря его детства и чёрная спина подлодки, всплывающая из стальной пучины…
- Эй, ты что? – это Рысь, а в руках его заветная фляга. Не прохлада моря и гул волн о прибрежные скалы, а грохот близкого рубежа вернули Иву к реальной жизни.
- На, салага, пей, я воду нашёл, много. Сам напился. Есть родник под холмом, и в одной хате старуха теперь живёт, странная такая. Она мне и указала.
- Старуха? А как она выживает? Ты не врёшь, Рысь?
- Зачем? Ты воду попробуй, холодная.
Вода и впрямь разительно отличалась от их старого запаса, затхлого и почти горячего. Новая вода была сладкая, от холода приятно заныли зубы. Ива пил и не мог напиться – какое неземное блаженство!
- Старуха тут с весны. Деревня раньше стояла совсем пустая, я проверял. Не знаю, но, как по мне, так бабка тронутая какая-то. И зовут её… вроде Серафима. Но кто бы ни была, а спасибо ей.
- Рысь, давай мы ей поесть немного оставим? Помрёт же с голоду, водой не пообедаешь… Как думаешь? Может, выведем её на обратном пути?
Рысь хотел было пыхнуть резкой, наотмашь, отповедью «салаге», чтобы не лез к старшему со своими выходками, но грубое «Без тебя знаю» увяло, не родившись, на его узких и тонких губах. Интеллигент же! Всё разжёвывать надо.
- Обязательно оставим. Я ей предлагал: заберём. Она ни в какую! Чокнутая бабка, на всю голову больная.
Рысь взял немного еды и опять уполз в степь. Вернулся нескоро и рассказал, что забрать старуху отсюда можно только силой, что талдычит про какую-то «келью», что пришла не налегке, а с поклажей, принесла семена и бульбы посадила. Будет с урожаем к осени - не помрёт, и вообще, там посмотрим. Водой запаслись. Так что живём!
Освежённые водой, напарники продолжили путь. Даже рюкзаки не столь давили измученные плечи, даже истёртые ноги легче мерили то грунтовку, то степь, то бывшие ветрозащитные, а нынче – спасающие жизни полосы.
По степи вовсю пошло мерцание, мигающее марево: во множестве клубились и посверкивали тысячи оборванных оптоволоконных нитей FPV-дронов. Зрелище - даже красивое, если бы не сулило смерть и преисподнюю близкого противостояния. Вечерняя зорька громыхала и пахла пылью, порохами и гарью. Передок огрызался огнём и взрывами, ворчал и ворочался чёрными дымами. Они почти пришли, дальше - ползком. То тут, то там раздавались короткие автоматные очереди: кто и зачем стрелял – неясно. Бой ли с вражеской ДРГ, заползшей с тылу, или кто-нибудь из наших бойцов отстреливался от дронов, пытаясь выжить в дикой схватке человека с высокотехнологичными средствами уничтожения?
Окрестности - изведанные, пути - излазанные и проторённые. Выбирая время между выходами снарядов арты, внимательно слушая небо и приказы по рации здешнего комвзвода, напарники вершили тщательный и медленный обход, то ползя на брюхе, то пробегая несколько шагов и ныряя в окоп. Их встречали с такой радостью, так благодарили, что Иве даже стало неловко: они что, герои, что ли? Просто принесли еду и боеприпасы - как без всего этого людям продержаться в сём проклятом месте?
- Надо же, пришли, ну точно – заговорённые! Обещали и пришли.
Кроме прочего, в рюкзаках нашлось: и перевязочный материал, и лекарство, упакованное по уму в поршни от шприцов. Ни одной ампулы не разбилось, хоть дорога - не приведи Господи!
Ива понимал, что под таким небом не дойти, если вместо Рыси был бы кто другой. Рысь, с его сверхъестественной интуицией, знанием местности и выдержкой, не раз выкручивался из патовых ситуаций. Его простые, но действенные приёмы выживания на войне восхищали.
А Рысь искоса посматривал на Иву и думал, оценивая:
- А что? Командиром будет. Собран, надёжен, как Коготь. Успокоить умеет. Вон, хлопнул парня по плечу, мол, не дрейфь, и не такое бывало, а тот, хоть Иве и ровесник, сразу ожил, глазами засиял! Видать, поверил, что «не вечер», что и впрямь «прорвёмся»!
В траншее, выкопанной не на совесть, а на страх, собрались исключительно молодые бойцы. Рысь мимолётом подумал:
- Пацанов сюда? Как не пожалели, зачем салаг отправили?
Им бы жить да жить, а они, крепко сжав губы, исполняют полученный приказ, держатся под огнём и дронами фашистов, стоят. Рысь с Ивой «такелаж» раздадут - и назад, а эти здесь останутся… дай Бог, чтобы не навечно…
Как вышло, что под конец все отвлеклись на доставленный напарниками груз? Как получилось, что и сами напарники ослабили внимание? Знали ведь - нельзя… да вот оно.
Рысь заметил «птичку» тогда, когда граната с неё уже летела вниз, в траншею, прямо на плохо снаряженного Иву. На раздумья Рыси оставалась целая секунда: он трезво принял решение и в прыжке перехватил – распластавшись на гранате всем телом…
Взрыва он не слышал, только обожгло огнём. В последний миг видел: Ива идёт по двору, а к нему с восторженным воплем «папка пришёл!» мчит малец, точная Ивина копия. И ещё разглядел: Ива подхватывает мальца на руки и подбрасывает, радостно восклицая:
- Женя, Женька !
Тихо вздохнув, Рысь - да нет, Евгений Семилуков - конвульсивно дёрнулся и замер, нашпигованный осколками смерти, уступив жизнь молодым.
2. Ива
Когда осыпалась земля, уши разложило, а глаза перестали слезиться, Ива перевернул на спину того, кто сначала был удачливым и быстрым Рысью, потом - другом и наставником, а затем, безвозвратную вечность назад, не раздумывая, принял на себя его, Ивину, смерть.
Смотреть жутко, но надо.
На груди Рыси рвано зияли остатки шеврона «Груз 200 – мы вместе». Перемазавшись в чужой крови, Ива проверил «военник» и медальон, оба целы. Вдруг всплыло, как на недавнем привале Рысь нежданно разоткровенничался.
- Сел на нары – так ушла сразу. Таковы они, бабы: чуть чего, хвостом круть-верть – и нет её. Да… Мать я ещё раньше похоронил, отца, считай, что и не было. Понимай – один как перст. Выходит, плакать по мне некому.
Ошибался Рысь, ой как круто ошибался! Много найдётся друзей, кто подавится колючим комом в горле, услышав, что удачливый Рысь встретил свой конец!
- Рысь, ты что это, а, Рысь? – Ива со страхом услышал ломкую нотку в своём голосе. Он схватил напарника за руку, чтобы пощупать пульс, но как мог он быть, если голова Рыси еле держалась на плечах, почти срезанная взрывом? Обмякший Ива замер, с ужасом разглядывая изуродованные останки. Но подскочили штурма и утянули его в свою нору. Не слушая сбивчивых отказов, бойцы безо всяких сантиментов обрядили его в чей-то покоцанный и заляпанный броник.
- Ты давай, не бухти. Чей броник – тому уже без надобности, а был бы ты нормально снаряжён...
Недосказанность повисла в воздухе.
Жестоко и больно, но правда. И её следует принять.
- Ребята, тело прибрать бы надо… временно… пока не вытащим отсюда.
- Надо так надо…
Между обстрелами и налётами общими усилиями затащили податливое тело вагнеровца в одиночную ячейку, которых, увы, в избытке. Устроив его там калачиком, будто спасающегося от летучей смерти, постарались прикрыть тем, что нашлось. Ива занемел: он не чуял ни рук, ни ног, голова кружилась, вдохнуть почти невозможно…
- А ну, встряхнись! Прекрати бабскую истерику и дыши, как я учил. Живот раздувай, не спи!
Гневный окрик Рыси потряс Иву. Он даже глянул вниз, в земляную яму, почти ожидая увидеть там шевеление, потому что смерть была обманом, пустым мороком, а теперь Рысь бросил дурить и старается выбраться на свет божий. Но покров оставался фатально недвижимым, ребята мрачно перекуривали в укрытии, и Ива понял, что голос прозвучал в его воображении. Однако он послушно вдохнул, как учили, добавил полную грудь горячей и горькой субстанции, что здесь сходила за воздух, медленно выдохнул и повторил. Полегчало.
Он тихонько зашептал слова заупокойной молитвы.
- Слышь, ты, сюда ползи, хорош под небом маячить.
Его зовут.
- Что, обратно? А сам-то дойдёшь? Хотя не первый же раз… Небось все пригорки пузом пересчитал. Слушай, может, нашего Свата дотащишь? Он - «триста» и течёт. Дали откат. Нога ещё терпимо, рука – погано. Сам он загнётся, как пить дать, загнётся. А то ты ему поможешь, а? Вдвоём доберётесь как-нибудь?
Ива недоверчиво глянул в угол импровизированного укрытия – там сидел Сват, молодой бурят с тёмными раскосыми глазами, круглолицый, в опухшем зеленоватом лице ни кровинки. Перемотанная рука его была повёрнута к телу под странным углом.
- Да как же мы с ним? Такой путь… Да под таким небом…
Но Ива знал: пойдут и дойдут, иначе просто нельзя. Единственное, надо хорошенько просчитать маршрут: чтобы больше «зелёнкой», чтобы обязательно прикрывало сверху. Когда они шли с Рысью… с Рысью… - мысль его как бы споткнулась, но усилием воли он перескочил дальше: тот иногда срезал и выбирал открытые участки, чтобы стрелой промчать по ним и нырнуть под спасительные кроны деревьев. Опасно? Да. Зато быстрее. А со Сватом? Ползти он не сможет, это ясно. Частью пойдёт сам, частью его придётся тащить. Хорошо, что парень довольно мал и лёгок, наверное, не тяжелее того рюкзака… Ладно, тяжелее, конечно, но не настолько, чтобы…
- Воды надо набрать.
- Слушай, я ничего, дойду, не боись, я выносливый, - в переговоры вступил Сват. Оно понятно, он одурманен обезболом, сейчас ему море по колено. Но Ива видел его руку и ногу и непроизвольно поёжился, представляя предстоящий путь.
Обрадованные его согласием, ребята наперебой принялись вливать недавнюю историю в Ивины уши, привычно отделяющие зёрна событий от плевел окопной матерщины.
- Ты не смотри, что он мелкий, он ого-го какой бешеный! Один принял укроповскую ДРГ: троих, не меньше. Он там, - боец, осунувшийся молодой парень, глаз которого беспрестанно дёргался в нервном тике, показал рукой, где именно, - дальше, за кучами прятался. Двоих снайперски снял. Говорил: с детства на охоту ходит, там, у себя. Отец его приучил. Третий укроп давай из автомата... Ну, туда, откуда Сват бил. Был бы бурят не такой компактный, точно пулю бы поймал! А так он скрутился в узел и сидел себе.
Другой боец с готовностью подхватил:
- Тот укроп, здоровенный амбал, тоже не будь дурак, затихарился и выглядает, чтобы Сват себя проявил… Так они и хитроманили. Долго... Потом укроп решил себе, что кончил снайпера. Полез проверять, а там Сват - живёхонький!
В звенящем восторге нить рассказа опять перехватил первый:
- На него из-за кучи ка-ак прыгнет! Ну, на того укропа! От неожиданности «укроп» обалдел сначала, и Сват его - ножом! И тут они сцепились, как коты мартовские! Оба с ножами! Мы слышали, как они орут чего-то, поползли туда, а там Сват этого укропа уже… того. Ножом под броник, прямо в брюхо… И крутанул ещё. А укроп ему, мол, дай помереть спокойно, раз ты такой крутой. Сват его – раз, по горлу – и хана. Мы сюда оттащили. Ему, видишь, тоже неслабо досталось…
Они продемонстрировали Иве видео с нашлемной камеры бурята, Ива только крякнул, почувствовав, что кровь непроизвольно закипает в жилах от той дикой энергии, что спрессована в кадрах. С уважением глянул на маленького бойца.
Вышли, не мешкая, нагруженные водой и аптечками. Для удалого Свата нашлось антидроновое одеяло - прикрыть сверху. Взяв рацию Рыси и получив разрешение местного командира на откат, согнувшийся в три погибели Ива, всхлипывая молитвы, моментальными перебежками нёсся от канавы к канаве. На спине его трясся Сват – нужно скоростью взять рубеж, выскочить из насквозь простреливаемой зоны. Давным-давно, веков сто тому назад, когда Рысь был живой, они здесь больше ползли, а не мчались, будто за ними гнались черти… да ведь так оно и было!
Ива шестым чувством угадывал промежутки, когда ему вскочить и лететь до следующей канавы ли, бетонного блока ли, развалин или кустов вездесущего американского клёна, а когда обождать и затаиться. Сват горячо покряхтывал ему в ухо. Удивительно, но трудностей с маршрутом Ива не испытывал. Его как будто кто-то вёл за собой. Возбуждение и адреналин в крови придавали силы, ноги не дрожали, даже глаза видели острее. Ива сам удивлялся ясности и стройности коротких мыслей:
- Добираемся до лесополки. Там Сват идёт сам. Мы теряем во времени, но я отдохну перед броском через степь. Так. На дорогу – лишь в крайнем случае. Там шансов мало, почти нет… Только если Сват не сумеет по полю и через рощу. Прорвёмся.
Ива помнил, как два года назад, необстрелянным новичком, он шёл с ребятами по такой же дороге.
Вымотанные вконец, они еле тянулись. Каждый тащил за плечами: кто - мешок с провизией, кто - патроны, кто – мины, – шли на позицию. Двигались по заросшей «зелёнкой» обочине. На старой, советской ещё шоссейке во множестве ржавели остовы сожжённого транспорта, зияли огромные выбоины и чернели старые пятна крови. Машины здесь не ездили – невозможно из-за стерегущих дронов. Но пешком, меж корявых акаций, кустов и карагачей, проберёшься. От беззащитности и какой-то обречённости душу новобранцев давил невыносимый страх, потом упрятанный под наросшей коркой фатализма. Вёл их к позиции опытный «топтун». Пробирались по зарослям, от одного дерева до другого. «Открытку» пересекали бегом, и откуда брались силы?
Иву передёрнуло. Из подсознания живо и в красках выплыла картина: упёртый Амбал, всегда и всё знающий лучше «топтуна», устав спотыкаться по буеракам и кочкам лесополосы, самовольно выскочил на дорогу и мчит, желая срезать до поворота. Но немедленно его самого «срезает» неизвестно откуда выскочивший «камик» - дрон-камикадзе. По нервам снова ударил всполох огня, поваливший Амбала наземь, а по полотну шоссе снова поползла кровавая лужа…
Ива тогда впервые видел смерть так близко, так неотвратимо. Проводник заприметил что-то и подал команду: «Воздух!». Они все шлёпнулись под деревья и, свернувшись клубком, замерли, переживая произошедшее, осознавая, свыкаясь с мыслью, что Амбала с ними больше нет…
Теперь, когда Ива остался за старшего, тело его жило отдельной жизнью: кто-то другой засел внутри него и рулил. В сером от дыма и пыли воздухе маячили, шумели листвою живые деревья, контрастно выделялись силуэты сожжённых. Ива и Сват добрались до заросшей мусорными кустами обочины тракта, уже победа! Главное - не расслабляться и наблюдать небо. В колючей тени акации Ива тихонько позволил Свату сползти со спины. Тот, сдержав стон, мягко повалился в редкую траву…
- Отдохнём и пойдём, лады?
- Ага… попить бы…
Ива бережно отмерил запас в крышку от фляги. Надо аккуратнее, чтобы продержаться весь путь. Раненому всегда хочется пить, а ещё жара. Одна надежда на чокнутую бабку: видимо, ему, Иве, придётся заскочить к ней в заброшенное село.
Прошло довольно времени, пока Ива отдышался, отдохнул, а Сват оклемался, собираясь с силами. Дальше он побрёл сам. Ива удивлялся, как и когда сумел столь ясно запомнить ориентиры. В ушах его явственно звучали команды Рыси:
- Не высовывайся, затаись и слушай. Потом только двигай, да не спи на ходу. Вон там, видишь, валун? Там повернуть налево.
- Под ноги смотри. Черти, «противопехотки» сбрасывают, минируют подходы. Так что и небо, и под ноги - усвоил?
Один бы Ива мог идти шибче, но Сват еле тянулся, приволакивая ногу и шатаясь на ходу. Волей-неволей им пришлось много раз присаживаться отдыхать. Ива постоянно слушал и видел проклятущих «птичек». Он прикинул, что на этот раз их больше, да и по виду они разнообразнее: большие и маленькие, некоторые висят настолько высоко, что ничем себя не выдают, пока не спикируют.
- Эх, «нору» бы, - с тоской подумалось Иве, когда он понял, что они со Сватом не укладываются в намеченный график движения и на ночёвку у связистов рассчитывать не приходится.
- Что с ним делать? Он идёт всё хуже, а я совсем вымотан, как тот старик Курган.
Бывший офицер пошёл воевать за погибшего сына.
Ива с содроганием вспомнил, как старика шатало после длинного перехода. Да… лицо у Кургана было серым, краше, как говорится, в гроб кладут, но каким яростным и непреклонным огнём пылали глаза! Сей возрастной мужик, понял тогда Ива, в своём праведном гневе ни перед чем не остановится, даже собственная гибель ему нипочём, ибо он пришёл мстить!
Ива вдохновился, какое-то время опять пытался было нести Свата, но под «грязным» небом приходилось часто нырять и прятаться от дронов. Плохо, если уронишь и совсем покорёжишь раненого. Поэтому они брели.
Смерть, по своему обыкновению, напала внезапно.
Казалось, что разглядеть сверху их никак невозможно: прикрывает листва, а от дороги загораживает густая поросль молоденьких акаций и цветущих странными розовыми «пуховками» скумпий - так, кажется, их зовут…
Миг! И сквозь прорехи «зелёнки» на них спикировал «камик»!
Гибкие и густые заросли розовеющих на солнце кустов живыми щупальцами взметнулись навстречу злой машине, схватили и закачали её в своих тенетах.
- Сейчас рванёт! Падай! – заорал Ива, а сам шлёпнулся оземь и лихорадочно зашептал слова молитвы, обречённо понимая, что не спастись, что вот оно - то самое!
Но взрыва, сотрясающего вселенную, забирающего тебя… не последовало?
Было странно тихо: мягкий ветерок колыхал кусты, шелестел листочками акаций да, выворачивая душу наизнанку, зудел дрон. Ива не к месту подумал, что лето, что природе явно пополам старания людей поэффективнее перебить друг друга – вот акации плевать на войну. Единственное, чем она озабочена: повернуть свои листочки под нужным углом к льющимся солнечным лучам, стряхнуть, не принять удар жара на себя. Не к месту мелькнули в памяти образы крымского берега, томного синего моря, тени под тентом на разомлевшем от жары пляже...
- В Африке и не тому научишься, если жить захочешь, - полушутя, полусерьёзно объяснял тогда отец маленькому Иве. – Акации прекрасно приспособились к зною в саванне, даже в России не отучились от давних привычек «сливать» с себя лишнее солнышко.
…Розовые обломки рапановых ракушек, обкатанные волнами изумруды бутылочных стёкол, калейдоскоп яркой мокрой гальки, прохладная белая пена щекочет ступни… Волна накатывает и отступает… С ума ты, солдатик, съехал: в такой момент о море грезишь. Но Иве безумно хотелось жить. Ему показалось, что усилием воли он раздвигает края вселенной, выталкивая смерть за дальний предел…
- Ива, не рванул, смотри ты, не рванул. Однако повезло, - монотонно шептал Сват, не успевший упасть на землю. Он стоял и бесстрастно глядел на замерший, но вовсю жужжащий дрон, примявший себе «колыбель» из тонких веток кустов.
- Ага, торпеда мимо прошла, - в тон ему прошептал, быстро поднимаясь, Ива, который в некотором шоке не мог отрешиться от мыслей о море, об отце, его словечках и присказках из безоблачного детства.
- Валим отсюда! Сейчас будет второй!
Схватив Свата, Ива резво дёрнул подальше от визга и дымка, что повалил из бракованной «птички»: видимо, загорелась некачественная китайская батарея. «Рукожопость» инженера, собравшего боезаряд, спасла их со Сватом от неминучей смерти. Но спроси Иву тогда - что предотвратило детонацию? Он ответил бы тогда: страстная убеждённость, хлынувшая мощным потоком жажда жизни! А если копнуть поглубже, то в сей убеждённости тоже был Отец.
…Они идут уже долго, пора устраиваться ночевать. Пожевав паёк, запили его водой. Затем Ива, полечив, как умел, прикрыл Свата термоодеялом и залез в кустарник. Сват моментально заснул, умаявшись за длинный день. Опытный Рысь непременно бы обратился по рации и получил разрешение на ночёвку где-нибудь в близлежащем «блине», но Ива додуматься не сумел - вымотан до ступора и пребывал в шоке.
Ночь пала душная, всю влагу как высосало пылесосом. В сухом воздухе звёзды засияли в таких количествах, что закроешь глаза, а их свет отдаётся где-то в затылке.
- Ладно, надо отдохнуть, день выдался, не приведи Господи, - это говорит отец. Откуда он здесь? Ива провалился в беспамятство тяжёлого сна. Откуда-то из подсознания вынырнули слова и улеглись строчками:
Молитва пульс мне успокоит,
Рука согреет автомат,
Россия СВОего укроет
И Бог хранит СВОих солдат.
Безветренная ночь пролетела под гул и грохот чересчур близких сражений. Горло першило: гарь давила лёгкие, бетонной плитой расплющивая, придавливая, возвращая из космических далей на грешную землю. К утру подул ветерок, дышать стало легче, смрад отнесло в сторону. Ива еле растолкал Свата: тому явно было погано. Ива не рискнул перебинтовать ему руку, хоть повязка сбилась и промокла от крови, – вдруг занесёт заразу. Надо двигаться дальше. Вколов раненому положенное по инструкции, выпоив ему почти весь запас воды, Ива взгромоздил Свата себе на закорки. Шаг, другой -тяжело и неудобно идти по буеракам.
- Дойду или нет?
То Иве казалось, что влёгкую дойдёт, а то его сердце стискивало обречённое отчаяние. Он гнал его, ругая себя на все корки.
- Коней не гони, шагай ритмично, дыши, дыши, мать твою!
Голос Рыси отчётливо звучал в голове Ивы… или это воспоминание, замешанное на самогипнозе? Что бы ни было, Ива собрался. На время стало легче, но затем опять приступила жуткая жажда, но вода - для раненого. Ива надеялся, что Свату полегчает.
- Пусти, сам…
Торопливо Ива спустил Свата вниз, придерживая, чтобы тот не упал. Глядите, люди добрые, взаправду пошёл Сват! Ива вздохнул с облегчением: живём!
Днём бурят высосал остаток воды…
Солнце уже клонилось к вечеру, а они не одолели и половины пути к той точке, где Рысь приметил промежуточный санпункт. Зато рядом была вода!
- Где-то тут распадок. Я в него нырнул от «птички». Так… Рысь тогда уполз в степь… брошенная деревня, тронутая умом старуха и родник. Если доберёмся до воды, выживем.
Вот он, распадок, вдалеке видна и сожжённая ива. Это здесь. Свата можно положить в кустах и укрыть, а самому поползти на поиски воды.
- Ива, я с тобой, не оставляй меня, - угадав мысли Ивы, как в горячке зашептал Сват, - не бросай…
- Да как мы дойдём? «Открытка», засекут и прикончат «на раз»!
- Я поползу… Не бросай…
Что с таким поделаешь? Идти или ползти?
- Давай за мной.
Подсыхающая от зноя трава колола. Все кочки и пригорки как сговорились мешать и задерживать ползущих, сделать всё от них зависящее, чтобы они не доползли.
Ива слышит, как Сват тихонько подскуливает, ворочаясь, как гусеница, как он дёргается рывками, подтягивает тело здоровой рукой, упираясь ногами в сухую землю. Ему невыносимо больно. Как он выдерживает? Но ползёт, старается не отстать.
- Молодец, - думает Ива с благодарностью, - давай, давай, ещё немного…
Но тут обострённый слух доносит до сознания пугающую весть – рокот моторов «бабки»! Летит бывший мирный, но переделанный для убийства сельскохозяйственный дрон – «баба-яга». От неё нет спасения, если уж она нацелилась, так считали штурма.
В мгновение ока Ива прикинул: за ними в траве тянется примятый след, сверху они видны как на ладони. Если даже замрут – им нет спасения.
- Сват, бежим, Сват! – проорал Ива, вскакивая на ноги. – Скорее!
Он рывком поставил Свата на ноги, обхватил одной рукой за пояс - и они побежали туда, где с высоты человеческого роста уже видны дома. Почти доползли, да приходится бежать, удирать от стапятидесятикилограммового чудовища, вынюхивающего их, чтобы убить. И опять случилось чудо – они сразу попали в ногу! Ива крепко подхватил Свата под мышку, прижал его к себе так, что они помчали, как единое целое.
- Левой, левой, левой, - свистящим шёпотом командовал Ива. Они летели над ковылями, и ни одна предательская кочка не посмела кинуться им в ноги, срезать их бег, свалить, отдать на растерзание «бабе-яге».
…Вот уже улица, густо заросшая сорной травой, – куда дальше?
Рокот гремит над головой - так показалось Иве. Он круто рванул вправо – они ввалились в дверь, которая гостеприимно распахнулась под их напором. Сват рухнул на пол в сенях, а Ива подскочил теннисным мячиком, подлетел к двери и запер её на мощный железный засов и щеколду.
Так, дальше что?
Он опять поднял Свата - откуда силы взялись? - и поволок почти потерявшего сознание раненого в темень комнаты, в самый дальний угол. В доме было темно, окна наглухо закрыты чем-то. Беглецам повезло: хата оказалась не старая, а просто древняя, построенная при царе Горохе, со щеколдами, засовами и толстыми ставнями на окнах.
«Бабка» искала их? Иве казалось, она летит над улочкой, где-то задевая за стены, где-то за крыши. Нервы разыгрались: он представил, что она боком бьёт в их дверь… Если она их заприметила, если уронит заряд на гнилую крышу – или моментальная смерть от взрыва, или сгорят заживо… В темноте на стене что-то поблёскивало, Ива пригляделся: тонкая рамочка, оклад современной иконы.
- В трудный час – молись, не отчаивайся, просто отдай себя на волю Божью, - наставлял его отец в миг расставания, - молись.
И Ива зашептал древние слова, затверженные и малопонятные в детстве, но налившиеся смыслом и силой сейчас:
- Отче наш, иже еси на небеси…
Тут и прогремел взрыв.
3. Бабка Серафима
К ней в дом они зашли к ночи. Пятеро - измотанных вконец, в чём душа держится. Она увидела их, только когда вылезла из подполья. А вылезла потому что услышала приглушённый взрыв: верный знак, что нечисти больше нет. Она теперь всегда пряталась, когда слышала особый рокот в небе. Поторопилась спуститься туда и сегодня.
В погребе ей спокойно и уютно, знакомо пахнет сыростью. На пустых деревянных полках, вместо бесконечных закруток, как бывало в её исчезнувшей, как дым, жизни, она складывает то, что находит в брошенной деревне. Неяркий свет «жужжалки» выхватывает то рваные чуни, то два погнутых алюминиевых таза. Есть и старая стиральная доска, и разнообразное тряпьё, и ржавый колун, и коса, и много всяких лопат - на черенках и без оных. Вот всякие ящики и посуда – в основном щербатая, да это не помеха, правда же? Большие и мятые алюминиевые кружки с широкими ручками из алюминиевой же полосы, древние оловянные ложки и щербатые вилки. Попадались и современные. Ножей всего два, зато хороших. Она наточила их, как смогла, и конопатит щели между брёвен, подстругивает ставни, чинит топчан - да мало ли зачем в деревне нужен нож? Особенно обрадовалась она чугункам: маленькому - в нём варит пустые крапивные щи, и другому, огромному, - его Серафима старательно оттёрла песком и хранит запас воды.
- Это главное, - думает старуха. - Вода приманит.
За последнее время родник привёл к ней несколько групп военных. Они всласть пили родниковую водицу и оставляли ей еду, один даже пообещал заходить почаще. Другие поведали, что они «штурма», и зарыли в углу её двора два ящика консервов, когда думали, что она ушла в огород и не смотрит. Однако она видела и поняла: их неприкосновенный запас - на то время, когда пойдут обратно. До сих пор не вернулись, хоть Серафима уже долгонько их выглядывает… Тогда, выждав неделю, она разрыла их заначку, нашла там и хлеб, который почти заплесневел. Ящики с консервами она не тронула – пусть ждут хозяев, но хлеб прожарила в печи и съела.
Другая команда оставила ей пшённую крупу. Она мечтала о гречке, но и пшёнка тоже хорошо, даже отлично! Нынче в крапивные щи она клала по горсточке крупки. Надолго хватит. Днём она возилась в огороде, опекала тыквы, морковь, свёклу, огурцы и картофель – всего по чуть-чуть, но ей достаточно. Когда она шла сюда, создавать свою келью, то захватила семена. Знала, что начинать с чего-то надо, отчего бы не с огорода?
Бабка Серафима помнила, какой пышной ухоженностью хвастался прежний её сад, как заглядывались на него соседи, какие зрели в нём помидоры и клубника…
Хватит! Она избегала думать о клубнике, горохе и малине, потому что сажала для внуков. А если не побережётся, то повалится на пол и начнёт безудержно выть... Потом, охрипшая, мокрая от пота и слёз, на ватных ногах еле доползёт до топчана, ослабевшая, с одной-единственной мыслью в голове – помереть.
Старуха знала, что спасение в том, чтобы работать, копать, мыть или прилаживать что-нибудь, а вспоминать дозволительно лишь спрятавшееся за пеленой давних времён. Иногда, ранним утром, солнечные лучи, играющие на молодой зелени, нежданно переносили её на берег речки, где вместе с матерью весёлая девчонка купается в тихой и прозрачной воде, тёплой, как парное молоко. Серафиме тогда грезилось, как сонное небо лениво стягивает с себя ночное белое марево, являя миру голубые поляны, с которых раннее солнышко шлёт к земле желанные лучи, как искрится голубой и зелёной росой высокая осока, камыш и рогоз. Как жёлтые лилии выныривают из речки, раскрывают чашечки, сияя, благоухая на весь свет свежей, пронзительной бодростью.
Как хорошо! Жаль, счастливое видение пугливо и быстро тает, а окружающее безумие нагло и настырно принимается колоть глаза.
Серафима давно научилась ограничиваться одним делом, на нём и фокусируется, зашоривая сознание, намеренно сжимая кругозор до точки – иначе нельзя.
Но во сне, когда она утрачивает самоконтроль, негаданно-непрошенно наползают страшные, убивающие видения.
… Как начиналось? По тихому городку, кипящему пеной вишнёвых садов, чёрной колонной идут юнцы. В руках у них палки, они направляются на рынок, где сегодня, в воскресный день, толчея. Хозяйственная Серафима торгует ранней зеленью и редиской, прошлогодними закрутками и вареньем. Она не подозревает, что случится через минуту.
Чёрная колонна вползает в широкие деревянные ворота, и начинается светопреставление: юнцы разделяются на большие группы и начинают избивать всех, говорящих по-русски… Они опрокидывают прилавки, расшвыривают разложенное на них… Перепуганные и растерянные люди бегут в ужасе и кричат, а несколько мужчин и женщина остаются лежать на затоптанной серой земле в лужах собственной крови.
… Горькая осень, когда русские войска, занимавшие их городок, второпях уходят, мгновенно испаряются, как будто и не было их, словно не они стояли здесь «навечно», не они организовывали выборы мэра, не они водружали «триколор» на здание городской администрации, не они агитировали жителей и её, Серафиминого, сына…
На глазах Серафимы та реальность лопается, как мыльный пузырь, и над жителями глумится совсем иная. На окраину городка под жёлто-голубыми флагами почти без боя въезжают чужие машины с крестами на бортах. Из них по-хозяйски, неторопливо выбираются военные с дьявольскими символами на шевронах. И немедленно опускается странная, мертвящая тишина.
… Через два дня приходят за её сыном, бывшим работником бывшей администрации. Затрещинами и зуботычинами его уводят, забрасывают, как бревно, в открытый кузов грузовой машины, где вповалку лежат другие арестованные. Серафима, ошалевшая от дикого ужаса, опоминается и крепко вцепляется в сноху, чтобы та не кинулась в драку, чтобы поберегла себя для детей, Серафиминых внуков, которые ревут от страха и тоже цепляются за мать. Она не догадывается, что больше никогда не увидит сына живым, наивно полагая, что разберутся, ведь сына заставили… Она уверяет себя: его просто подержат в тюрьме, а затем выпустят. Как иначе? Не звери же они! Свои же люди!
А по городку тихой сапой крадётся слух о дикой расправе за городом, об избиениях и пытках, о яме, куда сваливали трупы…
… Сноха всё старается разузнать об участи мужа, ходит к мэрии, чего-то требует, рыдает. Вечер, а её нет. Серафима ждёт сноху, сидит у открытого окна.
Но калитка не стукнула.
Тихо и глухо, соседи затаились один от другого, идёт слушок, что за выданных «ждунов», за «ватников» и «русню» новые власти платят. Находятся те, кто на это льстится. Ещё шепчутся, что на бывшем цемзаводе творится немыслимое. Сказать – язык не поворачивается. Люди пропадают прямо семьями… Серафима ходит как во сне, бережёт внучат…
Сноха не вернулась.
… Другая проклятая поздняя осень. В городке полно поляков, злобно колющих взглядами местных, каких-то иных солдат: смуглых, чернявых, крикливых и говорящих на диком наречии. Они ведут себя нагло.
Местные стараются лишний раз никому на глаза не попадаться, а военные рыщут по домам и квартирам, забирают, что приглянется. Хозяева запуганы и молчаливо-безучастно смотрят на то, как их грабят. Серафима пережила уже два налёта, пересидела в подвале, зажимая внучатам рты, чтобы те не пикнули.
В первый раз украинцы увезли всю бытовую технику, что сын и сноха любовно собирали в доме.
Второй раз зашли поляки - те хватали без разбора, побрезговали только Серафиминым тряпьём и детскими вещичками.
Сегодня Серафима загодя увидела грузовик и опять сидит в подполье с внучатами. Внезапно крышка подвала поднимается, дневной свет слепит. Грубый голос на ломаном украинском командует ей выходить и выводить детей. Она не хочет, внутри всё обрывается, она крепко обнимает внучат, застывших, прижавшихся к ней… Тогда сверху раздаётся автоматная очередь, мальчик всхлипывает и бьётся у неё на руках, внучка тоненько визжит, сверху бьют опять.
Серафиму обожгло, она теряет сознание.
… Серафима приходит в себя: рядом никого, темно. Неверной рукой она лезет в карман фартука и достаёт «жужжалку». Жмёт со всей силы. Ручной фонарик скупо освещает подвал – никого, и следы крови. Она лезет по ступеням наружу из подвала. Наверное, внучата опомнились первыми и уже наверху? В доме невыразимый кавардак, мебель перевёрнута и разломана… Она зовёт срывающимся голосом…
Никого, ни звука.
Серафима бродит по комнатам, прижимая к себе кровоточащую руку. Из рассечённой кожи на голове по лицу её ползёт красная струйка – след скользнувшей и контузившей её пули. Детей нигде нет…
Как в ночном кошмаре, Серафима ковыляет на улицу, и тут на неё наскакивает соседка Наталья.
- Бабка Сима, ты живая? Мы все думали, тебя убили! Уж стреляли в доме, уж стреляли… Тебя что, ранили? Вся в крови…
Но Серафиме не до крови, не до ран: она вцепляется в Наталью здоровой рукой и заглядывает той в глаза:
- Внуки где? Наташа, где мои внуки?
Та отводит взгляд, Серафима обмирает:
- Что, Наталья, что? Говори же!
- Увезли их, сунули в грузовик и айда. Уж они кричали-кричали! Тебя звали…
Свет меркнет в Серафиминых очах, последнее, что она слышит, – собственный звериный вой…
… Идёт снег, Серафима бродит по полуразрушенному городу, она не ела - уж не вспомнит сколько. Её гонит одна мысль: найти, где детки.
Их надо найти и отвести домой.
Странно, но её никто не трогает, никому она не нужна. В городке суета и взрывы, летят осколки кирпича и стекла, но Серафиме всё равно - она ищет.
Ноги заносят на территорию бывшей больницы. Само здание давно лежит в руинах, но в саду стоят большие палатки, видимо, они брошены недавно. Возле них какие-то ящики, разбросаны одноразовые шприцы, под ногами хрустят остатки разбитых ампул. Серафима заходит в одну палатку… Первое, что бросается ей в глаза, – кучка детских вещей, а сверху лежит знакомая кофточка с белочкой, она в крови. Серафима хватает кофту… А это что? В куче она замечает брючки и курточку внука…
Как же так? Детки что, голенькими ходят?
Внезапно до остатков Серафиминого разума доходит смысл того, что она увидела, - то запредельно жуткое, о чём шептали в ужасе, а воочию никто не видел. Она осознала: это оно, то самое… Её внучков отдали чёрным трансплантологам, бесам, режущим живых людей на органы… Серафима, как подрубленная, падает на колени, прижимая детские вещички к разрывающейся от боли груди…
… Зима почти отступила, везде грязь и ледяная каша.
Оправившаяся от ранений, застывшая и отчуждённая от всего на свете, Серафима собирает вещи – она уходит. Уходит в монастырь. Ничего, что теперь монастырей нет, - она сама построит себе келью там, где предначертано. И будет в ней доживать свой ненужный никому век.
Так велел Голос.
Берёт немного, чтобы сил хватило донести до места.
В сумке на колёсиках у неё семена и остатки еды, кой-какие вещи.
Узнать бабку Симу невозможно – она страшно постарела и поседела, лишь в очах - непреклонность навязчивой идеи. Отощавшая, как жердь, старуха бредёт в чёрно-белую ледяную хмарь, прочь от горького города, где прошла вся её жизнь. Вернее, где окончилась её жизнь и началось ожидание смерти.
После кошмаров Серафима исступлённо молится, забросив начатое. Молит об одном – о забытье. Она не может пока молить о Царствии Божием для невинно убиенных: у неё сразу начинается нервный приступ. Она помолится, когда свыкнется и хоть чуточку остынет душой, а пока роет и роет землю в огороде, выдирает сорняки, работает на износ и помогает всем странникам, забредшим в её келью.
Наверху, она услышала, просыпали горох - это ударили из автоматов, затем громко взорвалось, и наступила желанная тишина.
В тёмном подполе у Серафимы подкосились ноги, она рухнула на пол и принялась хриплым шёпотом взывать к Богу.
4. Разведгруппа
Они расположились полукругом и по команде ударили, чтобы разом прикончить «бабу-ягу», выследившую их.
Когда эхо взрыва утихло, а останки тяжёлого дрона рухнули где-то в поле за околицей заброшенной деревни, старший среди них сказал:
- В деревню. Здесь где-то старуха, у неё вода есть.
Все просветлели лицами. Жажда измотала их почище трудного пути.
Убогий огород трудно различить среди высоченных репейников, лопухов и прочих жилистых сорняков, жадно захватывающих ранее холеные, а ныне заброшенные участки. Но здесь поработали руки, освободив лоскуток земли для культурных посадок. Грядки были разбиты на задах бревенчатой хаты, более типичной для белорусских краёв, но отчего-то стоящей здесь. Вероятно, давешние хозяева перетащили сруб из более лесистых мест? Произошло это явно давно, в ещё мирные времена.
Тогда деревня встречала путников лязганьем тракторов и фырчанием грузовиков, обиженным мычанием хозяйских бурёнок, белыми гусиными вереницами и заполошными куриными полками под командованием роскошных петухов.
Тогда вишни, выплёскивающиеся за низенькие ограды, соблазняли прохожего доступностью сочных ягод.
Тогда стайки белоголовой малышни с визгом и смехом носились по улице, а стаи ласточек и стрижей с резким и пронзительным писком рассекали вечерний небосклон.
Но теперь перед группой замкнулось в молчании запустение.
Корячатся по улице обгорелые стены «заброшек», в зарослях видны провалившиеся крыши… Вот и крыльцо дома с огородом.
Вдруг никого?
Они огляделись: в тёмных окнах, за на удивление целыми стёклами, ничего не видать, только, как в зеркале, отражаются последние красно-тревожные всполохи заката. На крылечке обнаружились неимоверных размеров резиновые чуни с комьями налипшей земли – нет, здесь она, старуха.
Тихими тенями разведчики проскользнули в дом. Пусто, бабка как испарилась.
- Где же она? – спросил Молодой, конопатый и курносый, более похожий на школьника, непонятно как и зачем затесавшийся сюда, в самую круговерть, где душу терзает боль и страх, но ободряет сила боевого братства. Однако если взглянуть внимательнее, впечатление сразу изменялось. В глазах не плясали, стебаясь и искрясь, дурацкие подростковые чёртики, круто замешанные на Тик-токе и девушках. Нет, то был оценивающий и вдумчивый взгляд взрослого мужика, довольно повидавшего на своём веку, точно знающего цену жизни и смерти.
Внезапно он оживился, радость заплескалась в серых очах, растопив ледок осторожности.
- Глядите!
На полу возле печки чернел огромный чугунок с водой - удача! Мятый алюминиевый черпак висел на краю. Не торопясь, но и не мешкая, все напились от души, так, что чугунок почти опустел.
- Нехорошо, следовало бабке воды оставить, вдруг у неё больше нет…
- Да где же она, твоя бабка?
- Может, увидела нас и спряталась, испугалась, значит?
Но тут из полумрака горницы, соединённой с просторной прихожей-кухней, донёсся скрип и хлопок дерева о дерево, кряхтение немолодого человека, совершающего нелёгкий труд.
- Да вон же она, бабка! Из подпола лезет!
Почему-то это всех развеселило: надо же, как смешно, бабка-то в подполе, оказывается, была! Ах же ж ты какая ненормальная бабка, нашла, где жить! В заброшенной деревне, у чёрта под мышкой! Нет, точно тронутая умом!
Серафима выбралась в горницу чуть не на карачках, поохав, разогнулась, выпрямилась – и увидела на кухне военных. Она не удивилась, слышала же, не оглохла пока. Через дверной проём, в богатом тенями вечернем свете, она разглядела много, целых пятерых измождённых вояк с автоматами наизготовку. Серафиме захотелось их успокоить. Раз они сбили наземь нечисть, значит – божьи люди. Она медленно пошла к ним, на ходу мягко приговаривая:
- Не бойтесь, люди добрые, я вас не обижу…
Вояки ошалело вперились в оборванную, патлатую старуху, настоящую Бабу-Ягу. Сколько ей лет: девяносто, сто пятьдесят? Идёт лёгким шагом, да ещё их уговаривает не бояться её - с ума можно съехать. Ей бы следовало их бояться, но никак не наоборот!
Старший сделал знак группе опустить оружие и не волновать хозяйку, да разве такую чокнутую разволнуешь видом потрёпанного автомата? Понятно, бабка повидала виды, но не озлобилась – своя бабка, своя в доску.
Старший подтолкнул Молодого, тот кивнул, что понял, и молвил бабке в тон:
- И ты, мать, нас не бойся, прости, мы у тебя всю воду выпили…
Старуха медленно повернула голову, поглядела на него, и лицо её болезненно сморщилось. До бойцов не сразу дошло – это улыбка. Теперь старуха обращалась исключительно к мальчику, милому ей своей юностью и тем, что уши его слегка лопушились, как у её внука… Внучонка… Старуха перекрестилась, пошептала чего-то бледными, сухими губами. Голос её зазвучал надтреснуто и натужно, будто давили невыплаканные слёзы:
- Ничего, я знаю, многие перебывали у меня, все за водой приходят. Бог их приводит, коли добрые люди. Я ещё наберу, не переживай, сынок. Вот угостить не знаю, смогу ли…
Странности водятся на белом свете: минуту назад каждый блаженствовал, налив целое брюхо родниковой водички, а стоило бабке упомянуть, что поесть у неё ничего нет - сразу противно засосало под ложечкой, веселья как не бывало… Бабка Сима чутко уловила смену их настроения: оголодали, видать. Она решилась как-то сразу.
- Давно, может, месяц назад, одни туда шли, - она махнула рукой в ту сторону, откуда летит нечисть, - шли и сказали, что они «штурма». Зарыли два ящика в углу на дворе. Коли совсем край подошёл, отрывайте, я покажу, где. Станете?
Это их добило: вид у старухи осунувшийся, видно же, сама голодает, а заначку штурмов не тронула, святая, что ли?
- Когда, мать, они прошли? – на всякий случай уточнил Старший. – Месяц назад?
- Давно жду, не возвращаются…
- Помолись за них, мать, вряд ли опять увидишь их.
Серафиме стало темно на душе и до невозможности жаль тех отправившихся в бой «штурмов», один из которых живо напомнил ей её пропавшего сына, сгинувшего в застенках безумной украинской власти. Опять защемило сердце и онемели руки-ноги, она испугалась, что начнётся приступ: она зайдётся в диком вопле, упадёт и насмерть перепугает добрых людей, которых к ней привёл их ангел-хранитель. Вероятно, она здорово побледнела, потому что мальчик вдруг оказался рядом с ней, заглянул в лицо и, подхватив её сухонькое, невесомое тело на руки, перенёс на громоздкий ларь, который служил ей и лавкой.
- Ничего, бабуля, на, выпей таблетку.
Он порылся под латами, которые вояки называют особым словом «броник», выудил свёрток и достал оттуда таблетку, выдавив из серебряной фольги. Другой расторопно подал ей черпак с водой. Не раздумывая, она выпила лекарство. Помолчала, подумала.
- Чего же тогда их закладку беречь? Пойдём, достанете, пусть вам сгодится.
Через время вся команда уже сидела за столом, примостившись, как вышло: кто на ларе, кто на принесённом со двора чурбачке – и ели, ели, за ушами трещало. Она любовно поглядывала на них: молодцы какие, плечи широкие, руки сильные, натащили ей досок, навалили грудой у печки, надолго хватит. Хорошо, что печь ещё тёплая, еду разогрели быстро. Ужинали при тусклом свете походного фонарика, чуть освещавшего стол с неземными яствами – тушёнкой с кашей.
- Там хлеб был. В земле он начал плесневеть, я его съела, - повинилась старуха. Но гости её не ругали, а наоборот, похвалили, что не сгноила еду. Расслабленная атмосфера дружеского застолья опьяняла, приводила всех в благодушное настроение. Внезапно дверь заскрипела, и на порог легла тень – к ним пришли.
… Стриж сменил на посту Цыгана и привычно слушал небо, но услышал землю. Кто-то крался по улице, прячась в тенях домов. Неизвестный шёл один и явно таился – кого бы чёрт занёс в это заброшенное место? Ловко сливаясь с ночью, Стриж двинулся навстречу пришельцу.
… Ива долго отдыхал, потом уложил Свата поудобнее и отправился на поиски таинственной старухи – хозяйки родника. Рысь тогда сказал ему, что дом её на дальнем краю, и родник там же рядом. Пала ночь, затихло, как раз время поразведать. Он осторожно продвигался по улице, ища хоть отблеск в каком-нибудь окне. Не может же бабка совсем без света? Или может? Как её отыскать, не тыкаться же в каждый дом? А Свату после пробежки по полю, где он выложил остаток сил, стало худо, без воды теперь никак.
Краем глаза он поймал мерцание в окне самого дальнего по улице дома. Да, точно, похоже, кто-то водит фонариком внутри…
Тучи разошлись, и деревня перед Ивой будто вынырнула из мрачных морских пучин: в стальном сиянии ночного светила всё обнажилось, стало видно, как днём, только контрастнее и безжалостнее. Здесь целые, а там разбитые дома, колышутся от ветерка тени деревьев. То преображаются в чудищ, то напоминают людей… Груды мусора и заросли сорняков отметают всякую надежду на то, что деревня обитаема.
- Прямо ужастик какой-то. Не хватало здесь Вия встретить или эту… как её… упыря-панночку!
Иве, всякого навидавшемуся за три года на фронте, подумалось, что и ему не по себе от навалившихся со всех сторон развалин и остовов прежде кипучей и полнокровной жизни. Похоже на ту повесть, которую он в детстве, таясь от отца, смаковал в сладкой жути, а затем долго не мог спать без ночника. Как там её? Да, «Семья вурдалаков». По наводке дружка Шурки, в потрёпанном четырёхтомнике одного из Толстых, друга и наперсника Александра Второго, он отыскал-таки сию невообразимую страшилку. Как и тогда, всё внутри приготовилось: нечто колдовское и ужасное, гадкое и безумное таилось в этих покинутых домах, в их тенях и потрескивании… Зачарованному полнолунием Иве почудились даже как будто и шаги…
- Стой, - негромко и до оторопи реально прозвучало сзади, - замри.
Ива хотел было развернуться, но в поясницу его упёрся ствол автомата.
- Кто идёт? Что здесь потерял?
- А ты кто?- не ударил в грязь лицом Ива. - Ты что здесь? Тоже за водой?
Чистый говор, без налёта украинской «мовы», несколько успокоил обоих, но хозяином положения оказался Стриж.
- Давай, топай вперёд, Старший разберётся.
А Ива и не возражал, он обрадовался тому, что встретил своих. Ни секунды не сомневаясь в этом, «такелажник» спокойно пошёл туда, куда подталкивал автомат. Морок лунной ночи с её потусторонними выкрутасами полностью рассеялся, уступая место земным проблемам.
… Все вскочили, направив оружие на дверь, но тут же и опустили, заметив Стрижа, вводящего пленного. Пленный был крепким молодым парнем с приятным лицом, сероглазый и по-русски красивый, глянешь на такого – веселее на душе. Он принадлежал библиотекам или концертным залам, картинным галереям и научным диспутам, но пребывал здесь, в страшной мясорубке. Стоял перед ними прямо, без замешательства, без тени страха на лице, в плохо пригнанном бронике, явно чужом. Старший несколькими профессионально построенными вопросами моментально прояснил ситуацию, а когда Ива поведал о смерти Рыси, то вся пятёрка потупилась. Было видно, что не чужой им этот вагнеровец.
Дальнейший разговор повели в приятельском ключе. Ива поведал им о Свате, что тот ждёт его в доме на окраине. Диковинная бабка, до времени скрытая мраком кухни и до того сидевшая молча, напугала Иву чуть не до икоты, когда вдруг подалась вперёд - в неверном свете фонарика резко выступило её полубезумное худое лицо в обрамлении всклокоченных седых патл.
- Рысь, это кто? Чернявый, худой, на днях ко мне заходил за водой? Ещё еду в упаковках оставлял? Его Бог к себе прибрал? – Она помолчала, добавила, печально качая головой, - Светлая душа.
Все, сидевшие за столом, согласно помолчали.
- Пора, - засобиралась старуха, - пора за водой. Я хожу несколько раз за ночь, пока чугунок наберу.
Но сейчас с ней отправились Ива и Молодой.
В ложбинке под заросшим травами холмом из-под камешков бежал ключ. В ярком голубом свете луны можно было разглядеть, что ложе ключа углублено так, чтобы в ямке помещался ковш, приделанный на тонкой цепочке к колышку рядом. Наполнив все мыслимые ёмкости, водоносы двинули назад. Две ходки – и бабкин чугунок опять налит до краёв, а полные фляги приятно холодили бока путников.
Бабку Серафиму шатало; день приключился длинным и полным сюрпризов. Ей бы прилечь да отдохнуть. Может быть, действовала на неё солдатская таблетка, а может быть, сытная еда, первая подобная за месяц… Старший заметил и предложил перебазироваться в тот дом, где лежал Сват.
- Пусть старуха поспит, она еле живая. А мы к тебе пойдём. Там и потолкуем, обсудим, что делать будем.
Сердечно поблагодарив бабку Симу, в сотый раз спросив, не пойдёт ли она с ними отсюда, из-под дронов, в тыл, к людям, в сотый раз получив твёрдый отказ и путанные разъяснения, что-де здесь она монашествует и помогает всем добрым людям, ибо таков назначенный ей свыше урок, разведгруппа покинула новоявленную «келью», оставив её странную хозяйку отдыхать.
Свата напоили, покормили консервами штурмов и постарались облегчить жизнь лекарствами, да уколы отчего-то почти перестали снимать боль. Казалось бы, Сват должен удивиться, увидев новые лица, однако отчего-то не удивился, только спросил, когда пойдём дальше?
Ива тоже хотел уточнить, может им по пути? Оказалось, что да.
Решили поспать и выдвигаться.
В серый предрассветный час тихими тенями покинули они развалины деревни, нежданно радушно принявшей их. Разведчики - ходоки хоть куда, местность знают – лучше некуда. С их помощью Ива и Сват почти не измучились окончанием пути. Странно, но даже «птички» отвязались и оставили их в покое.
Что же, и так случается.
Старший шёл и размышлял о сыне, который подставил Свату плечо, подхватил под руку, когда раненый в очередной раз споткнулся. Всегда его малый первый, когда надо помочь. Не раздумывая, увязался за отцом на войну, а ведь мог по примеру одногруппников приписать себе кучу болячек или как-нибудь отмазаться. Так нет же:
- Пап, я с тобой!
Они уже долго мыкаются с ним одни, без матери: пять лет назад её сожрала онкология. Он привык сам заботиться о сыне, делить с ним раздумья и переживания. Может, это и называется мудрёным словом «воспитание»? Старший поудобнее перехватил автомат. Он поспорит на что угодно - его малец сбил вчера проклятущую «бабку», его рук дело. Да и то ведь не первая «добыча», за два-то года. Он их щёлкает, как семечки, и то не отцовское бахвальство! Хорошо, что у них есть «Мавик», его прислали волонтёры, их давние друзья из Подмосковья, бывшие однополчане.
- Куда бы мы без них? – рассеянно думает Старший.
Его малой освоил «Мавик», наловчился «удить» укроповских «бабок», как иной удит рыбу! Навяжет на верёвку патроны на манер грузила, штук по десять, один за одним, лесенкой, и завесит те двухметровые «бусы» над «бабой-ягой».
Да, Старший хорошо помнил тот первый раз, тот брызжущий восторгом триумф, когда с помощью сего нехитрого приспособления малец свалил наземь первую «бабку», завесив «Мавик» над огромным дроном и опутав его винт верёвочкой с грузиками… Весь фокус в том, чтобы вовремя сбросить верёвку, чтобы «бабка» не утянула за собой. Да пацан и без «птицы» - мастак, штук сто посбивал, не меньше… Ладно, вечереет, надо бы привал, вон и знакомая лесополка.
Им навстречу выдвинулись тени, и вскоре полетели сигналы…
- Коготь, здорово! Я из сто семнадцатой бригады, у тебя есть позывные: Старший, Цыган, Молодой, Стриж… Ещё Ива.
- Да , есть.
- Мои говорят, на «фонарь семь» вышли, документов там нет, но есть один трёхсотый.
- Да-да. Мои. Братуха, если можешь, пожалуйста, размести до утра.
- Какой разговор.
- Утром уйдут, а пока пусть к выносу твоему подключатся, выйдут со мной на связь и доложатся. Хорошо?
- Лады.
…Ива размеренно шагал и думал о Рыси: что его надо скорее вытащить, чтобы похоронить по-человечески, потому что «Груз 200 – мы вместе». О том, как необыкновенно удачно складывается обратный путь, как будто кто-то приглядывает за ним, Ивой, идёт рядом, поддерживая и помогая. Он думал о тех тридцати своих ребятах, которые погибли год назад, и о тех новых знакомых, кто остался на передовой, принимает удары на себя и ждёт «такелажника» с новым, желанным грузом. О тех неизвестных штурмах, чью тушёнку с кашей они ели у бабки Симы, об их отцах, не знающих участи сыновей. О своём отце, день и ночь молящемся за него, Иву, и за всех-всех бойцов. А ещё, о несчастном «мирняке», брошенном в горнило хитросплетений политики. Он гадал, отчего бабка свихнулась и невыносимо наказывает себя. Сердце Ивы болело о матери, перенёсшей пять операций. Для неё он заранее заготовил пачку открыток, которые отец выдаёт ей время от времени, а она радуется… Он вспоминал братана Калугу и гадал, как тот без него, Ивы, с кем перетирает падения и взлёты нашего космоса и обсуждает нюансы исполнения каприсов Паганини? В самом дальнем тайнике сердца Ива лелеял надежду, что Оля… Но мысль эту обрывал, не смея дать себе воли, потому что пока не время, не здесь и не сейчас. Потому что сейчас – новые пути и сражения, встречи и потери, солдатский фарт и продуманная удача, поля и рощи вместо комфорта городов, нора блиндажа вместо старинной комнаты в Тверском-Ямском переулке, лесополосы и овраги вместо Ленинградского шоссе, гудящие от усталости ноги вместо удобного кресла серебристого «мерина», грохот взрывов вместо фейерверков «Алых парусов», отвратительный стрёкот и зудение «птичек» вместо пения птиц...
Он шёл и вёл Свата…
По русской земле шёл её защитник-солдат.
5. Сват
Какая жара, какая сушь! Можно ли привыкнуть к такому?
Сват со всей силы попытался вдохнуть полной грудью, но стоячий горячий воздух не проскальзывает в лёгкие, застревает непроходимой пробкой. А коли удаётся пропихнуть его вовнутрь, то он не дарит силой, а давит и распирает так, что хочется выкашлять его обратно. Кашлять Сват побаивается: собьёшься с шага, станешь обузой, и без того ясно, насколько Иве и другим мужикам неудобно тянуть его за собой…
Горячая волна благодарности обдаёт Свата и подхватывает приливом, - ведь не бросил его этот странноватый пацан, а сколько раз мог? И никто бы ничего не узнал. Но Ива упорно то ведёт, то тащит его, Свата, туда, где есть медики и помощь; выводит оттуда, где лопнувший купол небес рушится на голову дронами и осколками, оглушая и ослепляя, где гарь выедает глаза и лёгкие, где день перемешался с ночью. Тут же Сват подумал: даже ухэлэй шуурган… как это… бурану смерти не пробить спокойное хладнокровие, неторопливость парней, воюющих здесь. Свату легко с ними, как будто он знавал их всегда. Примерно как тех пацанов, которые провожали его на вокзале станции Мысовая. Но те - ещё мальчишки, а эти - уже настоящие мужики, каждый - дайшан.
…Однако как бы не задохнуться… Голова у Свата плывёт, мысли мешаются и путаются, но он идёт, как та заводная игрушка, которую в детстве любил запускать в родном Бабушкине - городе, благословенном тишиной и птичьим свистом… Далёкий Бабушкин, странное поселение на треугольном мысу, вдающемся в священное море - Байгал далай, Байкал, значит.
…Шаг, ещё шаг, можно вообще не дышать, только подсасывать воздух короткими всхлипами и вспоминать, вспоминать…
Он опять видит тот ветреный и холодный байкальский день и себя, тогда просто Серёгу. Он пьёт мокрый воздух всеми порами, глотает, как освежающий тараг, который мать летом квасит из коровьего молока. Нет, раньше квасила… Сват с трудом сглотнул.
…Мать они похоронили полгода назад, отец скрипит один: на нём и дом, и огород. Отчего Серёга хорошо говорит по-бурятски? Учила мать, даже однажды, в тайной надежде сердца, свезла неблизким путём в дацан, да там Серёге не понравилось, отозвалось отцовское воспитание. Отец-то всю жизнь проработал на железке с машинами и механизмами, повидал всего и не верил ни в бога, ни в чёрта, но воспитывать сыновей, как жене нравилось, не мешал - любил её сильно. А что Серёге передалось от отца, так это покровительственное великодушие к женщине и ещё - немногословие. А так-то видом он пошёл в мать, настоящий бурят: смуглый, низенький, тонкокожий. Но ничего, он знал, что в компании довольно было одного его тяжёлого, раскосого взгляда, чтобы приструнить зарвавшегося «пришлого» или загулявшего «своего». Зная вспыхивающую ярость Серёги и его завидную нечувствительность к боли, даже крупные соседские парни остерегались и не задирали:
- Оставь его - бешенный, убьёт!
Старший брат, Арсалан, и тот не рисковал переламывать заупрямившегося меньшого: если уж тот упрётся, что зря лезть на рожон? В семье-то, чтобы не обидеть ни отца, ни мать, детей назвали через одного: по-бурятски и по-русски. Вот и вышло, что старшего, крупного, статью в отца, назвали Арсалан - лев по-русски, а младшему мать долго выбирала имя, но в конце концов решила: пусть будет «защитник» - Сергей. Братья учились как все, звёзд с неба не хватали, школу окончили, а дальше науку грызть не стали. Пошли работать. Однажды Арсалан объявил:
- Женюсь.
Мать захлопотала, растревожилась было, но, узнав, кого ведёт он в дом, успокоилась - девушка хорошая, да и то сказать, в Бабушкине все друг друга знают как облупленных.
Да. Не прошло и четырёх лет, как рассудительный и могучий Арсалан ушёл на фронт, оставив рыдающую жену и уже двух ребятишек. Нашлись сему решению основания: в городе не стало работы.
Бывший купеческий городок Бабушкин вырос из поселения у паромной пристани Мысовой, от которой до сих пор на берегу озера огрызком ушедшего величия торчит исторический памятник - английский маяк. Городок тогда не бедствовал, ибо стоял на «Великом чайном пути» из Китая. Здесь начинался Удунгинский тракт (его ещё называли Кяхтинским). В 1900 году жизнь городка круто переменилась, паромная переправа вообще приказала долго жить, ибо в окрестностях уже кипела стройка Кругобайкальской части Великого Сибирского пути, Транссибирской магистрали. Отец, который, как казалось Серёге, знал всё на свете, однажды обмолвился сыновьям, что, по преданиям, где-то здесь отбывал наказание Котовский - известный бузотёр и аферист давних времён, причём настоящий супергерой. Мальчишки засомневались в подобном почётном звании, но отец отстаивал своё и через время предъявил DVD-диск, продемонстрировав пацанам старый советский фильм. Чёрно-белое кино парням представилось как бы документальным и явилось неоспоримым подтверждением правдивости слов отца. Диск с фильмом пошёл по рукам, и скоро вся школа прониклась уважением к основательно подзабытому Котовскому. Бабушкинцам было лестно втайне протягивать ниточку, связующую их, сегодняшних, со странным персонажем истории. Однако и хохотали все, узнав, что Котовский - враль, бандит и налётчик - честно попытался заслужить амнистию добросовестным трудом. Но, узнав, что ни при каких обстоятельствах его не освободят досрочно, просто махнул рукой и вернулся к прежнему стилю - сбежал с каторги! Вот шельма… улетел, точно Бэтмен какой-то! Не раз и не два мальчишки с отцом ходили к предгорьям северных отрогов хребта Хамар-Дабан, искали следы тех каторжных лагерей: вдруг и от Котовского что обнаружится? Да найдёшь ли?
…Чем жили? Да как и все в Бабушкине, отец с матерью работали, огородничали, собирали ягоду и грибы, мать солила и варила, отец охотился и рыбачил… Но основой всему была железная дорога. Бывало, за столом родители сетовали:
- Вон в советское время, особенно после Отечественной войны, начали город развивать - вишь, в центре стоят четырёхэтажки. Налаживали производство, отремонтировали кинотеатр, много чего, но…
Но наступили девяностые…
Белыми черепами с чёрными глазницами-окнами стоят недостроенные цеха - советская надежда взвинтить промышленный бум на южном байкальском берегу: иди, погляди. Энтузиазм иссяк, подрубленный на корню. А сегодня где оно - процветание и подъём? Заросшие кустарником «заброшки» топчутся вдоль шоссе или по сторонам железной дороги, есть они даже у озера… Строили из бетона, из привозного кирпича, тащили стройматериалы на платформах издалека, да напрасно старались. В сволочные девяностые и последовавшие за непонятной местным «Перестройкой» нулевые большая Россия напрочь забыла о маленьком Бабушкине и его жителях. И так-то людей насчитывалось немного – чуть более восьми тысяч, а потом, когда каждый начал выживать как умел, город реально ополовинел.
Ни работы, ни денег.
Советское ветшало, силы иссякали, надежды угасали. Даже наличие рядом трассы и железки не сильно-то помогало городку. Да какой это город? Обычное село, что бежит за проезжающей по трассе автомашиной, предлагая выставленные на табуретах овощи или ягоды из корявого сада, яйца или прочие пустяковины, утомляя глаз водителя неухоженными домиками, сараюшками, клетями, пристройками, штакетником, полукруглыми теплицами и прямоугольниками огородов в сорняках.
Даже кинотеатр, где работала мать, закрыли.
Даже огород родил меньше. А корова не давала помереть с голоду и только.
Молодёжь, не задумываясь, бросала родной город. В столицу Улан-Удэ или «на материк» отбыли почти все одноклассники Арсалана. Он размышлял об отъезде, но пожалел родителей. К тому же: куда податься? У Лиды родных нет, круглая сирота. Уедут отсюда, кто поможет детей поднять, а?
Тягостное решение подоспело само: на Украине уже долго творилась какая-то чертовщина, нежданно, зимой, из Москвы объявили о начале СВО. Новости эти неспешно доползли до Сибири и столь же неспешно внедрились в умы и тутошнюю жизнь. Хоть и постепенно, а тем не менее произведя во многих семьях основательную перетряску понятий и быта. Вот и Арсалан ушёл по контракту, обеспечив на какое-то время семью деньгами.
Сначала он умудрялся сообщать о себе, затем о нём долго не слышали. Отец поехал в Улан-Удэ, стучал там кулаком по столу, навёл шороху, да всё без толку. Как всегда бывает в подобных обстоятельствах, откуда-то у старого механика взялось понимание, что нужно делать. Завязались неожиданные знакомства… В общем и целом, через некоторое время и через комиссованных бойцов выяснилось, что Арсалан погиб. Но, так как тела пока не нашли и в 522 ЦПООП в г. Ростов-на-Дону не отправили, то окончательный ответ отцу выдали довольно циничный, не вызывающий доверия: «Живой, переходит в другой батальон». Сражённый подобной формулировкой документа, отец вернулся домой в Бабушкино полностью обескураженным. Серёга видел, как потухла душой и истаяла эхэ-мать, как исходила слезами бэри-невестка, как чернел лицом старый аба-отец… Вскорости мать снесли на погост… Для себя Серёга понимал теперь один путь – им и отправился. Поэтому в тот холодный день, когда Байкал гонял коричневые, грязные прибрежные валы и бесился от надвинувшейся злой разлуки, пацаны провожали Серёгу на станции. Не привыкший лгать ни себе, ни другим, он спокойно признавал, что шёл воевать, во-первых, разузнать о брате, во-вторых (и не в последнюю очередь), чтобы обеспечить невестку и племянников, а кому ещё они нужны? В таком умонастроении Серёга прибыл к месту службы.
Прибыл и сразу угодил «в штурма». Серёга – нет, Сват, он и сам звал себя позывным, - вдруг осознал, что кроме тех двух причин, в глубине души зреет и третья – ненависть к фашисту вообще. Сколь ни была коротка его военная дорога, она уже явила ему иной мир, вовсе не тот, бабушкинский, когда, мальчишкой, он рыбачил на озёрной косе, что у старинного маяка или когда с классом шёл к памятнику Бабушкину, или когда летом гонял корову на травку, что пыжилась вырасти на лужке между прибрежным асфальтом и городом… Завывающий и убивающий «иной мир», полный разрушений, ненависти и чужой его уху «мовы», рассказов в полголоса о невиданных и запредельных пытках наших пленённых ребят «укропами», об измывательствах фашистских сволочей над мирняком, вызывал в Свате приступ дикой ярости, досады и желания отомстить. За всё и всех, но особенно за брата. С детства привыкший по указке матери смирять норов, Сват в бою давал себе волю, и уж тогда выкладывался по полной, чем и заслужил безоговорочное уважение матёрых мужиков. Нет, не напрасно учителя дома постоянно водили детей к трём главным памятникам: героям Великой Отечественной войны, месту расстрела революционера Бабушкина и его пятерых товарищей и героям Гражданской войны. Не просто так маленькому Серёге и другим рассказывали о смелости, о защите Родины, о долге и чести, о погибших земляках, о страшных бедах… Слова, сказанные с должным чувством, как-то незаметно отпечатались в бесхитростной душе и подготовили к новой реальности.
… Двигаясь в полубеспамятстве, на автомате, Сват воочию видел лощёных, ухоженных гестаповцев, глумливо улыбающихся и переключающих рычажки управления боевыми дронами, слышал киношную, лающую немецкую речь. Сват приготовился умереть, но, сверкая наголо выбритой головой и вальяжно улыбаясь, Котовский уже выводил его из-под дронов к брату, а тот, сияя радостным удовольствием, шагал навстречу, распахнув объятия…
- Держи его, паря сомлел совсем…
- Ничего, почти добрались. Под руки его, а я за ноги ухвачу… Ага, норм, пошли.
… Сват стоял на Горючем камне Хамар-Дабана, с него далеко видать: сзади шумело море зелёной тайги, а в лицо ветер бил свежестью от синей и бесконечной вечности Байгал-далая. Косые лучи заходящего солнца ласково гладили его измученное лицо. Серёга ощущал века и слышал далёкие удары колотушки о бронзовый гонг. Ему захотелось взлететь, и он взлетел…
6. Оля
- В одном переулке московском,
Двенадцатый дом от угла,
Хорошая девушка Тоня по этой прописке жила, – поддразнивала мама, помнившая шлягеры - песни далёких эпох, след которых юным и в бинокль уже не виден. Антонина Денисовна, как бы героиня песни, приходилась Оле далёкой бабушкой и прожила на свете порядочно, девяносто с лишним годков, оставив несколько рукописных тетрадок со своими невозможными жизнеописаниями, с 1900 по 1980 олимпийский год. В последних тетрадках бабушка Антонина отмечала дни рождения, но выходило, что больше смерти, много смертей близких, а круг её знакомых, слава Богу, охватывал поразительное количество людей, среди них немало и весьма известных. Иногда несколько скупых её замечаний являли личности эти с неожиданной стороны, притом, если Антонина Денисовна и путалась «в показаниях», то не слишком. Воспоминания прапрабабушки Оли были поделены на две неравные части: до Войны и после, причём Война для Антонины существовала лишь одна – Великая Отечественная, прочие она считала досадной неразберихой и конфликтами местного значения. И в детстве Оля часто живала в «бабушкиных комнатах», передававшихся в семье по женской линии. В тех самых, что в «сталинске» Тверского-Ямского переулка. Квартира тогда поражала Олю величиной настоящих «барских» апартаментов, но и неухоженностью, потому что по смерти их первого хозяина-авиатора пятикомнатные апартаменты разделили, превратив в коммуналку. Прапрабабушка Антонина занимала только две из своих прежних пяти комнат, но ни в какую не соглашалась на щедрые предложения желающих приобрести или выменять хоромы целиком вместе с остатками дворянского духа, некогда здесь поселившегося.
Старинный резной буфет тёмного дерева царил в гостиной, превратившейся заодно и в спальню. Он, огромный и вальяжный, задавал тон и с порога объяснял гостям, кто удостоил их аудиенции. Частенько Оля ночевала во второй комнате, той, что при входе, изначально предназначенной для домработницы Раисы. Раиса давно упокоилась на погосте, а маленькая Оля в упоении разглядывала диковинки, сохранённые ею и украшавшие стены - китайские лакированные панно с пионами, хризантемами и нарциссами, великолепный образчик «гудяо», резьбы по слоновой кости. Лак облупился, кость потемнела, некоторые детали панно обсыпались и пропали безвозвратно. Но цветы, мастером выполненные в натуральную величину, поражали детализацией исполнения: каждый лепесток, даже самый маленький, имел свою индивидуальность, в нём, казалось, пульсировали соки! В углу стояли никуда уже не годные части развалившейся антикварной ширмы, инкрустированной перламутром. А прямо напротив двери, в глубине узкой комнаты, под высоким окном гордился собой и требовал внимания необъятный письменный стол с многочисленными надстройками и отделениями для писем, явно из тех, что англичане называют «pigeon-holes». К нему полагалось деревянное и весьма неудобное кресло с прямой спинкой. На глади стола умильно улыбался и благородно зеленел патиной медный чернильный прибор в виде прудика с кувшинками. На нём пустели волны- выемки для ручек, а может, и перьев, но огорчало пустое место под утерянную когда-то чернильницу. Миленькая медная лягушечка грелась на листике кувшинки, лукаво поглядывая на Оленьку, когда та с любопытством расспрашивала: какой же была та таинственная чернильница - рыбкой, да? Никто не помнил: мало ли какие вещи за столь долгую жизнь были унесены бурями? Оля любила рассказы о давно ушедшем, но столь родном, тем более, что подкреплялись они, то альбомом с фотографиями, на которых невысокая и кокетливая девушка, стоя в пол оборота, дразнила лукавым взглядом, то серебряными столовыми приборами с вензелями, обитающими в тугом и скрипучем ящике волшебного буфета, то стопкой пожелтевших писем, перевязанных выцветшей лентой. Оле нравилось разбирать витиеватый почерк древних тетрадей дневников, хранящих душу прапрабабушки и удивительным образом превращающих ту в сверстницу, подружку своей далёкой кровинушки.
Она практически видела перед собой кокетливое, но искреннее личико, слышала быструю речь с непривычными сегодня интонациями…
- В юности меня не считали красавицей, знакомые подшучивали, что попка у меня «курдючком», характер – с перчиком, а сама - с изюминкой…
- … Его откомандировали в Среднюю Азию. Я была слишком молода, почти девчонка, между мной и первым мужем стояло некое сословное неравенство… Бог знает, отчего я приняла тогда его предложение. Скорее, горячим напором и угрозами самоубийства он сломил моё сопротивление… Я испугалась за него. К тому же после революции мы с мамой остались совершенно одни на всём белом свете… В Туркестане все жили тесной русской общиной авиаторов… Я часто говорила ему, заламывая руки: «Мне так трудно здесь, без культурной жизни я задыхаюсь…» Он приносил домой зарплату в лётном шлеме, вываливал ассигнации на скатерть и громогласно провозглашал: «Вот тебе твоя «культурная» жизнь!» Меня коробило до слёз…
- … Василий Станиславович, человек нашего круга, он прибыл к нам в полк по служебной надобности. Мы только взглянули друг на друга и сразу поняли, что бороться с судьбой бесполезно. Это я первая произнесла, что убегу с ним, он прежде хотел объясниться с моим мужем, но я знала безудержность мужнина нрава и боялась, что тот Васю убьёт, а потому уговорила уехать втайне. Поезд отходил днём, муж был на службе и ни о чём не догадывался. Мы уже отъехали, но поезда тогда ходили медленно… Не знаю, кто известил, но на полустанке тот, бывший муж, верхами догнал поезд… Он не помнил себя, выхватил револьвер, но я рванулась вперёд, закрыла Васю собой и прокричала что-то вроде: «Убивай тогда и меня!» У него опустилась рука - муж понял, что проиграл, что меня не вернёшь… Он ругнулся грязным словом, круто развернулся и ускакал… Потом выслал развод. А мы с Васенькой поженились.
- Васенька обожал меня, носил на руках. А я старалась сохранять интригу, изо всех сил скрывая, как безумно люблю его. Возвращаясь после работы, он всегда интересовался: «Ну, как ты сегодня?», я же кокетливо отвечала: «Сейчас? Как в сказке!» На это он смеялся: «Чем дальше, тем страшней, да?»
- Вася любил делать сюрпризы, особенно когда за службу его награждали деньгами. Ему бы хотелось покупать мне драгоценности, но я не разрешала. Наш друг и сосед изо всех командировок привозил жене, красавице Ниночке, то перстень с редким аметистом, меняющим цвет, как хамелеон, то солитер - бриллиант чистейшей воды, то гарнитур с изумрудами. Немного поносив очередной подарок, Ниночка прятала его в банковский сейф к остальным. Часто я любовалась её новым украшением, но ничто во мне не вспыхивало: холодной страсти к стяжательству я не одобряла. Считала - не к добру, ведь потом может отразиться на детях... Увы, жизнь доказала мою правоту. Жадность родит жестокость…
Грустно… Ниночка умерла на чужих руках в больнице, туда её сдали дети, тяготясь её старческой немощью. А ведь по смерти мужа она выдала долю наследства каждому! Странно, но умиротворения в большую семью это не привнесло: каждый дулся и был недоволен, в речах сквозила вечная обида на другого и на мать… Как печально наблюдать деградацию ранее дружной семьи из-за денежных распрей, из-за драгоценностей и генеральской дачи… Куда ушла душевность их семейных празднеств? Теперь, если семья и собиралась вместе у матери, разговоры сразу касались имущества. В конце концов, я перестала бывать у них, хотя наши квартиры и соединялись общим балконом.
Васе же я изначально поставила условие: никаких драгоценностей, лучше поедем куда-нибудь в отпуск или будем чаще выходить в свет. Тогда он покупал мне духи, их я обожала и не могла отказаться… Вообще, мы предпочитали вкладывать деньги в добрые дела, так учила моя мама.
- Боже мой, как ждала я его с Войны! Но виделись мы редко… Он писал с фронта…
- Мы постоянно помогали нашим знакомым материально, многим плохо приходилось, все эти годы мы непременно делились…
- Мама почти впала в маразм и разговаривала исключительно по-французски. Раиса, наша домработница, просила её: «Мария Петровна, говорите по-русски, я же вас не понимаю!» На что мама в великолепном недоумении отвечала - и снова по-французски: «А на каком же языке я с тобой говорю?» Смешно было наблюдать за их беседой…
- Признаюсь, была невелика ростом, пигалица. Поэтому всегда, даже в почтенном возрасте, последнее, что я сбрасывала, ложась спать, - туфельки на высоком каблуке… Я всегда старалась выглядеть comme il faut и никогда не позволяла себе расслабиться, даже дома…
- Он любил шутить, помню, придумал раз сказать моей маме «que faire avec кефир?», мы долго смеялись.
- У нас собирались гости, наш круг, мы были очень хлебосольны, веселились, танцевали под пластинки, я не могла удержаться от кокетства, оно ударяло мне в голову, а он… был так очаровательно галантен с дамами… После, ночами, мы страстно любили друг друга…
- Мы жили безумно счастливо… В тот Новый год он обещал прийти пораньше, наряжать вместе ёлку. Уходя, обернулся у порога, а у меня отчего-то заныло сердце… Ввечеру ко мне делегацией взошли его сослуживцы, и я сразу поняла: пришло горе… Оказалось, в тот день Василий Станиславович летел с инспекцией, а один пилот из Средней Азии на своём маленьком самолёте решил втайне от диспетчера сесть на лесную поляну, чтобы срубить детям ёлочку. Он без разрешения снизился и протаранил крышу самолёта, на котором летел Васенька… Погибли все, и тот лётчик тоже… Когда мне сообщили о смерти Васеньки, я упала в обморок. Целую неделю не могла произнести ни слова, не хотела жить. Но, взвесив всё, решила, что должна. Для дочери… Но более никогда истинного счастья я не знала…
Оля часто ездила на свидание с прапрадедушкой Василием, пепел которого стоит в стене на Новодевичьем кладбище, навещала и скромную могилку Антонины, но откровения прапрабабушки каждый раз читала с замиранием сердца: не сказать, как она понимала её, как сочувствовала. В глубине души Оля надеялась, что и ей выпадет на долю такая всепоглощающая любовь, пусть и переливающаяся перламутром смеха и слёз. Пусть будет трудно и временами больно, главное, чтобы у неё, Оли, нашлась та родная половинка, с которой жизнь стала бы «как в сказке», и даже с «чем дальше, тем страшней» - она, Оля, согласна! Но до сих пор судьба преподносила ей одни «обманки».
Родители жили в подмосковном городе: мама, Вера Ивановна, работала при театре, а папа, Олег Никифорович, офицер, мог бы спокойно оставаться на пенсии и игнорировать СВО. Но не такой он человек. Часто Оля даже не знала, куда на этот раз судьба забросила беспокойного волонтёра. За четыре года военных действий Вера Ивановна, казалось бы, должна была привыкнуть к частому отсутствию мужа, но нет! Вот и сегодня Оля во время телефонного общения успокаивала мечущуюся мать, которая театрально не находила себе места из-за того, что отец не выходит на связь. Низким, хорошо модулированным голосом мать вопрошала небеса:
- Оля, я не спала всю ночь! Где он? Опять в самом пекле? Он неуёмный, он попадёт под дрон, что тогда? Может быть, уже… Нет, я так больше не могу!
- Мам, ну не надо, успокойся, побереги нервы! Сколько раз бывало. Ты обещала, что больше не будешь распускаться и психовать…
Большая ошибка! Оле пришлось выслушивать получасовую нотацию о чёрствости и неподобающем отношении к матери.
В Москве Оля учится в Сеченовском университете: ей хочется выучиться на патологоанатома, у неё страсть к упорядоченности и определённости, ей нравится находить исчерпывающие ответы на архиважные вопросы - в этом она пошла в отца. Мать же мечтала увидеть дочь на сцене. Сколько копий, фигурально говоря, было сломано несколько лет назад, когда Оля оканчивала школу…
- С твоей-то внешностью и умением подать себя ты непременно пробьёшься! У меня есть кое-какой человечек, на первых порах он обещал помочь, так что, собирайся в Москву. Только театральный – и не спорь!
Ольга и собралась.
Но театральный? Глупости, к чему ей.
Вспоминая те лихорадочно-грозовые дни, Оля мысленно пожимала плечами: пусть её мама всю жизнь крутится в закулисье и втихаря сожалеет о неудавшейся карьере, а её, Олю, блеск и угар лицедейства отталкивали всенепременным довеском интриг и сплетен, зависти, недоброжелательства и подножек, чем весьма богат мир искусства. Это-то Оля знала чуть не с рождения, ведь обязательным атрибутом любых семейных посиделок являлся калейдоскоп театральных новостей, по большей части: перечисление открытых поединков и тайных уколов словесным отравленным стилетом.
Спасибо – там прекрасно обойдутся и без неё.
Мама старалась приобщить дочь к театру, и Оля даже пару раз исполняла незначительные детские роли, когда маме удавалось надавить на руководство. Правильно держать себя как на сцене, так и с экспансивными и эксцентричными взрослыми она научилась.
Однако стать частью искусственно-вычурной и кастово-замкнутой сферы? Такое будущее Оле виделось «монашеством навыворот». К тому же, честно признаться, она, в отличие от мамы, театром не горела и никакого актёрского таланта за собой не замечала. В любви и в работе Оле всегда хотелось чего-то стоящего и серьёзного, гораздо большего, чем «радужные пони», неизменно и удручающе превращающиеся в хмуром свете следующего утра в заезженных кляч.
Мать часто корила мужа: «Твоя дочь!» Олег Никифорович, далёкий от мишуры и весьма даже не наигранных страстей театра, в редкие часы досуга стремился водить Олю и её школьных друзей в пешие походы. Они совершали вылазки «на природу» с кострами, палатками и обязательной отцовской гитарой. Он и сам немного баловался бардовской песней, а разогретый обожанием нескольких пар юношеских глаз – мог петь до утра к восторгу Олиных друзей. Доброжелательно и не спеша, отец расспрашивал дочь о школьных делах, а если та горячилась и клеймила подругу – исподволь учил быть терпимей, а не только с пеной у рта отстаивать своё. Бывший командир, «батяня», он умел слышать обе стороны спора в совершенстве, потому и прожил с артистичной до позёрства женой в любви и согласии, при этом не попадая под каблучок и не теряя себя. Оля временами рот разевала от удивления, как это отцу удавалось купировать мамины покушения на истерику без видимого вреда их отношениям и исподволь переключать жену на иные темы. Он умудрялся искусно внушать Вере Ивановне полную уверенность, что именно она взяла верх, при том великодушно уступила мужу исключительно по доброте душевной. Оля считала, что был бы отец семейным психологом – грёб бы он златые горы, но Олег Никифорович не мыслил себя вне армейской службы. Прежде длительные поездки отца по горячим точкам мать особо не пугали и не напрягали оттого, что рассказывал отец мало, к тому же нарочито легковесно, создавая впечатление безопасного вояжа.
Не то сейчас.
Вуаль секретной таинственности с СВО грубо сдёрнули сонмы интернет-комментаторов и военблогеров. Оля поняла, что пугающие видео близких сражений в Курске, Белгороде и на Донбассе, страшные и кровавые картины военной реальности достучались, наконец, до ума и сердца матери, и она начала бояться за своего неуёмного пожилого мужа. А тот ездил по лесополкам и грунтовкам, развозил «гуманитарку» и снова возвращался домой, чтобы участвовать в сборах и закупках того, о чём просили знакомые командиры. Но вторая молодость не приходит как второе дыхание – отец поистрепался в нервных и изнурительных поездках, и впервые Оля услышала, как дома на законный вопрос жены:
- Когда же это, наконец, окончится? - отец отвечал резко и даже грубо, чем напугал своих «девочек» до изумления.
- Если твоим псевдоинтеллигентишкам, гейской своре, волю дать, враз и кончится. Вернее, и их, и нас всех разом прикончат, повесят, пристрелят или прирежут, как под Суджей. До тебя хоть доходит? До тех пор, пока «мы и мои» держимся, «твои» могут стенать и морду кривить! Посему молись, чтобы «это» не «кончалось», умница! Чтобы мы держались, сопротивлялись!
Случилась немая сцена.
Затем мать вышла, хлопнув дверью.
Оля как раз собиралась в Москву и была безумно рада, что продолжения ссоры не увидит. Слова отца испугали, как будто в безжалостном свете софита её одну-одинёшеньку вытолкнули к рампе, внизу дышит чёрный и ждущий зал, а она не знает, что сказать…
- Как, даже отец растерян от происходящего? Незыблемая опора? Он, всегда точно знающий, как надо уладить, чтобы в конце концов любая беда окончилась хорошо, - растерзан и потрясён до того, что накинулся на маму за вчерашние бездумные выпады её сослуживцев по театру? Но ведь раньше он легко относился к их «детскому лепету»… Откуда сегодня столь неприкрытое озлобление? Такое возникает от бессилия… На фронте что-то не так?
Впервые настоящий страх и неуверенность грызли Олю в электричке.
В Сеченовский университет она поступила не с первого раза: пришлось пару лет поработать, понабраться опыта и помучиться со всевозможными репетиторами. Чего это стоило в рублях, лучше не вспоминать, но в результате Оля покорила и эту вершину, причём на бюджет, а в её зачётной книжке важно значилось: «Первый Московский…». В группе Олю любили за отзывчивость, но считали, что она излишне «заморачивается» с учёбой и слишком много «берёт себе в голову». Впрочем, добавляли снисходительно: в медицинском каких только чудиков не встретишь. Оля же в компаниях тему СВО не поднимала - знала: друзей больше волнует то, что ближе. Учёба, сдача всевозможных проектов или историй болезни, бесчисленные курсовые или что делать с тем, что «опя-ать вырос «хвост» - как они «задолбали», академические задолженности, что график отработок и консультаций для студентов-медиков составлен секретариатом явно с бодуна, отсюда и неудобно фиксирован, причём, жуть какая, строго ограничен! «Преподы», увы, больше носятся со своей основной работой, а не со студенческой братией. Ну и что с того, что действующие врачи и профессора, подумаешь! Могли бы и гуманнее быть. И что - трэш: никаких поблажек от кафедр, да и ждать их не стоит! К тому же, многие однокурсники, как и Оля, подрабатывали на четверть ставки в различных больницах, времени ни у кого совершенно не оставалось, лишь немного потусить – до СВО ли им?
Но если эта тема, паче чаянья, вплывала в разговоры злой феей Карабос и распугивала веселящихся студентов, то Оля со страхом видела, как её единая и дружная до сей поры компания моментально растекается по полюсам, разнящимся до животной ненависти друг к другу. Оставаться «на нейтралке» ни у кого не получалось, посему и во избежание фею Карабос старались не приглашать. Стоит ли париться? Жизнь-то, данная всем в ощущения, идёт - пробуй её на зубок или вцепляйся зубами и когтями, как у кого выйдет. У Оли пока выходило довольно весело: на курсе она на отличном счету, «преподы» считали её серьёзной и надёжной студенткой, выделяли среди «золоторей» - разгильдяистой массы - и прочили, прочили… В общем, кто во что горазд. Редкие «хвосты» она «купировала» с блеском, а два или три легковесных романа с однокурсниками не оставили заметных шрамов на сердце. Затаившись, Оля ждала своего часа.
Вернувшись в Москву, она сразу встретила Ивина, просто столкнулась с ним в бесконечных больничных коридорах. Среди бесцветных и каких-то картонных фигур привычных больных с однотипными лицами-принтами он показался ей до невозможности красивым и живым. Оля увидела его ожившей древнегреческой статуей со знаковой волевой округлостью подбородка, кудрями и чеканным профилем. Только новоявленного «Дискобола» обвивала мягкая аура русского интеллигента, затянутого в вихрь событий и с успехом старающегося вихрь тот оседлать. Олю как окатило кипятком – может быть, они виделись раньше? Но нет, узнавание было иного рода: глубинное и окончательное, как диагноз. Зашуршали хрупкие от старости листки рукописных тетрадок, а в голове Оли зазвучал взволнованный девичий голосок: «Мы взглянули друг на друга и сразу поняли, что бороться с судьбой бесполезно…»
Неужели оно пришло, о чём Оля просила того Всемогущего, кто управляет судьбами всех живущих? Ивин тоже во все глаза глядел на Олю, и в них читалось:
- Это ты…
Не подойти было немыслимо. Подойти было неудобно.
Но помог случай.
- Оля, ты не поможешь отвести парня в палату? Меня срочно вызывают!
Хорошенькая и пухленькая Валя, жизнерадостная палатная медсестричка, для пущей убедительности помахала телефоном.
- Отведёшь? Ему в четырнадцатую.
Как во сне, Оля слегка взяла Ивина под локоть, но он досадливо поморщился и сбросил её руку. Вот, мол, новости - он что, сам не дойдёт? Но через пару шагов молодой великан приостановился, слегка побледнев. Профессионально и делово Оля, медработник во всём, снова твёрдой рукой взяла его под локоть и почувствовала, как Ивин доверительно опёрся на её руку.
- Не спешите, понемногу дойдём.
- Простите, девушка, я бы должен наоборот, то есть… Ничего, обещают, скоро восстановлюсь… Ранили, знаете…
- Знаю, не разговаривайте. Внимательнее, споткнётесь - мне вас не удержать.
Оля и не хотела сурово отрезать, но медицинский апломб, понимаете ли, – вторая натура. Ивин вспыхнул и замолчал, сосредоточенно глядя под ноги, действительно пытаясь дойти без приключений. Оля завела его в палату, где на неё с интересом глянули три пары глаз.
- Ну что, Ива? Комиссуют или как?
Оля помогла Ивину опуститься на койку и тут же ушла, не обращая внимания на обычные шуточки скучающих больных, стремящихся зацепить любой ценой.
- Серьёзная, - бросил кто-то ей в спину, - няшка, а строгая, ууу, боюсь-боюсь! Заругает! - Кто-то обидно хохотнул. Оля не поняла, кто именно, но точно не Ивин. Внезапно ей стало горько и досадно, как однажды в глубоком детстве. Тогда она весь вечер старалась, рисовала поздравление Олежке, соседу по парте. Затем, жутко стесняясь, безрассудно подарила ему на перемене, а он собрал вокруг себя ребят, и они хохотали, вертя эту бумажку в руках и отпуская колкости по её адресу. Как давно… Но горячая краска воспоминания залила Оле лицо, избыточная порция адреналина закружила голову обидой и придала стремительности её шагам.
- Куда изволите лететь, сударыня?
Натолкнувшись на зелёную робу, Оля подняла глаза: конечно, Анатолий Петрович. Начальник отделения, с недавних пор избравший её скромную особу объектом неуместно-избыточного внимания. Он наигранно-комично стремился целовать ручку при встречах и прощаниях, загромождал речи расфуфыренными фразами, видимо полагая, что уподобляется аристократам «хвалёных дедовских времян», но, не удержавшись на сих лингвистических кручах, соскальзывал и шлёпался в нарочитую неграмотность и просторечие. Оле подобные изыски поведения были не в новинку: слава богу, в мамином театре всякого хватало, а актёры особой щепетильностью не отличаются, часто уходят домой, так и не выйдя из недавней роли.
Чётко придерживаясь избранной линии поведения, Оля скучно-монотонно отчиталась о проделанной работе и поставленных ей на сегодня задачах, не допуская ни отблеска шутливой игривости, потому что знала: дай она хоть одну зацепку, сделай хоть один шаг по пути дружеского подтрунивания, он заведёт её в такие двусмысленные дебри, что мама дорогая! Сколько раз она наблюдала начало головокружительных служебных романов, а после, в комнате для персонала, участливо выслушивала слезливые или озлобленные излияния разочарованных и разжалованных «джульетт». Хотя теперь частенько случалось и иное, когда цепкость и здравый смысл приводили объект начальственного внимания на стартовый стол, придавая новоявленной «ракете» ускорение при взлёте… по карьерной лестнице. Но ни один из перечисленных вариантов Олю не устраивал, заставляя окружающий младший и средний медперсонал недоумённо пожимать плечами: белая ворона, девица со странностями? Да кого ей надо, принца на белом коне, что ли? Хоть и обидно, но она утешала себя мыслью, что это не работа, а подработка, и ей плевать на мнение здешних Маш и Наташ. Да, она ждёт, ждёт того настоящего, что встретили и удержали её бабушки и мама. Чем она хуже их?
- Вот и пришло!
Оля и сама вздрогнула от прозвучавшей в ней мысли. Неужели? Здоровенный и растерянный раненый Ивин? Сероглазый больной из четырнадцатой палаты, кажется, собирающийся комиссоваться? Он-то принц? Боже мой, уж не сошла ли она с ума, зациклившись на древних записках того века… Всё на свете изменилось, и звёзды светят другие: кто нынче в здравом уме откажется от драгоценностей, обменяв их на поход в театр? Сегодня не шепчут, интеллигентно страдая: «Капризная, упрямая, Вы сотканы из роз…», сегодня во всеуслышание и глумливо провозглашают с эстрады: «Я беременна, это временно!» Былая утрированная ирония «постель не повод для знакомства» неожиданно обернулась пошлой аксиомой и танком проехалась по миллионам душ и судеб…
Довольно, надо быть, как все: бежать, успевать, хватать, когтями рвать выгоды и с высокой колокольни плевать на убыточные «высокие чувства»!
…Но тут повеяло ароматом духов, из-под большой шляпы на Олю искоса глянули лучистые глаза кокетливой девушки, одетой в платье старинного покроя, а нежный голосок пропел: «Бороться с судьбой бесполезно, дорогая»
- Так о чём замечтались, прекрасная панна? Я наблюдаю за тобой минут пять, а ты в глубокой отключке, колёс наглоталась, что ли? На работе не полезно. Давай после отбоя полетаем вместе, я дежурю, ты придёшь! А то сам прибегу и лягу «подобно борзому псу у ног красавицы, нагой и равнодушной»…
Крепкий и коренастый, как и положено хирургу, замечательный своим апломбом, уверенно преподносящий бестактные глупости как божественные откровения, зав. отделением явно любовался собой и приглашал остальных разделить его восторги. Но, боже, откуда он выкапывает свои пошлости и банальности? Впрочем, как раз эту Оля признала: недавно слушала аудиокнигу Стругацких «Трудно быть богом».
Наскоро обрубив абордажные крючья зелёного пиратского фрегата, парусник Олиной надежды полетел дальше по гулкому коридору к пункту своего назначения, оставив слегка лысоватого «флибустьера» досадливо поджимать чувственные полные губы.
- А вы знаете, Анатолий Петрович разводится!
При этих словах Вали в комнате для обедающего чем бог послал персонала воцарилась ошарашенная тишина. Светлана Ивановна, дама в летах, умудрённая опытом больничной рутины, непроизвольно глянула на Олю и потупилась. После неизбежных «Врёшь!», «Как это?» и «Ух ты!» смущённо возникла непрошенная пауза, а в воздухе повисла недосказанность. Вроде бы никто Олю ни о чём не спрашивал, ни к чему не приплетал, но все откровенно пялились, похоже, ждали объяснений, причём именно из её, Олиных, уст. Высказаться на предложенную тему? Нет, было бы ошибкой и признанием причастности, посему она использовала привычный отцовский приём перевода внимания на другое.
- Валя, а кого ты мне сегодня передала, ну тот парень из четырнадцатой, Ивин, кажется? Еле его довела. Он же твой, что с ним, на комиссию готовят?
Валя, всегда готовая направить свет прожектора на укромные уголки чужой частной жизни, отворила шлюзы красноречия. Обычно Оля слушала вполуха, пропуская большую часть информационного потока мимо сознания, но не теперь! Она жадно ловила мельчайшие подробности личного дела больного Ивина, выяснила, что лежать тому ещё месяц, не менее, что лучше бы комиссовали, а то ему, бедолаге, опять в бой. Тут же Валя, закатив глаза, сладко пропела, что он вечно на неё, Валентину, пялится… но она ещё поразмыслит, подумает. Хотя такие добротные кадры на дороге не валяются - лишь у них в госпитале. Грех не подобрать.
Олю передёрнуло, кольнуло в сердце горькая досада на себя, на досужие разговоры и на прапрабабку с её дурацкой сказкой про любовь.
- Ну и ладно, ну и пусть, грош ему цена, раз на Вальку польстился, пусть себе и забирает… сплетница! Из-за подобных...
На этом мысли её приняли иное направление.
- У Анатолия Петровича тоже проблемы, выходит? Кто-то что-то накапал его благоверной? Не госпиталь, а какой-то клубок доброжелателей…
Нет, просто отлично, что она, Оля, нацелилась приобрести себе иную специализацию. Работать тогда придётся в отдельном строении или где-нибудь в закутке, подальше от участливых, ласковых расспросов, за спиной клубящихся ядовитыми сплетнями… Спасибо, уже полной ложкой нахлебалась, просто половником.
Перерыв на обед окончился, и Оля опять побежала по делам, но часто взгляд её утыкался в зелёное пятно хирургической формы. «Флибустьер», казалось, и думать забыл о приличиях… Хорошо, у него одна за другой пошли операции, а у Оли тоже хлопот полон рот!
После смены, уставшая, измотанная бесконечными картинами людских несчастий, с разочарованием, сосущим сердце, дав себе твёрдое обещание выкинуть на помойку бабушкины бредни, Оля ехала домой. Удачно устроившись на сидении метро, она оценила достоинство новых вагонов – реально уютно. Немного ныли уставшие за день беготни ноги, ровное покачивание вагона действовало успокаивающе, ей захотелось на минутку прикрыть глаза…
- Площадь Маяковского…
Как ни странно, Оля до сих пор жила в квартире, изначально принадлежавшей её прапрабабушке. В тех же двух комнатах коммуналки. Три другие недавно выкупил у соседей состоятельный господин, занимающийся недвижимостью. Сейчас он обхаживал Олину мать, формальную владелицу комнат, надеясь задёшево отжать себе квартиру целиком. Ему уже удалось заграбастать зеркально расположенную в соседнем подъезде, потому что обе соприкасались и выходили на единый огромный балкон, скорее - веранду. Приобретая две квартиры, предприниматель раскинулся мыслью объединить их: тогда цена подскочила бы выше крыши… соседнего небоскрёба. Но пока делец не спешил, жался и скупился, полной цены не давал. Оля, понимая, что судьба бабушкиных комнат предрешена, жила на Маяковке с надрывом, как в последний раз, безуспешно спеша надышаться ускользающей атмосферой семейственности, рушившихся традиций и гибнущего прошлого. Теперь она занимала бабушкину спальню, а бывшую «комнатку прислуги» сдала пожить подруге - так выходило легче материально. Но Натуля, педиатр, уезжает работать в родной город. Если мама не сговорится с покупателем и дотянет до зимы, можно бы сдать комнату другой студентке, но лето придётся перекантоваться без дополнительных поступлений. Оля не хотела официально оформлять сдачу жилья внаём - очень уж хлопотно, предпочитала приятельские отношения. Придётся затянуть потуже поясок и честно отпахать всё лето. Мама, хоть и трепетный человек от искусства, хоть и обожает рассыпать перлы вроде «когнитивный диссонанс», «парадигма», «газлайтинг», «амбивалентность» и «эпично», - но деловая хватка у неё, как у прагматичного бультерьера, даром что в жилах Веры Ивановны циркулирует не менее двух литров дворянской крови. За маму Оля спокойна: та свою цену из прижимистого покупателя выцедит, чтобы хватило и им с отцом на старость, и Оле на новое жильё. Впереди ординатура, а там видно будет.
Но сейчас так зыбко и непрочно, война потихоньку подбирается ближе - вон, до московской окраины долетают беспилотники ВСУ! Дроны целенаправленно и цинично бьют по приграничным российским городам, по блокам АЭ. Временами становится откровенно страшно: враги, что, хотят устроить второй Чернобыль? Разве не кошмарно? Медсёстры (и Оля с ними) часто обсуждают происходящее, хоть и нет у них инсайдов в генштабах, многому от раненых довелось понаслушаться, поднабраться разных мнений и прогнозов.
С недавних пор Оле стало казаться, что она живёт сразу в двух мирах: в студенческом, вальяжном и мирном, и в тревожном и обескураживающем госпитальном.
Вроде бы вокруг неё шумела любимая Москва с её умопомрачительными высотками и широкими проспектами - вихрем многоцветия и изысканности бутиков, с потоками наимоднейших авто, идущих плотными рядами, презрев все препоны и пробки, точно как кета на нерест, со сверкающими витринами кафе, прельщающими уютным шиком продуманных интерьеров, зовущими гурманов на пир, с афишами концертных залов и театров, тоже манящих на пир, но иной - духа, с музеями, выхваляющимися друг перед другом новыми экспозициями или старинными сокровищами искусства, с бульварами и парками, разбитыми и собранными руками утончённых мастеров ландшафтного искусства… Москва, где везде и надо всем витает дух благополучия, роскоши и подспудного стяжательства, подстёгивающий толпы адептов гедонизма и эгоцентризма.
Но вторым планом ко всей ярморочной круговерти, слепящей блеском и оглушающей попсовой музыкой, воют тревожные сирены, проносятся «скорые», в нарядных толпах то тут, то там мелькают диссонансы защитного цвета, новости в ленте многих заставляют попритихнуть, а знакомые, ранее никогда не упоминавшие СВО, наморщив лбы и поджав губы в раздумьях, наконец выкладывают наболевшее: где-то сожгли квартиру, а там – дом, попало в машину, а там видели пылающий бензовоз, и, знаете, мы в Крым побоялись этим летом – мало ли что, говорят, там вообще война-война, вы хоть сами понимаете, что творится? В подобных случаях Оля больше отмалчивалась, по опыту зная, что жёстко рубануть своё мнение может и приятно, но испугает человека и навсегда испортит отношения. Пусть плод понимания дозревает сам, со своей личной скоростью… если его не сожрёт парша. В сетях же откровенная «чапаевская рубка» уступила место вкрадчивым обманкам-фейкам, одуряющим и проползающим через глаза в мозг. Ну что ты будешь делать: хоть вычищаешь непрошенные, навязчивые рекламы и посты в ленте, а они всё прибывают!
Дымка неуверенности окутывала Олину Москву.
Теперь и в личной жизни. Как так может быть? Ещё утром она уверилась, что встретила Его, того самого, а двух слов Валентины вкупе с грубостью мужиков из четырнадцатой палаты ей хватило, чтобы напрочь разочароваться? Выходит, она опять ошиблась? К тому же Анатолий Петрович… Ну и что, что он хирург от бога, что его за глаза зовут Моцартом от хирургии, что пациенты валом валят и телефоны обрывают, надеясь попасть к нему на стол, ну и что, что он…
- Просто бабник! - вдруг отчётливо прозвучал нежный голосок.
Оля вздрогнула и принялась озираться. Никого… вернее, никого знакомого. По Садовому кольцу и по Тверской лились шумливые толпы, а свысока, с постамента на них, на Олю и на Триумфальную площадь, загромождённую неуместными пристройками, качелями, арт-объектами, встрёпанными и хворыми голубями и замученными клумбочками, глядел бронзово-грозный Владимир Маяковский, тёмный от разочарования в своих ожиданиях. Хоть и написали создатели памятника, что поэту, революцией мобилизованному и призванному, - «Хорошо!», но видно же, что ему тоже тошнёхонько, как сейчас Оле. Покрутив головой и не увидев никого, кто бы к ней обращался, Оля признала, что ей послышалось, что надо пообедать, или то - поужинать? В общем, надо поесть и отдохнуть: страсть как нелегко работать и учиться, тем более в их «универе».
- И за учёбу - всякая дурь отвалится сама собой!
Резво повернув направо от столичного шума и суеты, пройдя немного в тишине и интиме старого переулка, Оля увидела свой дом. Невысокий по современным меркам, он казался ей оплотом надёжности и строгой красоты. Возведённый в далёком 1938 году по проекту архитектора, предки которого занимались совершенно иным делом, посему оставили в наследство фамилию Ткач, дом подманивал к себе разнообразием окон и балконов, необычными стенными украшениями. Построенный в виде буквы «П», он принимал в объятия каждого, входящего во двор.
Вот и подъезд, широкая лестница с гремящим старомодным лифтом – Оля полезла в сумочку за ключами, но их не оказалось, видимо, оставила дома. Одна надежда, что Натуля уже вернулась. Оля протянула руку к кнопке звонка.
…Лёгким, пританцовывающим шагом Антонина подлетела ко входной двери и распахнула её… Но на пороге стоял не Вася, а совершенно незнакомая девушка в каком-то театральном костюме. Девушка в испуге таращилась на неё.
- Вы к кому? Вам плохо? Входите же, вам надо присесть! Раиса, воды!
Антонина помогла незнакомке дойти до гостиной и усадила на диван. Девушка казалась потрясённой, силилась заговорить, но слова не шли с языка… Раиса укоризненно подала стакан воды, выразительным движением брови по-свойски указав хозяйке на странную одежду гостьи: на потёртые до огромно-страшных дыр синие штаны из какой-то рогожки и на неприлично просвечивающую беленькую кофточку с узким и глубоким вырезом. Длинный ремешок сумочки на манер патронташа перепоясывал гостью наискось, придавая той какой-то боевой вид.
Понятно, что домработница опять пеняла хозяйке, что та по свойственной ей доброте душевной вновь приветила какую-то побродяжку.
- Милая, пейте же, вам станет лучше… Вы, верно, ошиблись адресом? Может быть, врача?
Град неотвеченных вопросов застыл в воздухе, воцарилось напряжённое молчание, чреватое взрывом. Перед Антониной сидела высокая и неправдоподобно тонкая девушка, чем-то напоминающая испанку, только открытое выражение карих, добрых глаз уверяло: эта телесная красота одухотворена русской душой. Тёмные волосы гостьи тяжёлым узлом лежали на длинной и изящной шее, узкие кисти рук с прозрачными пальчиками, унизанными многочисленными и тонкими золотыми ободками, бессильно замерли, лёгкий аромат дорогих духов кружил в воздухе, а уж в духах-то Антонина знала толк! Нет, голубчик Раиса, гостья, несмотря на свои приключения, явно не побродяжка!
Боже мой, это «Незнакомка», волею чародея сошедшая с картины Крамского, которую злые люди немедленно ограбили и вырядили в лохмотья! Антонина чуть усмехнулась странной мысли. Между тем гостье было не до смеха, она слегка собрала лицо, как будто собралась заплакать, но вместо этого выдавила осипшим голосом:
- Бабушка Антонина? Антонина Денисовна?.. А я - ваша праправнучка Оля… Неужели мы встретились… Я так хотела, так мечтала, и вот – Вы пришли ко мне!
Антонина Денисовна хотела перепугаться, хотела сказать, что если кто и пришёл, то не она… Однако принялась с напряжением вглядываться в лицо гостьи. Неверие в её глазах постепенно уступило место осознанию, затем – забрезжил свет невозможной истины…
А через полчаса свыкшаяся с причудами хозяйки, Раиса уже накрывала в гостиной стол, покрытый белой скатертью с узорами ришелье, лишь недавно искусницей Антониной выбитыми на машинке.
- Ладно, пусть сон, но какой прекрасный!
Так восклицала Антонина, сжимая руки Оли в своих.
- Я боялась будущего, а напрасно. Но какая ты красавица, и лицом в Васеньку: его глаза, его волосы, его нежность в губах, его грусть во взоре… Кстати, отчего грусть? Кто обидел тебя, Оленька?
- Бабушка Антонина, я так долго читала твои дневники, так долго, мне стало казаться, что ты всегда рядом. С тобой я как бы советуюсь, а ты мне как бы отвечаешь. А теперь наконец вижу тебя, держу твою руку…
Оля опять чуть не заплакала, но совладала с собой. Бабушка сидела на диване очень прямо, впору балерине, лишь изредка меняя положение, подпрыгивая от врождённой непоседливости. Оля непроизвольно тоже старалась выпрямиться, но с непривычки спина уставала, плечи опускались.
- Господи, надо о самом важном!
- Да что же важное?
- Не успела я встретить самого главного для меня человека, как всё пошло наперекосяк. Я не знаю, что делать. Знаешь, мир совсем другой: ищут денег, карьеры, выгодного замужества, а попробуй сказать о любви – посмотрят как на дурочку из переулочка, лоха и …
- Так ещё говорят? Забавно. Только не «лох» – «лоха» или «лошица». Это старое, вот на, словечко вернулось? Но, дорогая, что же именно расстроило тебя?
Оля, торопясь и глотая слова, поведала историю своих сегодняшних обид и разочарований, но Антонина повела рукой, отводя в сторону все факты и фактики. Какие пустяки!
- Ты упомянула, что в его глазах читалось: «Это ты!», что он путался в словах и стыдился слабости и болезни? Подчеркнула, что он смутился и не знал, что ответить на глупую шутку другого. Вот же твоё основное разочарование: он не защитил тебя от дерзости? Но представь, если бы он кинулся в драку, не вызвало бы это новой порции шуток по твоему адресу? И гораздо более обидных? Поверь мне, иногда предпочтительнее делать вид, что тебя не касается, что всё вздор, и переводить разговор…
- Да, так именно мой папа и поступает, но… Не знаю, мне хотелось… Я бы… я бы кинулась на выручку!
- То, чего ты желала, возможно лишь на более близкой стадии отношений. Ещё прими во внимание, что мужчины не в пример сдержаннее, чем мы, женщины. А неуместная защита часто рушит репутации гораздо быстрее, чем молчание, как ты полагаешь?
- Но Валентина уверяла, что он за ней…
- Оленька, разве жизнь не научила тебя, что чаще хвастают не тем, что есть, а тем, чего нет! Компенсируя тем собственную неудовлетворённость и неудачу, не правда ли? Меня удивило несоответствие того, что ты сама видела и того, о чём говорила твоя приятельница.
- Приятельница? Мы сослуживицы, работаем вместе в госпитале.
- Моя далёкая внучка – сестра милосердия в госпитале? Какой ужас! У вас опять идёт война, опять гибнут лучшие русские люди, ибо они всегда первыми откликаются на зов Родины!
Оля импульсивно наклонилась вперёд, чтобы поведать Антонине об СВО и раненых бойцах, но…
… Но тут ей наступили на ногу. Не очень больно, но чувствительно. Оля сидела на скамейке метро, зажатая пассажирами с обеих сторон. Жёлтый свет нисколько не смягчал привычную картину часа пик. Оля потрясла головой, прогоняя остатки дрёмы. Рядом пожилая, неуклюжая толстуха переминалась с ноги на ногу, протирая на Оле дырку настойчивым взглядом, в котором читалось стандартное: «Вот хамка! Ты же молодая, уступи мне место». Будучи не из толстокожих, Оля поднялась и направилась к дверям, но удача толстуху подло обошла стороной: неряшливо одетый юноша с «яблоками» в ушах быстро ввинтился в опустевшее пространство и плюхнулся на Олино место.
Вторично за вечер Оля слышала размеренный голос робота: «Площадь Маяковского», вторично поднималась по новым красным ступеням к вечернему шуму и тёмному небу, чтобы мимоходом опять посочувствовать мрачному бронзовому поэту, от досады на происходящее сжавшему руки в кулаки.
Но сейчас самой Оле было легко: странный и до оторопи реальный сон разогнал печали и сомнения, вечерняя Москва бурлила вокруг и лопалась пузырьками шампанского, лёгкими пузырьками надежды. Завтра всё будет хорошо. Нет, будет просто прекрасно!
7. Коготь
Коготь, в который раз, перемалывал в уме сообщение Ивы о смерти Рыси. Сколько ни тверди себе, что это война, что на ней убивают, легче на душе не становилось. Кто угодно мог погибнуть, только не Рысь, не этот «везунчик», как шлёпали языком плохо знающие его мужики. Коготь даже не сдержался, слушая их трёп.
- Ты про Суворова слыхал? Знаешь, как он ответил? «Раз везение, два везение – помилуй Бог, надобно же и умение», - дошло?
- Да ладно, Коготь, Рысь сам говорил, что он везунчик…
- А ещё что он говорил, помнишь? Кто глубже копает, тот дольше живёт! Я весь день за вами, мужики, наблюдал – на чужом горбу в рай хотите въехать, чтобы завтра вы у меня путём окопались, и отставить разговорчики!
- И что, помогло ему? Копай, не копай, а результат – нет Рыси. И конец…
- Конец концу рознь, Рысь братана спасал, на гранату пузом лёг, понимать надо.
Когтю понятно: страх и шок идут рука об руку с рутиной войны, то ж и базарят мужики. Однажды Коготь набрёл на стихотворение Симонова, повоевавшего и на собственной шкуре испытавшего по чём фунт лиха.
Когда ты по свистку, по знаку,
Встав на растоптанном снегу,
Готовясь броситься в атаку,
Винтовку вскинул на бегу,
Какой уютной показалась
Тебе холодная земля,
Как всё на ней запоминалось:
Примёрзший стебель ковыля,
Едва заметные пригорки,
Разрывов дымные следы,
Щепоть рассыпанной махорки
И льдинки пролитой воды.
Казалось, чтобы оторваться,
Рук мало — надо два крыла.
Казалось, если лечь, остаться —
Земля бы крепостью была.
Пусть снег метёт, пусть ветер гонит,
Пускай лежать здесь много дней.
Земля. На ней никто не тронет.
Лишь крепче прижимайся к ней.
Ты этим мыслям жадно верил
Секунду с четвертью, пока
Ты сам длину им не отмерил
Длиною ротного свистка.
Когда осёкся звук короткий,
Ты в тот неуловимый миг
Уже тяжёлою походкой
Бежал по снегу напрямик.
Осталась только сила ветра,
И грузный шаг по целине,
И те последних тридцать метров,
Где жизнь со смертью наравне !
Сто лет сочиняй, лучше не скажешь! Коготь всегда читал его новым, прибывшим взамен… Да, взамен. Взамен ушедших героев, богов спецназа…
«И те последних тридцать метров, где жизнь со смертью наравне!» В ту войну ходили «стенка на стенку», сейчас ты не видишь, не знаешь, откуда и в какой миг с невинного ясного неба на тебя спикирует нечисть. Сегодня «жизнь со смертью наравне» не «тридцать метров», а все 24 часа на 7 дней в неделю.
Коготь, даром что вояка, окончивший Рязанское десантное, не в пример другим любил поэзию и личный состав к ней приучал. Он считал заучивание стихов чуть ли не панацеей от обречённости и страха, кстати, неизбежно приводящих к «выгоранию» бойца. Частенько, вместо отбывания обычных наказаний, бойцы Когтя, тихонько матерясь, задалбливали наизусть указанные им стихи. Мода, заведённая Когтем, постепенно приживалась и у других. Не найти по всему участку фронта другого такого «интеллектуального» края. Да, этот командир успел навидаться кое-чего и мог сравнивать несравнимое - имелось у него в загашнике нечто, о чём он никому не рассказывал, даже Рыси, светлая вагнеровцу память…
Коготь, росший по большей части безотцовщиной, прошедший неласковую школу военных училищ, грамотный офицер, с каждым умел пообщаться на доступном языке. По понятиям - со вчерашним уголовником, синемордым уркой. Или на жаргоне программиста поинтересоваться у «птичника»: с помощью какой ИИ-программы ловчее сделать песней приглянувшиеся стихи. Когда он объяснял, становилась видна самая потаённая суть вопроса. Что же, в нём по-настоящему сошлись два несопоставимых мира.
В девяностые годы, Коготь, маленький пацанчик, довольно скоро понял, что за дядьки время от времени собираются у них, и отчего стоит отцу тихо молвить словечко, все споры сразу прекращаются, будь мужики хоть трезвые, хоть «под мухой»: время бандитское, а его батя - не из последних.
Он чуял пышущую от отца волчью власть вожака, видел его нелюдимость. Был батя сдержанным и немногословным, хоть и любил своих сыновей, хоть и баловал безмерно, заваливая дорогущими игрушками, но никогда сердцу воли не давал, часто хмурился и уходил. Мать больше помалкивала, бродила по дому бледная и зашуганная. Слушая лаконичные диалоги родителей, Коготь прошёл первые свои «университеты»: освоил «понятия» и словечки.
А с отцом его вышло так.
В многодетной семье рос паренёк по имени Лёха. Происходило это в деревне под Рязанью, где до тех пор сохранялись меж парней старинные «забавы» ходить «стенка на стенку». Мать, тоже родом оттуда, рассказывала сыновьям, как парни для задора слегка «принимали на грудь», брали колья и ехали в соседнюю деревню. Там, громко гогоча и стуча кольями по доскам заборов, вызывали тамошних на бой. Чаще местные прятались, но бывало, парни отвечали на вызов приезжих. Вот тогда «махались» знатно! К счастью, до серьёзных увечий дело не доходило, уговаривались «до первой крови». По воспоминаниям матери, дрались здоровяки – косая сажень в плечах, даже странно, что ни разу никого до смерти «не уходили». Потом, как отец с матерью поженились, он решил переехать в Москву. Там такого бугая не могли не взять в «Зеленстрой». День-деньской Лёха с бригадой ездил по пригородным лесам, выкапывали молодые берёзки, осинки, красивые кусты и везли в Москву - озеленять. Серьёзные мужики любовно пристраивали деревца в парках и на бульварах, подвязывали, поливали и сдавали работу учётчику - занятие как раз по плечу деревенскому. «Зеленстрой» не поскупился на жильё, Лёха был у них на хорошем счету. Шла жизнь тихо-мирно, растили мать с отцом своих двух сыновей, да накатил мутный вал страшных девяностых… Перестройка для Москвы, как и для других мест, вылилась в перестрелку: банды начали делить город. Здоровяка и молчуна Лёху заприметили «крутые», а так как денег в «Зеленстрое» уже не платили и следовало исхитряться и выкручиваться, чтобы содержать семью, то Лёха согласился на их предложение, тем более что поручено ему было охранять заводы, ранее «отжатые» другими «бригадами». Мало-помалу он всё глубже входил в рэкетирское ремесло, дорос до «бригадира», обретал независимость решений. Но по мере восхождения по криминальной карьерной лестнице Лёха терял человечность, испортились и отношения в семье. В том и состояла, как Коготь впоследствии размышлял, циничная подлянка и грязная изнанка криминальной вольницы: продавая себя ради семьи, отец на самом деле всё потерял, положив и саму семью на алтарь бандитского братства. Мать откровенно боялась мужа, ставшего совсем чужим и страшным, сыновья рано научились замыкаться в себе и задумываться. А Коготь познал сладость рифмованных истин.
В школе его заставляли заучивать Пушкина, Фета, Есенина. Другие ребята ныли и отлынивали, а Когтю не мешали «непонятки» – слова, значения которых он не знал и угадывал. Зато, рассказывая стихи в классе, он как убегал в светлый мир, выбрасывал из себя накопившиеся отчаяние и страх, верил надежде, что однажды домой придёт не холодный и страшный «серый волк», а прежний родной отец, заколдованный сейчас злыми людьми. Маленький Коготь иступлённо жаждал этого!
Однажды отец долго не появлялся, потом вернулся - весь избитый, со сломанными рёбрами. Отлёживался молча, вперившись мёртвыми глазами внутрь себя. Сыновья почувствовали: произошло что-то непоправимое. Затем вроде как наладилось, но иногда Коготь ловил на себе странный и тоскливый взгляд отца – будто тот навек прощался. А через несколько месяцев в окно отцовского джипа кто-то закинул гранату: погиб и отец, и его телохранитель, и водитель.
На том и окончилось роскошное бутовское житье.
Похороны, безусловно, братва справила королевские: в блеске золота запомнился катафалк и то аляповатое строение, в котором трудно было признать гроб. Вокруг могилы провожающие отца «в путь иной» стояли в три круга: «авторитеты» со всех городов и весей, их попечительная охрана, а окружал бандюковское сборище - спецназ. Поминки проходили в огромном зале. Там-то маленький Коготь и открыл для себя, что деньги не всесильны, а время бандюков подбирается к концу: как выяснилось из авторитетных поминальных речей, отец якобы братство не предал, угроз не испугался и на уговоры не поддался.
Отрыдав на похоронах, мать поторопилась вернуться домой, в родную деревню: круг её мытарств замкнулся.
Семья разбежалась.
Братья проявили жёсткий отцовский характер и, против воли матери, поступили в военное училище. Однако, к изумлению всех родных, старший брат на третьем году училище бросил и ушёл в духовную семинарию, затем – в монастырь, замаливать грехи отца и его «братвы». Коготь же учёбу свою закончил с отличием. Мать, приехавшая к нему на присягу, была так горда за сына, что даже расплакалась от избытка чувств, благословив своё непутёвое чадушко.
И пошло, и покатило. Он дослужился до старшего лейтенанта, но накрыл с головой 2014 год, когда многие кадровые военные в одночасье уволились из армии, чтобы по велению вспыхнувшего сердца вступить в ополчение и добровольно стать на защиту ДНР.
Ушёл и Коготь.
Несколько лет он верой и правдой защищал Русскую весну, наглядевшись всякого и лишившись иллюзий, если, конечно, предположить, что они у него вообще имелись. Бессильно негодуя на то, что военный успех защитников Донбасса под Иловайском тем сентябрём по-мински дипломатично свернули «в трубочку», засунув, куда не следует, а линию фронта обратили в трясину, затягивающую всё больше и больше жизней прямодушных патриотов Русского мира, Коготь окончательно сделался циником. Ноябрьским днём 2016 года, ослабевший после тяжёлого ранения, он вернулся домой и крепко задумался.
Чего ждать?
Он был прагматиком, потому доукомплектовал тревожный чемоданчик офицера и поставил на лоджии. Частенько, когда подкатывало покурить, Коготь задумчиво созерцал панораму города, распластавшегося у ног, время от времени кидая взгляд на свой упакованный символ. Полынная горечь неизбежности близкой войны держала в тонусе, не позволяя растечься мыслью по заманчивым перспективам мира и счастья.
Тем не менее следовало поддерживать мать, да и самому жить на что-то. Он напряг старые связи и организовал свой ЧОП. Дела пошли в гору, он даже подумывал жениться, но человек всего лишь предполагает, а разразившаяся СВО располагает… списками. Будучи сразу же призванным по мобилизации, Коготь попал под благотворное начало нынешнего комбата Зари.
И что же у него в сухом остатке? Он командир группы разведки. Правда, теперь Заря ставит ему в основном задачи «такелажа».
- Ну ничего, прорвёмся, - угрюмо хмыкнул Коготь, - не навсегда же. Так карта легла, видимо, некому сейчас… «Никто, кроме нас», да.
Надо бы позвонить брату и попросить отмолить и его грехи, сколько их накопилось - уух! Сколько походов, сколько бойцов сгинуло за краем бездны, положив животы свои в битве за Русский мир… За общий мир…
Коготь посуровел, вспомнил давнишний разговор.
- Ты за что сражаешься? Вот ты, бурят, ходишь с нами, бьёшь поганых нациков, хохло-туземцев, ты-то тут что потерял? Ну ладно, семью ты обеспечил на время, а ещё?
Так несколько провокационно он подначивал Бурого, большого и сильного увальня, обладающего поразительной зоркостью и меткостью стрельбы. Ответ Бурого несколько ошарашил.
- Ты что, Коготь, один здесь правильный? Так ты знай: мой отец тоже русский, а мать бурятка. Мы все в одну школу ходили: и русские, и буряты, и другие в городе тоже. Мы что, разбирали, когда к мемориалу школой ходили, за кого именно из нас в Отечественную земляки погибали? Все за всех погибали. Не в национальности, однако, дело, а в том: нелюдь ты - ухэдэл нечистая сила по-нашему - или человек. Помнишь, Коготь, ту яму? Я теперь с нациками за ту яму сражаюсь, не успокоюсь, пока не отомщу.
Коготь знал, о чём Бурый толкует. Они отбивали крохотный посёлок. В посадках разведчики обнаружили ров с останками мирняка, там были и дети, зверски изуродованные, и женщины, почти разодранные и брошенные в яму. Продирало до дрожи, в голове звенел вопрос: зачем? Зачем издеваться? Если хочешь убить – убей, но не глумись над беззащитными, отданными тебе во власть!
- Ты понимай, Коготь. Ты говоришь - «русский мир», ну ты скажи «бурятский мир» или «белорусский мир», ты как хочешь скажи – суть одна: люди всех этих миров признают, что другой человек тоже имеет право жить, что он такой же, как они, и тоже чувства имеет. Русский? Ну пусть «русский мир» - так уже привыкли говорить, когда эрэ х;н, мужчина, значит, строит, а не ломает, когда он уважает и сочувствует, а не издевается. А тот, ороолон, упырь, женщин и детей растерзал и в яму скинул! Хочешь сказать «русский мир»? Ну говори «русский», однако, видишь ты, это не о крови, не о национальности, это уже о духе, обо всём, что с добром для детей и мирной жизни делается и всеми одинаково понимается. Тот, кто орёт кричалки и воюет против нашего общего, против добрых людей, - он шудхэр, чёрт по-бурятски. Он сам никого не жалеет, а себя ставит выше всех, он нацик, он фашист, как хочешь скажи - только после него остаются… ямы. Хочу выкопать им хуур, могилу…
Хотел и выкопал.
Затем они воевали почти полтора года в составе группировки «Север». Однажды их небольшая группа бродила в «серой зоне» лесистого края Харьковской области, определяя «располаги» противника, находя «схроны» боеприпасов ВСУ и обезвреживая ДРГ противника. Блуждать по бездорожью, да поздней осенью, когда по ветру летят то снежные мухи, то струи косого дождя, а ноги вязнут в грязи, дело неважнецкое: темно, слякотно, холодно. Определив небольшой блиндаж ВСУ, видимо, давно заброшенный, они втроём залезли туда погреться и поесть. Наплевав на конспирацию, разожгли что-то типа очага, вскипятили воды. Скоро в берлоге стало довольно уютно и даже тепло. Четвёртый, Бурый, стоящий на посту, не выдержал и бочком просочился внутрь – кто в эдакую непогоду их засечёт? Коготь решил не возбухать и не выставил Бурого наружу. Тот устроился у входа, попивая горячий чаёк. Повалил снег, а с ним и неприятный сюрприз свалился на голову. Да разве на войне бывает иначе?
В уют блиндажа, чуть оттеняемый мелкими язычками пламени в импровизированном очаге, мокрыми медведями ввалились двое: один за другим. Первый на «мове» беспечно приветствовал сидящих разведчиков. Второго Бурый сразу огрел по башке и отправил в нокаут, на первого Коготь направил автомат… Замешательство длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы прибывший разобрал цвет скотча на прикладе разведчиков… Сам он был весь в шевронах с бесовскими символами и синим скотчем на рукаве. На рядового бойца явно не тянул. Коготь хмыкнул – небось сержант. Тот, другой, что лежал у порога брёвнышком, оказался… темнокожим наёмником. Сержант попытался отбрехаться, но как тут отбрешешься? Сопровождал, мол, замёрзшего военспеца, хотел как лучше, думал, что нора стоит пустая, зарулил – а там «ватники» расположились чайку попить? Ну чем не анекдот? И было бы анекдотом, если бы не короткий всхлип в темноте… Тащить с собой здоровенного «языка» группе вышло не с руки, Бурый словил немой намёк Когтя.
- Ребята, вы чего, вы не того… У меня жена и пара ребятишек в Харькове, что вы, не люди?
Взгляд сержанта заметался с одного разведчика на другого, звериным чутьём узнал он старшего и, забыв «мову», на чистом русском вылил свою смертную тоску, ужас грядущего…
- Ребята, я из Харькова, меня недавно загребли, я же ничего ещё не…
- Из Харькова?.. Ну, садись, чайку попей.
Коготь сунул ошалевшему сержанту кружку с кипятком, тот привычно принял её обеими руками, чтобы не пролить. Надежда выглянула из его глаз… Но сзади Батон ловко и профессионально уже обшаривал карманы в поисках телефона.
- На, Коготь, что там, смотри.
Сержант хотел перехватить телефон, да как ты сумеешь? Только облился кипятком и взвыл, но замолк, получив тычок в спину.
Коготь листал экран…
- Э-э, ты и под Суджей успел побывать, сержант… У «Пятёрочки» пофоткался, а говорил, вчера загребли ТЦКашники…
Вдруг лицо Когтя одеревенело, глаза сузились…
- Так ты вот какой «херой»? С женщинами…? Не пожалел, сука…
От увиденного в телефоне Когтя перекосило, он коротко велел:
- На выход.
Сержант понял, он хотел дёрнуться, но стволы автоматов упёрлись в него. Бурый с Филином вывели пленного наружу. Скоро вернулись.
- Смотри, что он творил в деревне, фашист поганый.
Бурый опасливо взял телефон, глянул и заголосил по-бурятски.
А через несколько дней их засекли. Бурый неудачно высунулся, пуля попала ему в лицо, он умер мгновенно. Отбивались долго, отрывались с трудом, вытащить тело не смогли…
А сегодня ребята Когтя вернулись и приволокли с собой чужого штурмовика, бурята, вроде. Позывной - Сват. Ива очень старался, устраивал отправку раненого к медикам, Коготь не остался в стороне и тоже посодействовал. А когда сам подошёл к раненому и спросил очухавшегося пацана, откуда он, то даже вздрогнул, услышав: «Бабушкин». Да точно же, у Бурого был брат Серёга! Коготь наудачу спросил:
- Ты Серёга, братан Арсалана? – и поразился, как мгновенно изменился с землистого на алый цвет плоского лица. Сват налился жизнью и чуть не вскочил с лежанки:
- Откуда знаешь? Где он?
Нелёгкое дело - сообщать о смерти. Сват-Серёга долго расспрашивал Когтя о брате, о том, как он воевал, что делал, в каких местах прошёл окончательный его бой. Он жадными и жалкими глазами глядел на Когтя, желая вытянуть новые подробности, а затем снова потух, обессилел и лишь допытывался, как ему вытащить и доставить домой тело брата. Потом пришла машина, и Свата увезли.
- Чистого неба, - напутствовал его Коготь.
Дай Бог, чтобы хоть этому брату повезло, но дорога страшная, «птички» могут «заклевать». Да и «буханка» - единственная оставшаяся у них на ходу машина, другие ржавеют по полям, сожжённые или разбитые в хлам сволочными дронами. Вот и ходят «топтуны», доставляют грузы, питают передок… И что-то не видать новых людей, группы никто не заводит, а здешние мужики устали, вымотаны… Впереди закрепы, штурма воюют почти без еды, бойцов всё меньше. Коготь подумал, что не представляет себе, как можно обойтись без мобилизации, но отдавал себе отчёт в том, что если, то какое может подняться общественное цунами…
Что же, пора заканчивать вечер воспоминаний, самое время уходить в свою берлогу - пойдут «теплаки».
8. Калуга
Свата увезли, Ива шёл назад: ему поставлена другая задача.
Что ж, он рад, ему до ужаса хочется увидеться с братаном Калугой, вернуться в их «нору». Вдобавок Ива переживал: прислали ли новых? Саднили воспоминания о случае в предыдущем его полку. Тогда в напарниках у него ходил Локоть, впоследствии погибший под Тернами. Очередное пополнение с собой захватило не еду - исключительно дрожжи. Фильтрованную воду новички втихаря извели на бражку и немедленно оскотинились. Ива попытался их наставлять, но они оказались неуправляемыми, пребывание на фронте воспринимали как форменный конец света, наступление которого добросовестно отмечали попойками. Когда Ива и Локоть ушли на б/з, боевое задание, оставив свой «блин» в полное распоряжение вновь прибывших, то по возвращении обнаружили «пепелище». «Трое из ларца» - на самом деле с зоны, одинаковы синюшностью лица, - испохабили жильё до жуткой степени, перешерстили рюкзаки обоих друзей, забрав или изгадив чужие вещи.
- А утром жди: невинная мордашка и честные глаза... ничего не помню, то не я... Да я же бухой был! Ага, пьянка, конечно, снимает всю ответственность и делает святым автоматически, да? – так иронизировал Локоть, честно стараясь удержаться и не съездить «виновникам торжества» по физиономии.
- Вояки, а ещё взрослые мужики! Что они жёнам втирать будут про своё геройство? Морды поразбивать, покалечить друг друга – в том их геройство? Ну что, товарищи за них сходят в наряд, на развод, на задачу… а они всю службу и войну на чужих плечах? Пусть дерьмо полежит, отдохнёт, поспит - оно же бухое! – кривлялся раздосадованный Локоть.
- А этот, что на тебя с ножом кинулся? Утром объясняться будет: голова мутная, поблазнило с перепоя, прости, мол… Тарас Бульба, тот бы его поучил!
- Ты про что?
- А у Гоголя, помнишь: кто убил по пьяни товарища, того в могилу живьём закопать - и все дела.
- Ну ты, Локоть, блин, даёшь… Ты, что ли, закопаешь? Или я? Помогай, тащи, «брёвна» совсем отрубились. А вообще, знаешь, раньше в «штурмах» доходчиво учили: врежут от полноты души да к дереву верёвкой на два или три дня прикрутят – постой, милок, да подумай над своим поведением. Рассказывали, второго раза обычно не бывало. Да… сейчас иное дело.
Измотанные, Ива с Локтем заволокли перепившихся в блиндаж, чтобы укрыть от «ночников». Но ты попробуй сладь с обезумевшими вооружёнными людьми, особенно если те решили в пьяном бреду, что за ними пришли ВСУшники! Хорошо, скоро явились другие, а уродов, когда они чуток оклемались, отправили обратно в деревню, в тыл, где «вояки» принялись безудержно хвастать о своих «героических геройствах на передке».
В тот раз пришлось немало потрудиться, чтобы навести порядок. Замена принесла и еду, и плёнку. Ребята устроили навес для вещей, аккуратно вычистили блиндаж…
Тогда Ива утешал Локтя:
- Ничего, прорвёмся. Видишь же, есть много просто отличных мужиков.
Но бедолагу Локтя аж трясло при одном воспоминании:
- Честно? Думал, не справимся. Это же надо - до «белки» допиться... И ещё вопят: «Не подходи!» Зенки на выкате, истерика... Сих деятелей в дом затаскивать … пьяные рожи… да под прилётами, под «птичками»!
- Тяжело, - вспоминал, идя к себе, Ива, - было очень тяжело тогда не показать напарнику своего отчаяния и ярости. А ведь разбирало, хотелось от души вмазать, но сдержался. Не дай Бог опять! И зачем только на фронт позволяют идти уголовникам всех сортов и мастей? Ладно, когда они воевали в своём формировании! У «вагнеров» и порядки подходили контингенту под стать, но теперь? Тех, что с зоны, зачем перемешивают с нормальными мужиками? И жаловаться на них тоже… как-то… не с руки: явится ВП, военная полиция – и в «штурма без права выхода» другим в назидание.
Ива третий год на войне, он понимал, сколько подобных «героев стакана» помрёт от перепоя, погибнет от собственной неадекватности под дронами или замёрзнет зимой по пьяни. Хорошо, если семьям их потом заплатят, если командир с товарищами простит, покроет то дерьмо, если стерпит ради выплат, чтоб вдова с детьми или старики где-то в деревне на хлеб получили…
Размышляя на сию невесёлую тему, Ива добрался до своего «блинчика» и застал всё в движении. Калуга встретил Иву восторженно и тут же вывалил: их перебрасывают вперёд! Фактически заново окапываться, готовить и обживать новую позицию предстояло примерно там, где Иве пришлось дважды топтать дорогу. По большому счёту, они будут соседями с бабкой Серафимой.
Пополнение, посмеиваясь, поведало Иве, что в деревне, где разбит тыловой лагерь, сидит, наверное, человек двадцать, тюкает в телефоны, морально готовится.
- С нами пойдут птичники, аж целых двое, им дали две FPV-эшки на сутки: один «глаз», один «сбросник». А там впереди что? Там-то какие дела, ты же сейчас оттуда?
- Там «птичников» у фашистов чуть побольше, разведка донесла: около двадцати.
- Человек?
- Не-а, расчётов. Ещё там арта и миномёты.
- Угу…
Посидели, подумали. Да что надумаешь? Приказ выполнять надо, значит – так тому и быть. До утра Ива решил не заморачиваться сантиментами и отоспаться, если вражеские «птички» - это проклятие современной войны - позволят. Иве вспомнился давний спор с Калугой. Ива считал, что искусственный интеллект, ИИ, хоть по важности и сродни изобретению атомной бомбы, но человека не заменит. Калуга же с пеной у рта доказывал, что скоро воевать будут исключительно специализированные роботы, а люди смогут жить под их защитой.
- Китайцы, – кипятился Калуга, - они у себя андроидов уже десятками тысяч выпускают, полна сеть видео. Илон Маск нервно курит в сторонке: его «Тесла» - отстой, всего на пятом месте! А какие шоу китайцы замутили, космос! Небесные виртуозы дроновых роёв! Видал? Имба! Вот она, армия будущего! А как у нас с андроидами? Эпик фейл, увы. Да побоку этих андроидов. Ты главное скажи: есть у нас что-либо подобное украинским «дата-центрам» или этому «Би Мобайл»? «Укры» пишут, что разделили фронт на сектора; в каждом поставили морской контейнер с вычислительными мощностями и прочими примочками. С фронта в него стекается инфа от подразделений, а он транслирует в тыловые дата-центры. Там наш добрый спрут ИИ - не путать с осликом Иа - по имени «Марвен Смарт Систем» обрабатывает и выдаёт рецепт успеха. Их успеха, заметь. Зашквар… А такелажники, прямо по Толкину… бродим, как Фродо с Сэмом, паримся, чтобы нас «Палантир» не засёк. Чем не сага о «Кольце»? Кринж.
- Ты не выпендривайся, по-русски давай.
- Ответить нечего, так к словам приматываешься? А что по существу вопроса?
- По существу? Врежут высокоточным оружием по твоему «Би Мобайл», перережут каналы связи ПУ ВСУ с фронтом или атомной дубиной по центру управления твоей «будущей дронармией». Тогда она замрёт на месте: бери голыми руками. И опять останется обычный Вася-артиллерист со своей древней «Мстой» или «Тюльпаном».
- Примитивная праща!
- Примитивное тяжелее выходит из строя, да и чинится «на раз».
- А разве танкетка - сложное? Та же «тачанка», только без Анки-пулемётчицы. Сам видишь!
И Калуга картинно выкинул вперёд руку:
- Уходи с дороги, Ива, и Калуга, уходи!
Вишь, братан, танкетка мчится, всё сметая на пути!
И с налёту, с повороту, посреди травы густой
Застрочит из пулемёту укроробот заводной!
Ива и не хотел, а засмеялся, глядя на разгулявшегося напарника.
- Ну ты и загнул… Посреди нашего бездорожья, по кочкам и ухабам? Ты сам-то как представляешь? И давай, всё же, кончай язык ломать.
Калуга не терялся, но дальнейший спор благоразумно предпочёл перевести из тиктокерского ключа в стандартный, как он его понимал.
- А ты БЭКи три года назад вообще представлял? А во множестве, ну… как эти сволочные комары? Нет, без вопросов, лет десять назад в рубрике «Забавно, но факт» где-нибудь там в программе «Взгляд на Запад» и размещали видео об испытаниях амерских морских беспилотников. Но чтобы не в виртуалках, а во всех, подчёркиваю - всех военных действиях на нашем с тобой Чёрном море? И чтобы они волчьей стаей, да на Крымский мост? Или на беззащитный пляж с курортниками? А мы чем их сегодня встречаем, мон женераль? Погранцами? На катерочках? Заслонами времён Великой Отечественной? И топим с помощью автомата «и чьей-то матери»? Зашквар! А миллиарды ВПК на какие тогда разработки ухлопаны, если даже российский гиперзвук был заложен в либералами презренном и ими же заплёванном СССР? А кто у нас науку в оборонке двигает: олигархи или советские олды-учёные, которым под девяносто? Кстати, попробуй, пробей своё изобретение, предложи его государству, думаешь, дойдёшь хотя бы до стадии рассмотрения? Ага, мой отец пробовал-пробовал, да распробовал – горько слишком. Вот и будем против пулемётной робото-танкетки тачанку с Анкой выставлять… «на всеобщее оборзение»!
- Калуга, уймись! Ты эксперт в области робототехники или музыкант? Как-нибудь разберись, а то – и швец, и жнец, и на дуде… ммм… на скрипке игрец! Вообще, не нравится мне твой настрой… Сайтов, что ли, начитался?
- Ага! В небо насмотрелся.
Переговорить Калугу у Ивы никогда не получалось: языкаст и ершист больно.
***
… Они познакомились в поезде, когда вместе ехали к новому месту службы: Ива возвращался после длительного пребывания в госпитале, а Калуга вообще был новобранец.
Тогда в купе Ива сразу отметил новенькую экипировку соседа, его мальчишечье лицо - про таких говорят: «молоко на губах не обсохло». Объёмистый рюкзак парня еле вписался в проход - видимо, старательно и не скупясь, снаряжали всей семьёй. Едва поезд отошёл от станции, новобранец вышел к тамбуру и принялся звонить. Через открытую дверь их крайнего купе Ива слышал, что разговор тот - с матерью. Мелодия горячей обоюдной любви и горечи расставания звенела в воздухе, напоминая Иве нежный и тоскливый плач скрипки. Ива и сам хранил в душе миг прощания с родителями, когда даже строгий и властный отец не выдержал: глаза его заблестели, а в голосе задребезжала предательская хрипотца.
Благоухая горьковатым запахом новенькой формы, ещё топорщившейся и не прикипевшей к фигуре, как непременно случится потом, когда обмундирование, многократно стиранное и изношенное, приладится на манер второй кожи, сосед вернулся в купе лишь, когда связь в поезде оборвалась. Вошёл грустный и немного обескураженный, едва оторвавшийся от гражданского существования, пока не вписавшийся в новое, военное.
Не желая демонстрировать перед другими растерянность, он, очертя голову, ринулся в дебаты, разбавляя окопный мат соседей наречием тиктокеров. Когда же не встретил отклика по причине излишней «заковыристости», то обескураженно примолк. Ива, с интересом наблюдавший за развитием ситуации, отметил, насколько разных людей СВО сводит вместе, сбивает в подразделение, обязанное работать как единый человек. Ему было занятно, как этот мальчик из «зумеров» сойдётся с простыми «работягами» СВО, бывалыми и тёртыми.
Те двое ушли в воспоминания о специфических происшествиях на фронте, в разборы по косточкам общих знакомых и командиров, праведных и неправедных поступков. Причём на том своеобразном сленге, когда одним и тем же скудным запасом матерных словец умудряются выразить многообразие человеческих эмоций, попутно заменяя теми же тремя все прилагательные «великого и могучего». Иве не в новинку: он видел подобных ребят в деле, знал им цену и понимал, что бойцы больше «козыряют», выпендриваются перед новичком, исподтишка закидывая глазом – потрясён он или ещё добить?
Но и тот был Иве мил, Ива любовался им: человек явно мог избежать, но не стал, пошёл воевать, отринув то, что дорого: кровные достижения и мечты про светлое будущее.
Это был Поступок.
И ещё: одна ли мать провожала соседа? Может быть, там тихо льёт слёзы и гордится любимым или, наоборот, горит гневом на «необдуманное и дурацкое решение» своего парня ещё и девушка? Ива тихонько пододвинулся к соседу и под сурдинку завёл с ним отдельную беседу… Из серии тех задушевных, которыми славился его собственный отец, батюшка, находя и отклик, и ответное горение сердец. Новобранец оживился; он, казалось, только и ждал подходящего слушателя, чтобы выговориться.
Выяснилось, что он музыкант, с отличием окончил Гнесинку, притом - лауреат каких-то там престижных конкурсов.
- Не заливаешь? Ты и вправду скрипач? Да как же ты решился?
- Сначала было стрёмно, но взял и решился. Хотя у нас многие, да почти все, меня не поняли, такую дичь гонят… Зашквар слушать - уши вянут и в трубочку сворачиваются. Всё им не так. Глаза грязью залепили, реально отстой. В каждый вопрос лезут, судят и, главное, осуждают! Прокуроры, блин! Кринж! Научились за каждое слово цепляться и выкручивать, выворачивать наизнанку; ничто не свято, всё дозволено, ага. Им главное – постебаться: на логику наплевали, смысла в упор не видят, как с цепи сорвались. Криптовое несут, токсики: будто не в России родились, а поголовно амеры! Ты бы не выдержал, взорвался… Я и не выдержал.
У меня родители - простые люди. В Калуге на заводе пашут: отец – начальник цеха, изобретатель, между прочим, а мать – инженер. Я рос, как сказать… ну так, будто Циолковский – дедушка мой родной, а Гагарин и Королёв – за стеночкой жили. Как же свою родню полоскать? Это же Родина! Моя, и до самой смерти… от… эта… от старости, вот!
Парень заблестел лукавым глазом:
- Знаешь, маленьким сам в музыкалку пошёл, точно как Филиппок в школу. Захотелось, не вру! Как учился? Изи, всегда в прайме. Мне обещали: «Далеко пойдёшь!» Талант находили. Гнесинку окончил, а тут СВО. Меня вообще в престижный оркестр взяли, в Большой сватали. Ну, я поработал, послушал, как они стебаются, психанул - и ушёл. Родителей насмерть перепугал. Жаль, конечно, да уж ничего не попишешь - вперёд, назад ни шагу. Так что едем. На войну. Не получается иначе.
Излияния музыканта, обрываемые резкими толчками поезда, впечатлили Иву.
И они сдружились. Вернее, Ива взял Калугу под своё крыло, удачно получилось. Даже поселились в одном блиндаже, фактически в норе, вырытой под корнями дерева. Спервоначалу вид лесного жилья сразил Калугу наповал: вход узкий, почти лаз, с крутым поворотом - зачем? Но Ива пояснил, что коли «птичка» залетит, сразу о стенку взорвётся, а осколки погасятся поворотом, и все в «блинчике» останутся целы. Вдобавок, перед входом ребята наваливали кучу жёстких веток.
Вообще, первобытные условия жизни шокировали Калугу больше, чем он позволил себе в том признаться. Убеждение, что вода родится в кране, а булки – на магазинных полках, приходит на этот свет вместе с младенцем и только крепнет в процессе его взросления. Умение выживать в дикой природе, обходиться сухим душем, голодать и фильтровать воду «из копытца» нарабатывается через муки, причём больше духовные, чем телесные. Сначала Калугу подрубали под корень рассказы бывалых: «А пили мы тогда – мочу». Ива отмечал в глазах новичка ужас отчаяния и даже мимолётное раскаяние. Но эта фаза вхождения в тему быстро миновала. Калуга обладал гибкой психикой и приспособляемостью на зависть многим и многим. Раз в составе группы выноса раненых ему довелось спасать из «серой зоны» бойца, застрявшего со страшным ранением ног. Бедняга много недель голодал и исхудал до состояния скелета. Когда его нашли, он еле мог разговаривать, раны кишели опарышами. Калуга тогда, игнорируя вонь и естественное отвращение, мастерски обработал страшные язвы, напоил страдальца, взгромоздил того на «квадрик» (квадроцикл) и доставил медикам в лучшем виде. Когда Калугу спросили, как ему удалось вдохнуть искру в этот почти труп, Калуга сказал:
- От души поздравил братана с опарышами, обрадовал, что теперь гангрены не будет: черви, молодцы, вычистили раны. Я ему: «Будет всё пучком! Считай, брателло, тебе повезло!».
Уверенно налепил чепухи, жизнерадостно дал надежду, чем реально воодушевил бедолагу для поездки в тыл. Такой он, Калуга.
***
Ива смертельно устал за день, поэтому долго не мог уснуть. Высокий, чёрно-синий свод успокаивал его, уводя от земной, кровавой суеты в космические дали, где, по мнению неугомонного Калуги, миллионы разумных глаз ловили и его, Ивин, взгляд.
- Ты пойми, мы не можем быть одиноки и уникальны, разум разлит везде. Я думаю, они человекообразны, эта форма самая универсальная и удобная для планет, подобных Земле.
- Учёные считают, что наша планета одна-единственная, - отбивался Ива, - сколько ищут, но не нашли же.
- Я не верю им. Им невыгодно говорить иначе.
В этом он весь! Что такому война, что сиюминутные беды – «внук Циолковского», ёшкин кот. Однако надо выспаться.
…Наутро двинулись: вперёд ушла малая группа разведки и один «птичник», затем и Ивина семёрка.
«Чем дальше, тем страшней?» Передвигались скрытно, затратили целый день. Лесополка оказалась «знатная», шириной метров двадцать пять. Разрослась, давно не чистили. Она плотно сомкнулась с рощей, что шумела слева от дороги, но от некоторых деревьев торчали одни обломанные и горелые стволы под два метра. Высоченная крапива заполонила подлесок, ступить некуда.
- Всё, как мы любим, - шутил Калуга.
Они с Ивой привычно и трудолюбиво завозились, окапываясь. Но другие присели передохнуть.
- Эй, не спи, замёрзнешь! Рой давай, отдыхать потом будешь, видишь, высматривают, им сверху видно всё, - напутствовал Калуга товарищей.
Над лесополкой заныла «птичка» - похоже, «глаз».
…Вот тут на них и полетело. Утюжили «зелёнку» знатно! Пригнись к земле, а то вбейся в неё по шляпку. Привычный Ива успел-таки помахать лопатой – вышла хоть не яма, а ямка, да лучше так, чем никак! Когда он, наконец, смог поднять голову, рядом, на примятой крапиве, без движения лежали двое из их семёрки. Э-эх, бедолаги, не успели, не было сноровки, да теперь и не будет никогда… Горе ты горькое, горе солдатское…
Осталось их всего пятеро.
Тяжёлый переход завершился импровизированными похоронами и изматывающей работой. Так-то, братики-солдатики, такова она, доля военная, а приказ есть приказ.
Скрытно распределившись по «зелёнке», принялись аккуратно обустраиваться. Следы работы за собой убирали: оттаскивали песок и землю в крапиву, прятали в зарослях, чтобы не выдать своей новой «норы».
- Ива, здесь где-то деревня есть?
- Не близко, но есть - брошенная. Там живёт странная бабка, и вода имеется. Придётся ходить туда, заодно и бабку присмотрим. Она, хоть и самостоятельная, а не в себе. Жаль её. Надо копать, чтобы нас не прикопали. Давай, скрипач, бери инструмент… шанцевый.
9. Ива вспоминает
На удивление тихая и ласковая ночь. Комары не мешают: их уносит прочь ветерок, ласковыми пальцами разглаживающий горькие и тревожные складки на лицах бойцов, заботливо навевающий мирную дрёму. Цикады звенят… Вечное пребудет под луной: падут ли царства, возникнут ли новые империи, родятся ли другие народы или погибнут завтра вот эти солдаты – цикадам неважно. Всегда и всем будут сладко стрекотать виртуозы, философы и утешители - волшебники летней ночи. Краем уха Ива слышит, как изредка вскрикивает беспокойная ночная пичуга; кто её знает – какая? Может, козодой?
Ива спит, и снятся ему Олины глаза. Во сне она приходит к нему совсем не такой, какой впервые явилась в залитых холодным светом коридорах госпиталя.
Тогда его поразило: гибкая и высокая девушка, но в глазах - вязкая и неутолимая тоска. Ясно же: незнакомка ищет, жаждет чего-то, но горечь поражения уже вьёт в ней отравленное гнездо.
Спроси кто в тот миг, красива ли незнакомка, он бы возмутился:
- Да разве в том дело?
Невесть откуда взялось откровение: это его женщина! Его родная половинка, его плоть и кровь! Лишь с ней мир зацветёт теми алыми розами и забьёт голубыми фонтанами, о каких давным-давно мурлыкала себе под нос мама, когда Ива был маленьким и жили они в военном городке на ветреном берегу океана. Мамина песня звала, обещала счастье; от полноты сердца он заплакал… Мама тогда перепугалась, не поняла. А здесь, в больничном коридоре, то же зарево восторга врасплох захватило Иву.
Валя, которая водила его на комиссию, глянула в телефон, захлопала крыльями, окинула коридор ищущим взглядом и облегченно закричала: «Оля!»
Столь незатейливо Ива узнал, что судьбу его зовут Оля; более того, сейчас она поведёт его в палату. Безусловно, Иве хотелось бы пройтись Стивеном Сигалом, но боль решила иначе: пришлось принять помощь. В палате Оля отчего-то вспыхнула и поджала губы. Он не очень разобрался, что именно стряслось, но не расстроился, ведь главное - всё-таки нашёл ту, которая в корявой Ивиной жизни распорядится всеми радугами и фонтанами, розами и счастьем!
Нескладной жизнь его получилась оттого, что какой-то злыдень перепрограммировал девушек, полностью переменив им настройки.
Жёсткий прагматизм светится сегодня в их глазах, хищно заменяя босые пробежки за любимым на край света на престижные и дорогостоящие поездки с крутыми мужиками на сказочные острова тёплых морей или, на крайняк, в Турцию. А у Ивы навсегда отложилось в душе, как трепетно и самозабвенно мама ждала отца-подводника из его дальних походов; как безропотно сносила тяжёлый нрав и бессильное отчаянье мужа, когда вместе со страной рухнул весь смысл его военной службы; как она поддерживала его и соглашалась на все решения…
Так где они, девушки, что за любимым и в огонь, и в воду?
Один раз Иве показалось, что он нашёл. Но отец строптиво ворчал, что сына «окрутили». Ива злился, орал и бесился от отцова непонимания и косности, как думалось ему… Затем наступило отрезвление, пелена с глаз упала, и Ива горько согласился: отец-то был прав… Не любовь рулила женой, а удобство и себялюбие. Однако Ива не сдавался, надеялся. А за прекраснодушие схлопотал по морде - жена ушла от него, причём «с повышением» своего статуса. Удивило одно: хоть он и переживал, но вздохнул с облегчением. Баба с возу – коню, что ли, легче? Ива попробовал «веселья», каким потчевали его сослуживцы, да оказалось не по нраву: будто ждал чего-то или, может быть, искал кого-то?
Потом запылало, загремело СВО, врезало осколком по позвоночнику, и Ива оказался в госпитале. Считай, немыслимая удача, ведь из его первого захода в штурма выжило всего двое. Но тот - инвалид и комиссовался, а Иве врачи пообещали полное восстановление. Правда, который месяц лечат, пока больно ходить.
… Во сне Ива воспарил. В детстве это случалось часто: раскинешь руки, поднимешься к облакам, поплывёшь над полями, над зелёными вершинами сосен, блаженствуешь. Но с тех пор - всё. А тут - солдатик снова взмыл в небо! На следующее утро он первым делом спросил в «процедурке» у медсестры Вали про девушку Олю. Но получил такой удар, что потемнело в глазах.
- Оля? Ого, зацепило? Да брось, не про тебя наша Оленька. Она ещё та штучка, себе на уме. Навертела, накрутила, а теперь Анатолий Петрович, ну, тот хирург, кто тебя вытащил, разводится наш Анатолий Петрович из-за Оленьки… Куда как плохо захомутать начальника? Оленька наша сразу на него нацелилась, как сюда пришла. А что? Она «мед» закончит и к мужу под крылышко, принцесса. Высоко метит, не нам чета!
На тебе: «Фонтаны били голубые, и розы красные цвели»…
Ива осторожно заковылял к себе, да не дошёл: в груди бушевал шторм, как в детстве на океане. Гнев на себя захлёстывал и туманил голову.
- Какой дурак, не мальчик же, в сказки верить!
Он облокотился на стеночку и страдальчески прикрыл глаза, чтобы не выплеснулось из них дикое разочарование, не затопило бы чёрной водой надоевший коридор, да и весь госпиталь вместе с медсестрой Олей и её хирургом…
- Ивин, вам плохо? Давайте, потихонечку доведу вас?
Кто-то ласково поддержал его под руку.
Надежда гейзером вскинулась в душе, Ива поднял голову и… Говорят: «утонул в глазах». Что же, так оно и произошло: он потерял старого себя, своё циничное одиночество, свою усталую горечь, свою привычную боль и ожидание бесплодной пустоты существования. А впустил в сердце Олину радость встречи, веру в волшебство, её свежее, детское ожидание счастья!
…Тогда в госпитале счастье, начертанное поперёк физиономии Ивы, настроило соседей по палате на лирический лад. Однако отклики их соответствовали мере испорченности каждого, а по сути - жизненному опыту, набранному после того, как глумливые и циничные единицы разодрали и присвоили тело огромной Страны Советов, переведя её население в состояние нолей, на него же помножив мораль, нравственность, воспитание, школьное обучение и культуру гуманизма. При том, с эстрады, экрана и кафедры агрессивно заменив вышеперечисленное на одичалость эпатажа, рвачество и эгоцентризм малограмотного монетаризма.
- Не, ты пойми, все они одним миром мазаны, все эти подруги, все эти переписки по сети. Вот скажу, была у меня одна, такое слала, прямо любовь-морковь! Ну, я в отпуск - ничего себе, ладная бабёнка, весёлая, прямо на шею вешалась. В ресторан её повёл, потом в гостиницу поехали, она дала жару, прям летали! Думал – нашёл свою! Однако, как говорится, доверяй, но проверяй, зря что ли я два года в разведке? Она - в душ, а я ей - в сумочку, паспорт посмотреть. Глянул – мама дорогая! За год трижды замужем побывала… Помереть, чтобы быть спонсором? Не хочу, спасибо. Тихо собрался и ушёл. И в «бан» её кинул, чтобы - кранты, значит. Чтобы и следа не осталось! Небось, теперь другим сети ставит.
- Паучиха? Порядочной прикинулась, да? – другой сосед грязно ругнулся и пояснил:
- По мне, брательник, так лучше, едрит-мадрид твою, когда по прейскуранту: столько - за час, столько - за ночь. Да-да, нет-нет, и гуляй, свободен! Не-е, блин, тоже разводят… Другана моего накололи. Зимовали тогда возле городка в лесах. Прямо до фига там нас набралось, все ездили в город тако-разно по магазинам, а пацаны телефончики друг другу рассылали. Эт самое, даже из Москвы туда горячие бабёнки подзаработать приезжали, но плату вперёд требовали. Наводку кидали: тако-разно, езжай, к горбольнице к десяти вечера, мол, тебя там на ступенях ждать буду. Ну, друган мой деньги перевёл одной. Приехал, знаешь, а её нет как нет. Кинула… И концов не найдёшь!
- Пацаны верно трындят: деньги наши нужны, а мы никому не нужны, - безрадостно заключил первый.
Иву сии разнотолки не задели, он жил бок о бок с этими мужиками, знал их, как облупленных, видел их достоинства и недостатки. Но светили ему другие звёзды. У Ивы в семье было принято уважать друг друга, к тому же, и мать, и отец - оба книгочеи. Он и сам любил, порой находя ослепительные истины. До дыр замучив в детстве сборник фантастики, Ива и сегодня верил полусерьёзному философу Роберту Шекли.
- В Похлёбке жизни, - откровенничал лукавый фантаст, - всякий овощ пригодится. Но для успеха следует перевоплощаться и временами вести себя иначе. Например, если ты жемчужно-белая луковичка, то ради разнообразия или для выживания становись-ка ярко-оранжевой морковью!
- …Я говорю о тех типах, - конкретизировал Шекли, - которые не дают тебе жить… Они должны так поступать, потому что они - морковь, а морковь именно такая и есть.
Ага, Ива соглашался с ироничным писателем «на все сто», что ребята именно такие, какие есть, их не поменять, но и ему самому вписаться в Похлёбку жизни необходимо! Давай-ка, солдатик, тяни военную лямку наравне со всеми и не возбухай особо. Но коли уж посчастливилось, то не теряйся! И слушать разную болтовню тоже не след!
С того дня Ива и Оля существовали в своём особом мире для двоих. Туда не долетали ни сплетни, ни завистливые толки, ни советы недалёких доброжелателей, ни пиратские наскоки неуёмного «флибустьера». Как-то устроилось: больничная рутина постоянно их сталкивала, они вели нескончаемую беседу взглядами и сообщениями в личке, ни до кого им не было дела.
- А знаете, Ивин, мне скоро съезжать с Маяковки, мама продаёт наши комнаты, соседи по коммуналке уже пакуются. Живу на чемоданах. А я не рада, мне трудно, невозможно думать, что больше никогда… что оборвётся нить… Мне порой кажется, прапрабабушка Антонина какой-то частью жива, пока семейное гнездо существует, пока стоит её ужасный буфет, набитый всякой всячиной… Старые вещи – будто проездной к ней. Мне кажется: вот она, рядом… Только руку протяни. Даже приснилось однажды, что мы встретились… Впрочем, неважно. В вазочке у меня до сих пор лежит изломанный браслет, серебряная скань, почернел весь, трогать страшно. Браслет бабушка сто лет тому назад привезла из Средней Азии. Я относила к ювелиру, он побоялся браться, тонкая работа. Боюсь, говорит: «Пережгу плетение, на ладан дышит». А вы, Ивин, видели когда-нибудь старинную узбекскую работу по серебру, когда, кажется, собрано из шелковинок, а не из проволоки…?
Да, друзья мои! Они разговаривали на «вы», это их как-то не напрягало, наоборот, казалось правильным, сглаживало острые углы, переносило назад в то время, когда трепетала вежливость, а не бестактно рулила пошлое хамство, круто замешанное на цинизме.
Ива нервно сглотнул и кивнул в знак того, что понимает, что тоже ценит семейную память и сочувствует Оле в её скорой потере. Тёмные омуты Олиных глаз затягивали, противиться искушению не осталось ни сил, ни желания.
Сам же он шёл на поправку семимильными шагами: от того ли, что нежданное счастье бурлило в нём, помогали ли процедуры и лекарства? Через несколько недель речь зашла о выписке из госпиталя и переводе на долечивание в санаторий. Санаторий не принадлежал к системе министерства обороны, но был заключен контракт: отдельный корпус отдали участникам СВО.
Назревало расставание.
Когда Ива разузнал даты, то поспешил поделиться новостью с Олей. Искренность её ответа ошеломила.
- Не представляю, что вы уедете, и мы больше не увидимся. Я так не смогу… не хочу! Я тоже поеду! Ой, но как же?.. У меня работа!
Вырвалось непрошенным, но произнесено. Маму бы шокировало, но прапрабабушка Антонина приняла бы и одобрила!
К чему Оле лукавить перед собой? Она действительно призывала этого русоголового богатыря с мальчишеским взглядом серых глаз. Того, кто в одну головокружительную минуту стал ей и родным, и нужным. Звала его, легко смущающегося, проникновенно и нежно любующимся ею, словно она – фарфоровая статуэтка и может разбиться. Или фея воздуха – дунь, развеется.
- Оля, правда? Вы правда хотите, чтобы… чтобы мы… Ну… вместе… чтобы мы не потерялись?
Он хотел сказать:
- Чтобы мы поженились! - но отчего-то испугался. Вдруг она в удивлении вскинет брови, высокомерно уронит, что он неправильно понял. Обидно засмеётся и уйдёт из его жизни, стуча каблучками по плиткам пола, как будто заколачивая гвозди в крышку гроба его неуместных надежд? Такого ему не вынести - он запросто умрёт на месте! Но Оля положила пальчики ему на сгиб локтя. И глупые мысли сей же миг отлетели, пришло упоение и восторг.
Любовь сияла ему навстречу, отметая, отгоняя наветы и завистливые тени.
Она заполнила собой вселенную и протягивала ему алую розу.
Вот что в ту ночь привиделось Иве.
10. Анатолий Петрович
- Ольга Олеговна, вот ты где! На вверенном тебе… вам рабочем месте обыскались, а она тут лясы точит с пациентами! Пойдём…те со мной.
Ожегши Иву недобрым взглядом, Анатолий Петрович возмущённой кометой полетел по коридору, захватив светящимся шлейфом раздражения провинившуюся медсестричку Ольгу.
Ива присвистнул, каков доктор! Выходит, нет дыма без огня?
Впервые по сердцу резанула ревнивая мыслишка: так ли всё ладно «в датском королевстве» его сумасшедшей влюблённости, не стоит ли простодушному солдатику малость попридержать коней? Их с Олей тихий мир, казалось, наглухо изолирован от наглой пошлости и бесцеремонности разных «огненно-рыжих морковин», от военной грязи и боли… Они пребывали в своём «жемчужно-белом луковичном раю», но стоило одной непрошенной мыслишке чуть приоткрыть двери их крепости, как немедленно в узкую щель вставило ногу сомнение.
Имеет ли он право?
Иные мысли сорняками прорастают в душе – попробуй, выведи! Даже если вырвешь их с корнем, они успели уронить семена для новых всходов… А закроешь ли на правду глаза, зажмёшь ли уши?
… Анатолий Петрович не считал себя донжуаном или ловеласом - просто легко увлекающимся.
А иначе и быть не могло! Разве талант и страстное увлечение - не вещи одного порядка, разве не их комбинацию выписывают рецептом Небесной амбулатории, чтобы Провизор жизни изготовил из этих компонентов судьбу Таланта?
Пальцы Анатолия Петровича, чувствительные и искусные, присущие ему тонкие токи интуиции, в моменты, когда ассистирующие ему с коротким непроизвольным всхлипом втягивали воздух то ли в ужасе от его смелости, то ли в восторге от его умения, неизменное самообладание и выдержка вкупе с блеском и виртуозностью операций – того вполне и с избытком хватило бы, чтобы любая околомедицинская особа женского пола, зачарованная и покорённая его талантом, фигурально говоря, готова была целовать эти руки в том экстазе, в каком лет двести тому назад экзальтированные дамы высшего света кидались на колени и лобызали волшебные персты гениального пианиста Ференца Листа.
Но природе и этого показалось мало: она напряглась и наделила Анатолия Петровича искусительным обаянием, каковое неизменно сопутствует успеху и триумфу.
Уверенный в себе до настырности (хотя можно ли представить себе неуверенного хирурга? Таковой окажется катастрофой для больного!), он по роду своей деятельности привык совмещать сугубо профессиональный медицинский жаргон с грубыми шуточками, церемонность и официальность - с развязностью, а неукоснительное соблюдение правил и ритуалов - с определённого рода бесчинством, правда, исключительно там, где это приветствовалось. Восходящее светило отечественной нейрохирургии немного походил на балованное дитя, привыкшее ко вседозволенности. Неудивительно, что лёгкие амурные победы лишь добавляли шарма и взвинчивали атмосферу в отделении.
Супруга Анатолия Петровича была дамой хладнокровной и весьма даже от мира сего. Кому, как ни ей, дочери знаменитого советского хирурга, знать о безумном напряжении всех сил, о выматывающей сосредоточенности, с которыми раньше отец, а теперь и муж проводили свои хрестоматийные операции: спасая пациентов, возвращая к нормальной жизни и восстанавливая изломанные судьбы. Сама Ида Равиковна тоже могла бы двинуть вперёд по нелёгкой медицинской стезе, но предпочла роль лоцмана, проводящего танцующий в волнах чайный клипер карьеры супруга через буруны подводных камней политики, выводя корабль семейного благополучия на спокойную воду и всегда предпочитая закрывать глаза, хоть и не на невинные, но весьма (с её точки зрения) оправданные неизбежные шалости. Неукоснительно следя только за одним: чтобы внешне выглядело, если и не благопристойно, то хотя бы вмещалось в рамки приличия. Пусть и боком. Вопрос о супружеских изменах домашнего идола допускался в семье исключительно в тоне милой шутки и салонного подтрунивания над извинительной слабостью гения.
Учитывая вышесказанное, нам ли осуждать Анатолия Петровича за его вспыхнувший охотничий азарт, когда в отделение на четверть ставки пришла студенточка, тонкая и звонкая, как гитарная струна, но неулыбчивая и сугубо официально державшаяся. Однако все его рискованные комплименты и залпы медицинского юмора отскакивали от Олиной брони, как стрелы от шкуры Немейского льва, точнее говоря, львицы. Возомнив себя Гераклом и желая непременно совершить сей славный подвиг, хоть вовсе не первый, как положено по легенде, Анатолий Петрович пошёл на приступ сердца «львицы», но чуть сам приступ не схлопотал, разбившись о её вежливое равнодушие. Полгода новоявленный Геракл пробовал всевозможные способы заполевать желанную добычу. Но вспомнил первоисточник и решил заманить «Немейскую львицу» в тёмную пещеру, чтобы одолеть её - как и положено по легенде – голыми руками. Отчаявшийся ловелас и полу-влюблённое светило, донельзя распалённый неуступчивостью и сопротивлением мелкой сошки, ничего из себя не представляющей, но задирающей нос (так он утешал себя), разработал коварный план соблазнения, желая сыграть на алчности и поманив престижем, сиречь - миражом законного брака. Для этого Анатолием Петровичем в присутствии первой сплетницы отделения была запущена «деза», дезинформация. Уж теперь-то «гитарная струна» отзовётся ответным звоном и сердечными вибрациями!
Хотя сплетня достигла ушей каждого в отделении, Оленька как и не слышала. Она так же отстранённо-мило отвечала на его начальственные подначивания и шутливые комплименты, продолжая в упор не видеть VIP-ухаживаний.
«Как ты посмела не поверить, как ты посмела не ответить, не догадаться, не заметить, что твоё счастье в руках у меня?!» Анатолий Петрович смутно припоминал, что в нежном детстве слышал нечто подобное по телевизору. Дома нынче тучи ходили хмуро, а Анатолий Петрович безосновательно сердился и раздражался сверх всякой приличной меры. Ида Равиковна снизошла до наведения справок и по доверенным каналам выяснила, что в конкретно данном случае её супруг невинен, аки агнец. Вот когда она действительно встревожилась…
Анатолий Петрович слыл любимцем Тюхе, богини удачи, введённой в широкий оборот обрушающими царства успехами Александра Македонского. Причём снисходительность сей богини он заработал честно, упорным трудом и талантом. Был скорее эгоцентричен, посему не сразу заметил перемены в «Немейской львице». Студентка Оля внезапно засветилась изнутри, засияла, как капля росы поутру, даже, кажется, не касалась подошвами туфелек плиток коридоров – летала. Сначала Анатолий Петрович обрадовался, что пущенный слух подействовал, но, проведя допрос с пристрастием той же Вали, узнал, что Ольга крутит амуры, да с кем! С его собственным пациентом, с армейским «кирзачом», или следует говорить – с «армейским берцем»?
С малой щепкой в костре войны! Да что она себе позволяет? Шуры-муры на рабочем месте?
Да он… да ей… где раки зимуют! Мало не покажется!
Ну погоди, вертихвостка на четверть ставки!
Распалённый праведным гневом, надёжа и опора российской нейрохирургии понесся по коридору в направлении четырнадцатой палаты и, надо же - сразу их и увидел.
Парочка замерла в магическом круге, погружённая в беседу и в сердца друг друга. Проходящие по коридору малозначащими тенями скользили мимо. А эти двое, взявшись за руки, высились живым и полнокровным воплощением Влюблённости, причём, кажется, не замечали вообще никого, даже его - начальника отделения!
Издав утробный рык на манер самого настоящего Немейского льва, Анатолий Петрович, не сдержавшись, уволок провинившуюся медсестричку Олю, если не в пещеру, так «на ковёр». И, видит бог, он желал бы совершенной иного воплощения идиомы…
-Что ты… вы себе позволяете? Как вы… ты могла?
Оля смотрела на него туманными очами, оставаясь где-то в ином измерении и иной действительности, не зажигаясь даже ответным гневом. Господи, как он хотел бы схватить её в охапку и… поцеловать? Задушить в объятьях, как Геракл своего Немейского льва? Размахнувшись, дать пощёчину? Сокрушить? Пожалуй, всё вместе.
- Простите, Анатолий Петрович, вы правы, я не должна была...
Ну вот, слава те! Она одумалась, наконец!
- Если хотите, подам заявление на увольнение.
Анатолий Петрович онемел – он ожидал чего угодно, но не подобного исхода! Как выпутываться из сложившегося положения? Нахмурившись, он принялся «лить воду», что – на первый раз - ладно, хорошо, что осознала и чтобы больше не повторялось, погорячились и будет…
Но Оля, которая увидела, что ей следует делать, песнь свою не прекращала и твердила о заявлении, о том, что не может после случившегося здесь работать, что перейдёт ещё куда-нибудь, младший медперсонал везде требуется… Зацепившись за эту мысль, огорошенный начальник отделения опять принял отечески-высокомерный тон и подчеркнул, что – да, младший медперсонал нужен и здесь, что его по головке не погладят, если он начнёт разбазаривать кадры.
В общем, столб плюющегося кипятка поднялся – и опал, скандал увял и осыпался лепестками-сожалениями, как отцветшая роза.
- Идите, Оля, и подумайте, хорошенько подумайте.
Так напутствовал Анатолий Петрович свою непутёвую пассию.
Она молча вышла, а он, обессиленный, рухнул в кресло и в первый раз задумался – чего же он в действительности хочет от неподатливой девчонки? Как он сейчас с изумлением выяснил, его отношение к ней давно переросло стадию обычной охоты за добычей. Пожалуй, это она, мерзавка, его заполевала (тут он саркастически фыркнул), говоря идиомами. Почти содрала шкуру и накинула себе на плечи… Если и вспоминать о мифах древней Греции, то скорее об Геракле и Омфале. Пожалуй, эдак получается вернее?
А может быть, права Ольга, заводя речь об увольнении, ведь в действительности Анатолий Петрович никогда о разрыве с женой и не думал. Естественно и определённо – нет! Какая безумная дичь даже предполагать подобное!
Оля хотела увидеться с Ивиным, но он ушёл в спортзал. Её смена кончалась. Скрепя сердце, она отложила важный разговор на потом, на тот самый «потом», который часто поворачивает твёрдо решённое вверх тормашками или отправляет через пень-колоду за семь верст киселя хлебать.
Ивин же качался в спортзале и тоже думал. Но мысли его в отличие от Олиных тянулись без радости. Она - что? Она девчонка, жизнь её текла гладко, как… как в монастыре, нет, не в прямом, конечно, смысле. Безусловно, были там и влюблённости, и друзья, но окружала Олю благополучная рутина «школа-вуз-работа». Она везла Олю как на перекладных, как вагон метро по кольцу. Никаких внештатных ситуаций, никаких серьёзных испытаний или бед, никакого экзестенциального выбора. Да, её отец волонтёрит с первого дня СВО, но, как Ива понял, бережёт своих девочек – ничего им особо не рассказывает, переживает сам в себе.
Что же он, Ива, может подарить Оле взамен её нескрываемо-восторженного чувства? Свою любовь, не менее безудержную и феерическую?
Это - да, так и есть. С этим полный порядок и точка.
Но что же пойдёт нагрузкой?
Расставание, тревога и бессонные ночи – это раз.
Редкие свидания – это два.
А если предположить, что Иве вообще не повезёт? Тогда как? Слёзы и вдовий наряд?
Разве честно с его стороны?
Ведь она обещает ему только радость.
Только уверенность, что он необходим, что его ждут и молятся за него.
Только надежду на то, что когда-нибудь наступит мир, и, как любят снимать операторы в кино, побегут они по лугу под грибным дождём, а радуга заиграет семицветием. И рядом - Ива видел как воочию – непременно будет дочка или сын, а лучше оба сразу!
Увидел - но тут же горько усмехнулся. Эх, солдатик, нашёл о чем думать посередь войны!
Соблазнительные картины достижимого семейного счастья искушали, но радужную оболочку сказки уже рвали в клочья взрывы, и в уши ввинчивался писк беспилотника – вот она, его реальность, ему не выскочить из неё. Реабилитация - и снова воевать, он сам так решил несколько лет назад.
Имеет ли он право сначала подарить любимой надежду на великое счастье, а затем безжалостной рукой утопить её в чёрном отчаянии и страхе?
В великих сомнениях пребывал Ива.
8. Егоза
Дом преображался: старые жильцы благородно и на весьма выгодных условиях переуступали наследственные пенаты новым хозяевам жизни. Немедленно принимавшимся тратить капиталы на одноимённый ремонт. Лишь к ночи в подъезде смолкал грохот отбойного молотка, утихало жужжание и визг циркулярок. А всепроникающий запах букета всевозможных строительных материалов, видимо, обосновался здесь навечно. Нет, бригады среднеазиатских ремонтников мусор за собой выносили, даже подъезд выметали, но с недавних пор ходить по лестнице Оле стало… некомфортно, особенно если смена в госпитале заканчивалась поздно. Вот и сегодня пришлось возвращаться по темноте, предварительно заскочив в сияющий аквариум продовольственного. Запасшись «вкусняшками», Оля цокала каблучками по тротуарной плитке, которой устлана вся Москва. Стараясь не угодить тоненькой шпилькой в щель между плитками, она не обращала внимания на прохожих.
Тверская плескала в очи бесконечные рекламы, текла огненной рекой, возрождая детское ожидание праздника. Хотелось стать частью развесёлой толпы и тоже мчать туда, где распахнуты двери и распростёрты объятия, где нарядные гости и возбуждённый гул преддверия и предвкушения, где нет места сомнениям и печалям…
Обольстительная Фата-Моргана витает над пятничной Москвой, обещая незабываемые выходные и немыслимые развлечения… при условии, что ты платёжеспособен. Разве она, царица мороков и миражей, пустит в свои владения неуместные и раздражающие бредни о какой-то войне? О крае, где тишину ночи прорезают отвратительные и пугающие вопли сирен, где пущенные снаряды роняют сердца жителей в желудок и рвут барабанные перепонки воздушными волнами, где угрожающе шипят реактивные установки и плюются залпами ракет, где падают обломки, и где побледневший человек, прежде чем обмякнуть от нахлынувшей дурноты, в недоумении пялится на фонтан крови, хлещущий оттуда, где, по идее, была кисть его руки…
Странные и путающие сокращения: ПВО и БПЛА, РО и КТО, назойливо жужжащие в СМИ, Фате-Моргане кажутся лишь заслуживающими пренебрежения и досадливой отмашки: «Да бросьте, где я, а где ваши ужастики?»
Оля спешила, ей хотелось столь немногого: добраться до тихой гавани бабушкиного дивана и, сбросив туфельки, рухнуть на него… Она свернула в тихий переулок, променяв сверкающий столичный «перпетум-мобиле» на мрак и прохладу переулочного захолустья, в котором даже видны звёзды, ранее стёртые ночным сиянием столицы. Темень навалилась Оле на плечи, придав всему какую-то враждебность. «Бегущая по переулку» ничего не замечала - по обычаю нынешних дней старательно выискивая что-то в телефоне.
Родной двор…
Внезапно грубые руки крепко ухватили припозднившуюся девушку, телефон упал на землю, а горло сдавило. Оля в отчаянии почувствовала, что крикнуть не выходит. Её потянули куда-то вбок, в темень, она сипела и отбивалась… Напавший злобно приговаривал на чужом языке: явно не русский…
Но тут дверь Олиного подъезда широко распахнулась, и в ярко освещённом проёме появились две женщины. Они всплеснули руками при виде дикой сцены во дворе и разноголосицей завопили! Чёрная фигура мигом отпустила свою жертву. И опять налево и направо в переулке безлюдно и мирно-спокойно, как будто ничего и не было.
Подобрав телефон, Оля на ватных ногах доковыляла до подъезда. Спасительницы оказались ей незнакомы, вероятно, кто-то из новых. Поблагодарив женщин и коротко ответив на непреложный град вопросов, отказавшись от добросердечного сопровождения до квартиры, Оля, шокированная до бесчувствия, взбежала по ступеням…
Дверь квартиры стояла распахнутой настежь – на пороге монументально утвердилась её соседка, дама со странной фамилией Егоза и прозвищем Егоза-третья. Вероятно, вопли на улице пробудили её любопытство и вывели на лестничную клетку.
- Ольга, там кого-то прирезали, что ли?
- Нет, Екатерина Андреевна, ничего подобного.
Егоза не трогалась с места, намереваясь выспросить всё до мельчайших деталей, прежде, чем позволить Оле войти.
- Нет, а орали-то чего?
Здесь она намётанным глазом заметила некоторый беспорядок в Олиной одежде и побледневшее лицо девушки – Егоза-третья милостиво отступила в сторону.
- На тебя, что ли, напали? Ничего не сделали?
Ясно, что историю скрыть не удастся, и Оля пошла по пути наименьшего сопротивления: минимум подробностей, голая суть.
- Нет, не видела, кто напал, новые жильцы спугнули урода. Всё отлично, Екатерина Андреевна. Не волнуйтесь.
- Ольга, ты так спокойно говоришь! Как не волноваться? Полон дом этих… строителей, заволнуешься тут! Пойдём на кухню, у меня ужин готов.
Ясно, что за ужин придётся расплачиваться бесконечными толками о происшествии и о мигрантах-среднеазиатах – коньке пожилой матроны.
- Спасибо большое, Екатерина Андреевна, я устала, простите, пойду прилягу, извините.
С большой неохотой матрона отпустила восвояси героиню завтрашних дворово-сенсационных сообщений. Скоро измученная девушка свернулась под стареньким пледом и зажмурилась, пыталась прогнать сумбур из головы, дрожа от запоздалого ужаса, захлестнувшего её грязной и мутной волной.
- Ольга, вот, принесла тебе чайку и пирожок, пекла сегодня. Сюда поставлю… Ну, отдыхай, отдыхай…
- И Егозе временами ничто человеческое не чуждо, - констатировала Оля, -
правда, минуты просветления наступают нечасто. Увы-увы.
Клан Егоз, как и Олина семья, испокон веку владел тремя комнатами квартиры. Когда произошла та воздушная авария, разбившая жизнь Антонине Денисовне, Егоза-первая явилась владеть всего лишь одной комнатой по праву жены штурмана, погибшего вместе с Олиным прапрадедушкой. Антонина Денисовна не возражала, она тогда вообще ни на что внимания не обращала. Чёрная от горя, жила за гранью понимания происходящего. Так и вышло, что энергичная Егоза-первая тихой сапой отхватила себе и двум сыновьям ещё одну комнату, затем и третью. Но на этом её аппетиты окоротили друзья Василия Станиславовича, погибшего Олиного прапрадедушки. Друзья цыкнули на распоясавшуюся Егозу и указали той истинное место. Отсюда и пошла вялотекущая вендетта, завещанная Егозой-первой своему старшему сыну Андрею, Егозе-второму, а уж тот не мог не вдохновить на «квартирные подвиги» свою единственную дочь Екатерину, «третью» ныне. Странные отношения двух квартирных кланов вполне вкладывались в многократно описанные в классической русской литературе рамки преданности-ненависти ключницы к её барыне. Как бы Егоза-первая не желала заполучить в своё владение все пять комнат, она относилась к «барыньке» Антонине весьма подобострастно и предупредительно, помогая в бытовых затруднениях. Одновременно, самым пошлым образом, перемывая с подругами «белые косточки». Сплетничать с соседками у Егозы-первой не выходило – все они были или дворянского происхождения, как Олина прапрабабушка, или жёны больших начальников – им знаться с Егозами вовсе не к лицу, не правда ли? Тогда Егоза отводила душу с их домработницами. К примеру, обсасывая детали похода на праздничную демонстрацию Полины, единственной дочери Антонины. Сладко жмурясь, Егоза лила яд, доверительно сообщая внимавшей ей Фросе, что:
- Барынька наша, интеллигенция босоногая, дочке кожаных туфель купить не может… Вчера на демонстрацию отправила Полинку в парусиновых, только зубным порошком верх забелила! И что, дождь как из ведра, порошок смыло, а туфли на ногах – смотреть не на что! Полинка домой прибегает, вся мокрая, и ревёт, стыдоба какая…
В семидесятые годы прошлого века обе престарелые соседки по коммунальной квартире пускали жильцов, обе скоротали свой век вместе, да и умерли в один год, хоть Егоза-первая была на пятнадцать лет моложе Олиной прапрабабушки. Второе поколение хозяев квартиры оставались на тех же позициях… Третьему и четвёртому предстояло расстаться, не решив давнишний спор и уступив желанный приз – всю квартиру – пришлому «варягу».
Теперь, когда им предстояло разъехаться навсегда, Монтеки Тверского-Ямского внезапно воспылали любовью и приязнью к Капулетти: грядущее расставание уничтожило все преграды и причины споров. Отчего и чай, и родственное сочувствие Егозы-третьей. Поев, Оля немного воспрянула телом, но душу саднило. Хотелось побежать и спрятать голову в добрых объятиях. Ей не терпелось позвонить Иве, но она боялась, что он выкинет какой-нибудь номер, например, очертя голову помчится к ней через ночь, наплевав на правила госпитальных полков - что для него чревато.
Пугать маму? Три часа слушать излияния: как та перепугалась? И зачем Оле эта дурацкая работа, отчего дочь не поступила в театральный, была бы на выездных гастролях подальше от Москвы, заполонённой ордами современных «чингисханов»? Ну как сегодняшней Оле выдержать мамину экспрессивную заботу?
Потому, прикинув все «за и против», Оля решила никого требованием утешения не беспокоить, что она, ребёнок? Сама справится.
Наутро Егоза-третья ещё пребывала в ипостаси «доброй тёти». Справилась, как Оля себя чувствует, пригласила позавтракать и, между глотками чая, поинтересовалась, как та теперь будет возвращаться домой вечерами.
- А вдруг караулят именно тебя, а не первую попавшуюся дурочку, которая бродит ночами в одиночку? Ты подумала, что тебе делать? Ну, к примеру, я могу тебя у дома встречать, когда ты дежуришь, но я скоро выезжаю отсюда, мои купили мне однокомнатную… А ты как? Твоя мать продала ваши комнаты или выжидает, пока её дочку не раздерут на части?
В этом все Егозы, вся их старинная вражда…
Оля не к месту вспомнила, что давным-давно Екатерина Андреевна украдкой подсыпала соль в её суп и с невинным видом наблюдала, как изумлённая Оля плевалась от пересола, недоумевая, как её угораздило посолить дважды. Улыбнувшись воспоминанию о столь детской шалости столь солидной тёти, Оля ответила, что не очень в курсе, но переговоры ведутся.
Когда Егоза-третья ушла на рынок, Оля погрузилась в раздумья. Что ей делать? Хочешь - не хочешь, а звонить придётся. Но мама позвонила сама.
- Оля, солнышко, как дела? Ты дома? Никуда не уходишь? А я к тебе с отличными новостями – мы договорились! Комнаты продаём по моей цене! Сделку оформляем, тебе ищу квартиру, я везде позвонила, мне посоветовали, в каком районе брать. Сделки пройдут так, чтобы мы тебя перевезли и успели продать мебель… Сегодня первые покупатели придут смотреть буфет.
Оля еле успевала за галопом маминых смыслов, но последнее известие её добило.
- Ты продаёшь бабушкин буфет?
- А как ты себе представляла, чтобы мы его сохранили? Он не влезет ни в одну квартиру – только в дом, да и то, если найдётся любитель старины… Кажется, удалось. Когда приедут к тебе, ты им покажи. Цены я сообщила, не заморачивайся, ты у меня непрактичная, просто проследи, чтобы всё вышло «ок»! Ладно, целую, имена и телефоны для связи вышлю эсэмэской.
У Оли закружилась голова от маминой энергии. Вот странности, ничего нового, сто раз оговорено, но подходит срок, наступает предел, за которым начнётся совершенно новая жизнь, и тебе становится страшно не по себе. Хочется задержаться на краю, умолять, чтобы оставалось по-прежнему! А действительность стегает тебя кнутом неотвратимости – и ты с воплем шагаешь в пропасть перемен.
- Да что я так расстроилась? Всем будет легче: родителям, они отложат на старость, мне, я избавлюсь от приставучих Егоз. Правда, бабушкины вещи… Но кое-что я не отдам, не отдам и всё! Моё! Альбомы и столовые приборы, журнальный столик, ковёр и, ясное дело, чернильный прибор с лягушечкой.
Телефон зазвонил опять.
- Ольгушечка, я главного тебе не сказала – мы с папой хотим, чтобы ты бросила подработку – у тебя ординатура на носу, с продажи мы выделим тебе достаточно, чтобы ты училась и не отвлекалась. И не благодари, мы с отцом так решили! Ну все, чмоки-чмоки!
И мама дала отбой, зная своё чадо и правильно предвкушая первый шквал возмущения и отрицания, прежде, чем справедливость восторжествует, и чадушко скажет за заботу спасибо.
Но Оля задумчиво застыла: деньги - не ответ ли на все вопросы, не решение ли всех её проблем? Если честно, она совсем вымоталась от своей сумбурно-суматошной жизни. Какая роскошь - спокойно поучиться, не выкраивая от ночных дежурств часы на зубрёжку! И Ивин… Каникулы, а в понедельник она подаст заявление на увольнение и сделает по-своему! Как раз будет время разобраться.
В общем, ситуация складывается как нельзя лучше.
11. Санаторий
Ночью пришёл Приказ.
- Калуга, не ворчать, есть Приказ - делаем!
-- Ты же сам меня учил: не палить по дрону, не обнаруживаться, чтобы ещё с десяток не налетело и не накидало… Ты вещал: автомат исключительно на случай ДРГ и прорыва. Чего же вдруг?
- Чего, чего… Отодвигаемся как можно дальше от «блинчика» и сбиваем. Что сможем, то и наше. Отработаем все вместе, как ПВО.
Ива старательно внушал азы выживания не сильно-то обстрелянному подкреплению:
- Не пытайся в прицел дрон взять. Бери чуть выше и правее, как бы перед «птичкой». Пуля летит дугой, точно в него прицелишься, промажешь. Дрон, он мчит быстро. А если чуть вперёд и выше возьмёшь, то можно если и не сбить, то планер повредить, посечь крылья или как его покоцать. Он, может, и не грохнется, но с курса собьётся, цель потеряет или вообще не долетит. Расходимся, кучно не стоим. Помните: опережение на несколько корпусов.
Разошлись и окопались.
Работаем.
И стаи полетели!
Почти трое суток укропы равняли наши позиции с землёй: пытались избавиться от русских заслонов на пути БПЛА.
Ива подумал, что, пожалуй, за все три года подобного не видел: «птички» тарахтели через них десятками, вроде бы даже и не обращая внимания на автоматную стрельбу. Кому-то повезло сбить, дрон взорвался в воздухе, на землю с широким разбросом полетели части. Следом уже свистела другая «птичка»… и ещё… По бокам подключились смежники. Ива не к месту вспомнил поразивший его в детстве диалог царя Ксеркса и хладнокровно-лаконичного спартанца Леонида, закрывшего перед кичливым персом Фермопильское ущелье.
- Наши стрелы затмят свет солнца!
- Тогда мы будем сражаться во тьме.
Да, сегодня вражеские «стрелы» тучей покрывают небо, похоже, НАТО целиком трудится на ВСУ, клепает бесконечную беспилотную армаду.
- А нам, - думает Ива, - как в древности Леониду и его трёмстам спартанцам, остаётся одно – заградить им путь.
- Опять, в который бессчётный раз, жадные народы пошли на Русь, - раз молвил печально отец, когда Ива после санатория навещал стариков. – Но ты помни слова Суворова: «Тщетно двинется на Россию вся Европа: она найдёт там Фермопилы, Леонида и свой гроб».
Хорошо бы так, но воюем пятый год, а напор врага не только не ослабевает, а и увеличивается. Бесконечная стая, что проносится над заслоном, куда она летит? В какую цель будет бить? По российским АЗС, или по нефтеперерабатывающим комплексам, по атомным станциям, или по русским гражданским автобусам с детьми, едущим в летние лагеря?
С нечисти станется, целься точнее, Ива!
Иве кажется, что горох выстрелов сыплется из всех уголков вселенной. Если не его ребята подранят «птиц», то смежники или соседи смежников, но до цели долетят немногие, а там уж – помогай Бог. В перерывах между очередями Ива отрывисто шепчет слова молитвы.
А если их путь на Москву, к Оле?
Бей, Ива!
Бог Хранит.
Оля… Странная штука память: не нужно и доли секунды, чтобы пережить заново. Какой-то портал распахивается в тебе, и ты уже не здесь и не сейчас.
А там и тогда.
И Иву отшвырнуло на год назад.
… Он сидит на застеленной кровати в номере старенького корпуса подмосковного санатория. Что, солдатик, не плещется рядом тёплое море? Не скрипит горячая галька под ступнёй? Не орут заполошные чайки? Зато большой бассейн, физиокабинеты и нарядная столовая здесь весьма и весьма на уровне, к тому же есть парк и тренажёрка. Отдыхай, лови момент! Ива сидит и старается из всех сил забыть прощание в госпитале, когда он, запинаясь, спросил:
- Можно, буду звонить?
И услышал в ответ сдержанное:
- А зачем?
В ту неделю они почти не виделись, хотя приближалась разлука… Но Оля погрузилась в бесконечные хлопоты. Раз она уронила на бегу, что мама продала квартиру, а она присматривает за продажей какого-то буфета. Иве стало горько, что буфет перевесил по значимости их расставание, но утешался: так будет лучше, он же решил не портить Оле жизнь собственной неясной будущностью, и зачем блестящему врачу-патологоанатому обычный вояка? Ладно бы, был он офицером… Единственное, за что корил себя Ива, не смог он подобрать правильных и ясных доводов, неопровержимо доказывающих, что они не пара, и он только на то и способен, как испортить её блестящую медицинскую карьеру. Втайне Ива надеялся, что Оля не сразу сдастся на его убеждения. И потом, в полку, ему отрадно будет вспоминать, как она не хотела его оставлять, плакала, но в конце концов нехотя сдалась под напором его аргументов!
В действительности же Оля молча Иву выслушала, потемнела в лице и, извинившись, резво убежала продавать этот треклятый буфет. С тех пор виделись они редко, а перезванивались и того реже. Ива оформлялся в санаторий, а Оля… произнесла своё сакраментальное: «А зачем?».
Что же ты, солдатик, ведь сам решил, сам, своей волей разорвал горячую нить, которая шла из твоего сердца в сердечко Оли.
Ты же прав! Так отчего августовское синее небо кажется тебе с овчинку?
Вошёл Седой, сосед по комнате, и завёл восторженную речь о местных красотах и красотках.
- Такие кадры отдыхают, закачаешься! И танцы, вот уж повезло, так реально повезло! Оторвусь по полной, гуляй, равнина!
- Смотри, чтобы тебе кое-чего не оторвали, - досадливо отмахнулся Ива.
Но Седой, весь в эйфории, кажется, не расслышал и позвал на обед. Кормили вполне себе прилично, пусть и маловато для растущего дитяти тридцати с лишним лет. Придётся запасаться прокормом в местном сельпо. Весь вечер Ива лежал на кровати, без мыслей, без сна. Безрадостно тикали часы в коридоре, на улице кто-то весело разговаривал, слышался женский смех.
- Наверное, Седой старается? Пусть его. Не он же оторвал от себя самое дорогое, не он разодрал душу напополам…
Утро пролетело в хлопотах и беготне по врачам и кабинетам, но вечер жёстко придавил сумраком и безнадёгой. Ива даже хотел набрать заветный номер, но… вспомнилось: «А зачем?». И он отложил телефон.
На третий день он совсем сник от тоски, поэтому решил выписаться и уехать бедовать к родителям. Что здесь, что там - одно мучение. Ива поднялся с пролёжанной за три дня койки и пошёл к административному зданию, разузнать, можно ли.
В аллее он решил, что спятил, что бредит: в тонкой девичьей фигурке впереди ему почудилась Оля! Непроизвольно он ускорил шаг, догоняя… Её тёмные и душистые волосы, тяжёлым узлом лежащие на хрупкой длинной шее, её стремительные движения…
- Оля, - тихо позвал он. И тут же решил, что точно сошёл с ума, потому что девушка обернулась – и это была она.
- О, Ивин! Ты тоже здесь отдыхаешь? - вежливо-равнодушно, не сбавляя темпа, кинула она через плечо. - Вообще, здесь как?
- Ты…? Я имею в виду, ты что здесь делаешь? Нет, не то. Ты ко мне приехала, да?
- Ивин, расслабься, вышло не нарочно, родители подарили мне путёвку. Ты не при делах, дыши спокойно.
И она прибавила шагу, оставив его, поражённого услышанным в самое сердце.
На ужине Ива вывернул шею: где столик Оли? Он настолько сильно старался, что Седой, с ленивым интересом наблюдавший за выкрутасами соседа, заботливо заметил, что так можно и миозит заработать.
- Ты новенькую высматриваешь? Не ту?
Он дёрнул подбородком, как бы указывая – и, конечно, это вошла Оля.
- Ничего себе, качественный кадр пропадает. Заняться, что ли?
Ива чуть не убил этого пошляка на месте, но Седой был далеко не дурак и лишь поддразнивал, изогнув губы в ироничной усмешке: ага, спящий проснулся наконец!
- Заметь, она на тебя ноль вниманья, видимо, не ты герой её романа, а кто же у нас герой, ну-ка посмотрим…
Но Оля ни с кем не флиртовала, весело болтала с соседками по столу, затем они отправились в кинозал. Ива тоже поспешил туда, но свет потушили, и он шлёпнулся на первое свободное место у прохода. О чём фильм, так и не разобрал, но, когда зажегся свет, то Оли он не увидел – вероятно, ускользнула через другую дверь.
Дальше следовали двое суток чистого мучения, когда Оля Иву в упор не замечала, его смс-обращения игнорировала, от него убегала и вообще всем своим видом как бы заявляла:
- Я тебя не знаю и знать не хочу.
Седой вовсю веселился над Ивиными страданиями, а сам ходил на свидания «до зари» с одной «пр-р-релестной донной». Пустые вечера Иву особенно угнетали. Измучившись вконец, он написал Оле сообщение, безо всякой надежды назначив ей встречу на скамейке в парке.
Самое поразительное, что Оля… пришла!
Безусловно, она, как водится у слабого пола, опоздала, заставив Иву сгрызть ногти примерно до локтя, но через полчаса бесплодного сидения на скамейке, когда в горьком отчаянии он поднялся, чтобы пойти и утопиться, ну… хоть в бассейне, Оля материализовалась на повороте дорожки и подплыла к Иве.
- Что за срочный вызов? Кому-то плохо?
- Мне плохо, мне! Оля, я так больше не могу! Что ты со мной делаешь, зачем ты приехала сюда? Изводить меня? Наказывать? Я же люблю тебя и не могу видеть, как ты меня игнорируешь…
Он осёкся.
Она улыбалась, да так сладко, так радостно, как мать улыбается своему непутёвому малышу, произносящему первые слова… До него дошёл весь тайный смысл происходящего, и он зашёлся восторгом.
- Ты нарочно? Нарочно меня игнорировала и изводила? Чтобы я… чтобы понял и…
- И не нёс ерунды, да. Зачем ты страшишься просто быть? Разве ты не любишь меня?
- Оля, я… больше жизни, Оля … так сильно!
- Так зачем же бежать? У нас есть время, пусть немного, но оно наше, Ивин! Хочешь, расскажу тебе кое-что о любви?
И она поведала ему об Антонине Денисовне и Василии Станиславовиче и продемонстрировала привезённую с собой старую, истрёпанную тетрадку, в которой выцветшими синими чернилами когда-то записали потрясающую историю упоительной радости и оглушающего горя, одиночества и верности. О том, что сохраняется в генах и передаётся от поколения к поколению, а сейчас доверено и им: Оле и Ивину.
Будь счастлив, если тебе ниспослано, а что потом - не в нашей власти.
Дальнейшее утонуло в сиянии счастливых дней примирения. Как-то раз, сидя на той же скамейке липовой аллеи, они заговорили о детстве.
- Можешь одним словом назвать самое важное из детства?
- Океан… Я видел его давно, но он со мной, знаешь, огромный, могучий, вечный. Первое, что помню: стальная гладь до самого горизонта, холодно, промозгло, а я совсем маленький, в таком толстом пальтишке. И чайки орут… Тут мама ахает. Я смотрю, вода вспучивается, и из неё чёрный корпус вверх лезет – это папа возвращается. Так и запомнил!
- А моё слово - Театр. Самое яркое… Сижу за кулисой, бедная героиня по ходу пьесы умоляет других, плачет, старается, в общем. А артисты на сцене к залу спиной повернулись и хохочут – она люто слова перепутала! Такое отмочила, хоть стой, хоть падай!
- А ещё - Храм, отец меня водил с собой на службу. Я стою, не шевелюсь, а внутри мурашки поднимаются, выше, выше, прямо весь в мурашках… Еле дотянул до конца службы.
- А ты с другими мальчишками играл?
- А то! Служба окончится – ноги в руки – и айда! Только меня и видели! Я вообще хулиганил, на меня часто жаловались. Набедокурю чего-нибудь, а мне родители: «Иди сюда, голубчик, пожалуй, книжку читать!» Знаешь, сколько я их таким образом прочёл? Кучу! Потом понравилось. Честно скажу, если бы не читал, не знаю, как бы сейчас выдержал. Я иду, а в голове строка бьётся, даже легче становится. Но, главное – скажу тебе, на войне все прозревают и приходят к Отцу.
Ива послал мяч, но Оля подачу не приняла, серьёзное ей казалось не ко времени. Она щебетала на своей волне.
- А мы с папой тоже в походы ходили, палатку ставили, костёр жгли, одноклассников брали. Папа любит картошку печь и меня научил, как правильно, чтобы она не подгорела. Ты умеешь?
- Не горелая? Она же в костре? Всегда с одного боку до углей обгорает. Мы не раз пекли на выходе, всегда горелая!
- Это если без ведра. А мы жестяное ведёрко с собой брали и в нём пекли. Сначала картошку в ведро закладывают, затыкают свежей травой, понимаешь? – и переворачивают кверху дном: травой на угли и углями же засыпают доверху. Конечно, печётся дольше, но как вкусно! Картошка пройдётся травяным запахом, а сама чистая и рассыпчатая. Хочешь, в роще попробуем запечь?
Карие Олины очи искрились лукавством и озорством, порывисто Ива обнял её.
- Тогда нам с тобой одно место припекут за костёр!
- Э-ээ! А говорил – хулиган…
- Так то раньше. А теперь кто у нас маленькая хулиганка?
В другой раз Оля осторожно затронула недавнее, трепещущее и больное. Вот и начался тот разговор, которого Ива страшился.
- Тебя мобилизовали или…? Как ты оказался там?
Ива старательно подбирал слова. Хоть бы она поняла, хоть бы!
- Понимаешь, когда в «Бауманке» учился, думал: моё ли? У нас в семье все военные: и прадед, и дед мой по отцу, и отец служил, пока не принял сан. Он хотел, чтобы и я тоже в семинарию, но каждый идёт своим путём, куда Бог ведёт. Правда, отец считает, я блуждаю вокруг да около, а нужно просто обратиться напрямую: «Отче наш…».
Дед мой - ты бы его видела! - вся грудь в орденах, участник всех «конфликтов», как тогда называлось, все горячие точки прошёл. Он много рассказывал, чего бы и не следовало, может… Я в школе математику любил, сам подготовился и сразу поступил. Учиться - учился, но чем дальше, тем как-то скучнее становилось. Отец страшно не хотел, чтобы я в «военку» пошёл, костьми лёг. Сегодня думаю: не надо было уступать, был бы офицером, командовал бы штурмовой ротой… У меня ребята дольше бы жили… Эх, «бы да кабы»!
Лицо у Ивы осунулось, затвердело, заходили желваки.
Но Оля твёрдо вознамерилась выпытать до донышка.
- А работал ты где, ну, до того? В Москве?
Ива глубоко вздохнул, потряс головой, отходя от тяжких мыслей, и очертя голову ринулся в нелёгкие признания.
- Ага. Я на пятом курсе, знаешь, это… ну, мы с Ленкой…
- Тэ-эк… Договаривай… Что вы с Ленкой? Поженились, что ли? Вот оно что…
- Оль, ты не злись, это же когда было? Да и несерьёзно, во всяком случае, с её стороны. Она рассчитывала - я в науке карьеру сделаю, ведь меня при кафедре уговаривали оставаться. Но мне иного хотелось. Сколько скандалов она тогда закатила… Я как чумной ходил. Потом смирилась. Дошло до неё, что криками мужика не переломить, даже ругаться вроде как перестала… Ладно, проехали.
Ива сидел, сгорбившись, широко расставив ноги; казалось, он рассказывает своим большим рукам, сжатым в замок так, что костяшки пальцев побелели. Голос его звучал глухо и тускло.
- Я тогда в одной большой компании устроился. Главное, как обещали: перспектива роста и не на одном месте. Начал часто ездить по командировкам - интересно было. Мы медицинское оборудование поставляли по всей России и по ближнему зарубежью. Ну ладно. Тут подкатывает новогодний корпоратив. Все - семьями, и я тоже. Шикарно погуляли, Ленка отжигала, я в неё заново влюбился, дурак… Думал, успокоилась, всё пойдёт по-новому. Оно и пошло, да не у нас. Ага. Раз возвращаюсь из командировки – а дома тишина… И записка на столе, что она от меня к моему боссу ушла. К начальнику отдела. Я на него не в обиде, он нормальный мужик, не его вина, что она его окрутила… Оно понятно, тяжело пришлось, но я справился. Скоро его перебросили на начальника филиала, и они уехали. В общем, как-то утряслось. Сначала я переживал… очень… что же, отболело. Много работал, ездил, а тут - СВО. И я ушёл, не мог иначе, никак не мог, понимаешь? Заходил, как все, сперва штурмовиком, «учебка» мотострелковая и «вагнеров», штурмовой, в общем.
Ива заговорил глухо, монотонно, почти бессвязно, зажимая в себе рвущуюся наружу боль отчаянного бессилия.
- Было что было. Исполняли приказ… вышла дорога в один конец… из всех наших - я да Мэн… Он в рацию стучал, мол, я «триста», теку. А они в ответ: «Закрепляйся»… даже откат не дали…
Оля видела: Ива завёлся, горечь и потери говорили за него.
- Повидал, да. Знаешь, как приходит пополнение, как ребята не доживают, как и смерти считать бросаешь? Как нечисть над головой летает и не может тебя найти? А ты её видишь и молишься Отцу…
Он неожиданно утих.
- Вот тебе моя история, по чесноку… Что скажешь, Оля, а? Нужен я тебе такой?
Ожидая реакции, он мрачно пялился вниз, изучал трещины в асфальте, боясь поднять голову и прочесть в любимом лице холод отчуждения. Когда же, обеспокоенный долгим молчанием, всё же взглянул на неё, то увидел лишь глубокое сострадание и нежность.
- Ну да, - рассуждала про себя Оля, - он же не вчера родился, у каждого есть своя история, а у него, воевавшего, раненого и скоро отбывающего в полк, наболело столько! Он весь - комок боли.
- А тебе там страшно? – не могла не спросить она полушёпотом, признавая что есть темы, где и ангелу боязно ступить, чтобы не потревожить, не задеть душу…
- Честно? Да, страшно, но это преступление. Бояться - преступление. Зажимаешь себя в кулак… Скручиваешь в бараний рог. И поверь, под артобстрелом легко научиться молиться. Знаешь, как у меня? Я бежал в каком-то немыслимом кураже, упивался боем, но тут они, их ДРГ на нас наскочило. Я упал за бетонный блок, а пули свистят, свистят, вонзаются в бетон, вышибают мелкие осколки… И я чётко осознаю, что в сей момент могут убить, что меня больше не будет! Понимаешь – ни-ког-да! И накатил дикий ужас, прямо чёрная паника, дыханье перемкнуло. Тогда через силу я зашептал, прямо каждое слово выдавливал: «Отче наш…». Сразу у сердца потеплело, я как ожил, прочувствовал каждое неистовое слово, прямо кожей ощутил: Отец со мной! Понимаешь? Мы тогда отбились, а я… Я прозрел. Так бывает на войне. Спроси, тебе каждый скажет. Понимаешь?
Ива повторял: «Понимаешь?» в старании убедить её, перетянуть на свою сторону в самом главном вопросе.
- Некоторые вещи невозможно описать или объяснить, но ты отчётливо чувствуешь разницу между… Как сказать? Физическим и духовным. То, что ты можешь просчитать, обдумать, спланировать: силы, маршрут, цена ошибки, нагрузки, опасности, физические законы, наконец, – не всегда прямолинейно срабатывает. Как объяснить… Если судить по тому, что мы прошли, что сделали, куда заходили или выходили, какие штуки проделывали, какие многоходовки сложные, – нас никого, понимаешь, никого не должно оставаться в живых, мы должны бы все погибнуть, потому что выполняли абсолютно невыполнимое с физической точки зрения! Но мы же - мы живые! И всё благодаря духовному… Я это хорошо понимаю, объясняю плохо… О других расскажу.
Оля заворожённо смотрела на него, округлив рот буквой «О».
Нежданная лёгкость подхватила Иву: подпрыгни – воздушным шариком завис бы над землёй, солдатик! Скажи ему кто - не поверил бы, что обстрелянный и тёртый калач способен на такие эмоции. Всё равно что… всё равно как если бы на его потрёпанном «калаше», прошедшем с ним и Крым, и рым, выросли бы незабудки! После объяснений с Олей его как отпустило. В сей вечерний час Война на время спряталась, отступила за горизонт их мыслей, показалась Иве нереально далёкой.
Но в глубине души он знал: эта нечисть так просто не отпускает, она притаилась, выжидая, чтобы схватиться с ним, разом навалившись на усталые плечи солдатика и ломать, ломать, пока не выдохнется один из них. Дай Бог, чтобы первой сдалась она, Война.
Теперь Ива делился с Олей без утайки. О сражениях, в которых побывал, о танковой «пятьдесят девятке», об участке Невское -Терны, где его и ранило. Оля слушала, прижавшись к нему, стараясь принять на себя его боль, а Ива думал, что же хорошего совершил он в своей нескладной жизни, что Бог вознаградил его Олей? И на них опускалась та приятная истома конца лета, когда воздух звенит довольством и покоем, когда стрекочут кузнечики, а вокруг астр вьются бесчисленные пчёлы и похожие на ос мухи, когда прозрачно-синие небеса чаруют завершающими аккордами лета, а лёгкие облачка плывут, как на картинке в детской книжке.
Август принял влюблённых в свои объятия. Как и прежде в госпитале, заколдованный круг защищал их от неизбежной и неистребимой пошлости, от сплетен и пересуд, от больших и малых бед. А они только и ждут, чтобы сбиться в банду и напасть из-за угла.
Влюблённые незаметно уехали в Москву и провели выходные в Олиной комнате. Откуда ещё не вынесли тот пресловутый буфет, который Ива заочно столь ненавидел и к которому ревновал. Буфет оказался что надо: весь в архитектурных излишествах и резной. Тёмной импозантной тучей он стоял у стены и благосклонно наблюдал, как Ива и Оля любили друг друга. Любили страстно, нежно, никого и ничего не боясь. Оле казалось, что мир затаил дыхание, а вращение Земли остановилось, когда слепящий шар разорвался и блаженство затопило их, подарив бессмертие.
- Оля, Оля, ты… Я…
- Нет, нет, сейчас и навсегда – только мы! Мы вместе, мы вдвоём!
Им казалось, будущего не существует, а есть одно настоящее. Они, их любовь и счастье, что каждый дарит другому.
Дни текли за днями, и однажды начался обратный отсчёт – приближался конец санаторного лечения. Из-за синих вершин дальнего леса, на манер страшного всадника-рыцаря из гоголевских страшилок близь Диканьки, во весь свой исполинский рост поднялся вопрос: что же дальше? А из него, как стрелы из многочисленных луков тёмного воинства, летели и вонзались в сердце следующие, требующие непременного и немедленного ответа.
Как совместить неожиданную, неуместную и несвоевременную с точки зрения расчётливого и практичного современного человека любовь и Олины профессиональные планы?
Как Иве уважить родителей и не обидеть Олю? Они ждут, переживают. В его приезд они справедливо хотят владеть сыном безраздельно и безусловно обидятся, если им придётся делить его с незнакомой девушкой.
Поехать ему одному? Но как им можно расстаться? Никак невозможно.
А Олины родители? Времени на то, чтобы позже поехать и познакомиться, у Ивы не оставалось.
Отложить знакомство с родителями до следующего раза, до того момента, когда Ива прибудет в ветеранский или иной отпуск, - да можно ли?
А дадут ли другой отпуск или уведут его военные дороги туда, не знаю куда?
Все вопросы имели под собой единое основание – как им пожениться? Потому что это не обсуждается, потому что это аксиома.
Они сходили в ЗАГС и узнали, что можно оформить за один день. Но как быть со свадьбой, с тем широким и разгульным торжеством, с венчанием, застольем, гостями и подарками - с тем, чего пожелают родители?
Никак не успеть.
Что же делать?
12. Олеся
Девочка была крохотная, настоящая Дюймовочка - про таких говорят: «от горшка два вершка». От шока и ужаса она обмякла и казалась неживой. Глазёнки её уставились куда-то в пространство, ручки безвольно повисли. Когда злая тётя громко велела ей раздеваться и даже нетерпеливо сдёрнула с неё кофточку, Олеся и не думала шевельнуться, не издала ни звука. Тогда тётка, тормоша ребёнка грубо, как тряпичную куклу, сама содрала с неё одежду до трусиков, отбросила в общую кучу и хотела ткнуть в Олесю шприцом. Но тут раздался дикий визг, рядом началась страшная возня: какая-то большая девочка истошно, безумно страшно кричала, вырываясь из рук здоровенного дядьки в военной форме. На миг внимание всех в ярко освещённой палатке, где нестерпимо воняло больницей, переключилось на неё. Злая тётка кинулась туда, срывая на бегу колпачок с иглы шприца. Вот тогда Олеся, голенькая, как была, быстро-быстро соскочила на пол и кинулась за полог…
Сумерки сгущались, на территории бывшей больницы гуляли чёрные тени от шевелящихся под ветром старых тополей.
Куда теперь? Прятаться! Это она умела. В «пряталках» ни Славик, ни большие девочки на улице никогда не могли с ней сравняться. Сколько раз такое бывало: её ищут, вроде везде заглянули, а она выскакивает чёртиком из коробочки…
- Туки-туки, это я, Олеся!
Бесшумно ступая босыми ножками, она завернула за ещё сохранившуюся засохшую листву высоких и кудрявых кустов снежноягодника, длинными рядами окаймлявших старую асфальтовую дорожку, растворилась под ними и незаметной тенью понеслась к воротам.
Туки-туки…
Но там стояло много военных дядей с автоматами. Как же ей выйти отсюда и побежать домой? Недалеко ревели моторы машин. Требовательные гудки… Военные дяди дружно кинулись распахивать половинки ворот из облупившихся железных прутьев. Олеся затаила дыхание, не ощущая голеньким тельцем ни холодного осеннего ветра, ни даже страха. Её подгоняло одно желание - уйти, убежать из этого злого места, где страшные и грубые дядьки и тётки что-то делали с другими детками. Она ведь слышала, как жалобно и беспомощно заплакал Славик, на вскрике захлебнулся и замолк. Тогда у Олеси отчего-то ещё плохо видели глазки, и она не могла шевельнуться, но от визга Славика вся вдруг как проснулась. Она откуда-то угадала: не показать, вести себя тихо и послушно, тогда она сумеет убежать. А когда началась суета, чутьё загнанного зверёныша подсказало: на неё не глядят, можно! И она ускользнула, ушла, только пока недалеко. Олеся нарочно ничего не придумывала, а выходило, как будто кто-то настойчиво подсказывал ей, что делать.
А в распахнутые створки уже вползали огромные зелёные машины: одна, другая…
Фары их ослепили людей у ворот - всех, но не низенькую Олесю. Она рванула вперёд и, сливаясь с тенями, бесшумно просочилась между бортом машины и створкой, молнией свернула направо и побежала дальше, дальше, прячась в чёрной тени высокого кирпичного забора, забежала во дворы.
Тут рвануло в первый раз. Затем – второй и третий…
Олесю оглушило, и она больше ничего не помнила.
Тепло и приятно, только спать ей мешали.
- Девочка, ты меня слышишь?
Над Олесей склонилась незнакомая старенькая тётя с испуганными, но добрыми глазами. Олеся хотела ответить, что слышит, но не смогла. Странно, она забыла, как это делается. Тогда она застонала, а тётя обрадованно вскрикнула:
- Живая, Таточка, она живая!
Прибежала другая тётя, похожая на первую. Они обе захлопотали, пытаясь уложить её поудобнее и напоить тёплой водой с ложечки, приговаривая:
- Ну вот, всё хорошо, маленькая, не бойся…
А Олеся не боялась: как уютно под одеялом! Она опять заснула.
Когда она ещё раз открыла глаза, та же тётенька принялась задавать всякие вопросы про маму, но Олеся молчала и таращила огромные, на пол-лица, глаза.
- Марьяночка, её контузило, язык отнялся. Что делать? А если по квартирам искать пойдут, страшно…
- Там всю территорию разбило, гремело-то как? Не до ребёнка им. Видела, как машины улепётывали? Знаешь, даже хорошо, что она молчит, никто не узнает, что мы её подобрали. Спросят – скажем, Сонина дочка. Ребёнок и ребёнок, никто не поймёт. Единственное, ей волосы постричь надо, та сроду косичек не носила.
- Поискать её родных?
- Да ты в уме? А если их всю семью забрали? А если их соседи настучат и будет, как с первой квартирой? Нет уж, молчок! Унесли ребёнка с улицы, и хватит геройствовать.
До Олеси доходит, что тёти Тата и Марьяна хорошие, их надо слушаться. Всё время хочется спать, а кушать не хочется. Девочке приятно и спокойно разглядывать белый потолок или следить за симпатичной и дружелюбной собачкой. Собачка мохнатенькая и хочет поиграть с Олесей. Приносит резиновый мячик, носом подпихивает его прямо к руке и радуется, если Олеся, слабо замахнувшись, кидает. Тогда Шпулька, так зовут собачку, кидается со всех своих коротеньких ножек за мячом! Заполошно лая, чудачка наскакивает на него со всех сторон и, наконец, «победив» и ухватив добычу, триумфально возвращается к девочке, чтобы опять уложить игрушку на диван и неотступно следить жаждущими глазами: будет ли продолжение весёлой игры? Сил у Олеси мало. Кинув несколько раз, она устаёт и опять проваливается в сон.
- Марьяночка, у неё высокая температура!
- Тата, не психуй, все дети болеют, а наша голенькой по улице бегала. Просквозило, небось. Да ещё контузия. Принеси с кухни парацетамолу.
Олесе тиско, муторно. Чудится, что Шпулька залезла на грудь и слоновьей тяжестью давит, душит. Девочка пытается спихнуть собаку, но это уже вовсе не собака, это рухнула кирпичная стена…
Добрые руки приподнимают Олесю, в рот течёт сладкая вода, становится легче…
Забрезжило серенькое утро, Олесе хочется встать. Она садится на смятых простынях и сбрасывает ноги с дивана.
- Марьяночка, смотри, девочке лучше! Милая, ты в туалет? Пойдём…
Олеся не возражала, когда тётя Тата, причитая, состригла её косички.
Какая разница?
Потихоньку наладилась своя рутина: тётеньки по очереди гуляют со Шпулькой во дворе, иногда отваживаются сходить за едой, готовят обед, старательно пичкают Олесю, девочка кажется им чересчур худенькой, кожа да косточки. Они позволяют играть со Шпулькой, если играется, или спать, если спится, но из квартиры не выпускают. Олеся живёт как во сне, без мыслей, без воспоминаний. Даже постоянная канонада и россыпь автоматных очередей за окном, заставляющие тётушек непроизвольно ахать, проходят мимо её сознания. Часто те хватают её и бегут в ванную, пережидать обстрелы. Но и это безвольной Олесе кажется неважным.
Однажды ночью пошёл снег и выбелил город: неопрятные пирамидальные тополя, улицу, тротуар и крыши маленьких домов, что толпятся напротив, на той стороне улочки. Олеся прижимается лбом к стеклу окна, бездумно рассматривая сквозь порошу нарядную зимнюю картинку. В квартире зябко, Шпулька приходит спать к Олесе на диван и от собачки становится тепло и уютно. Олеся спит.
В старом двухэтажном доме сохранилось печное отопление, тётеньки принесли ведёрко угля, в комнате почти жарко.
Олеся выглядит маленькой, но бабулечка уверяла, что она уже взрослая. Бабушку Олеся теперь часто видит во сне и тогда просыпается в слезах, утром забыв сон, но не горе от него. Олеся не помнит, что должна бы в ту осень пойти в первый класс, да школы не случилось. Её бабушка сама учила внучку читать и считать, даже писать печатными буквами. Но наяву Олеся ничего не помнит.
Бог его знает, сколько минуло, но однажды Олеся глянула в окно и с удивлением заметила, что на знакомой улице снег куда-то делся, а в стекло занудно стучит чёрный мелкий дождь…
Олеся с новым удивлением осмотрелась: комната и знакома ей, и незнакома... Вот печка в углу, продавленный большой диван, на котором, свернувшись, лежит Шпулька, полированный коричневый стол с хрустальной вазой посерёдке, вокруг него четыре стула с сиденьями, покрытыми тоненькими засаленными подушечками, швейная машинка под чехлом, старый полированный сервант с парадной посудой, а над диваном, частично закрывая его спинку, приколочен большой красный ковёр с узорами. На стенах, оклеенных замызганными гадко-розовыми обоями в крупный коричневый узор, кривовато размещены иконки и пожелтелые фотографии каких-то людей, с растрескавшегося от постоянных воздушных взрывов потолка кривовато свисает люстра с пятью стеклянными рожками.
И тут впервые взвилась тоска, ком подступил к горлу, затошнило, живот как сжало холодной рукой, в висках запульсировала чёткая мысль: Олеся не дома.
Домой! Ей надо домой, к бабушке, там же мама, она, наверное, уже вернулась!
- Славик!
Как током ударило, будто опять Олесю шибануло от поломанной настольной лампы.
- Славик!
Шлюзы памяти наконец прорвало, кошмар воспоминаний затопил девочку.
Она заново увидела себя в тёмном подполе, когда над головой гремели и пугали тяжёлые шаги, когда со стуком падали стулья, когда темень подполья прорезал дневной свет из поднятого люка и раздались грубые команды и выстрелы, а на Олесины руки потекло что-то тёплое… кровь! Не в силах сдержать наползающий мрак ужаса, девочка тоненько завопила.
Из соседней комнаты выбежала испуганная тётя Марьяна, подскочила к Олесе и воскликнула, встревоженно вглядываясь той в лицо:
- Ты что, деточка? Что с тобой?
Олеся с рыданиями ринулась ко входной двери и принялась биться об неё, как напрасно бьётся бабочка о стекло, измочаливая свои крылышки и сбивая разноцветные чешуйки. Где тут замок? Надо открыть дверь и немедленно бежать домой, к бабушке и маме, рассказать им, как страшно и окончательно крикнул в той палатке Славик, как она, Олеся, хотела помочь, но ничего не могла сделать. А в той палатке с детками происходило что-то очень страшное!
Ласковые тёплые руки еле оторвали её от входной двери и прижали к старому фартуку, пропахшему кухней…
-Ну, ну, деточка, тише, тише, не кричи…
Олеся потихоньку приходит в себя: не кричать! Услышат и заберут те злые дядьки и тётьки. Те, что… убивали Славика! Славика больше нет, Олеся знает, и ей хочется выть от этого знания.
- Марьяночка, девочка вспомнила! - И, обращаясь к Олесе, мягко спросила:
- Ты скажешь, как тебя зовут?
Олеся сказала.
Речь полилась свободно, но беспорядочно, со всхлипами и вскриками. Однако тётушки догадались: жуткие слухи ходили, пугая и замораживая запредельностью. Вот почему той осенней ночью, когда сёстры выгуливали Шпульку и увидели под разрушенной стенкой почти голенькую девочку, без сознания и, по всей видимости, контуженную, то поспешили унести несчастного ребёнка к себе, от греха подальше. Хорошо, что к ним до войны часто наезжали племянники и в квартире имелась стопочка всевозможных детских вещичек. Найдёныша они одели, лечили как умели, но искать её родных откровенно побоялись. Теперь же, когда к девочке вернулась и память, и речь, можно было пораспрашивать и попытаться вернуть девочку, но…
- Ты – Олеся, да? Скажи, где твоя мама?
Назавтра тётя Тата, превозмогая робость и отринув опасения, пошла по тому адресу, но увидела, что все двери и окна дома вывернуты настежь, а дом разграблен дочиста. Переломив себя, тётя Тата расспросила оставшихся соседей и узнала…
- Да как бабкиных родных забрали, она стала совсем плоха. По весне сама пропала. Кажись, ушла из дома. Куда? Да кто же её разберёт? Видать, совсем спятила.
- При счастье все дружатся с нами,
При горе нету тех друзей, - укоризненно прозвучал в голове тёти Таты мягкий баритон, певший старый-престарый романс. Как верно, как грустно…
Но разом вернулись все былые страхи. Наскоро завершив разговор, она поспешила убраться подальше от холодного и печального дома с развороченными внутренностями. Вернувшись, тётя Тата осторожно открыла Олесе, что бабушка ушла искать маму и не вернулась. Так что, самой Олесе возвращаться некуда и не к кому. Девочка на удивление спокойно приняла это известие, однако замкнулась в своём детском горе. Да какое оно детское? Самое настоящее взрослое: горькое и невыносимое.
А в городе творилось невообразимое. Солдаты ВСУ мародёрили всё, что попадалось под руку, бесчинствовали и зверствовали. Крохотная квартирка, где жили сёстры и найдёныш Олеся, до сих пор чудом избежала наглых визитов, да и то потому, что обшарпанный двухэтажный дом, построенный пленными немцами после Великой Отечественной, совсем опустел. Жильцы разбежались кто куда смог. Оставались только сёстры. Они старались на глаза военным не попадаться, теперь даже Шпульку гуляли ночью.
Гудело пчёлами лето.
Одновременно гудело, гремело и взрывалось русское наступление. ВСУ с ожесточением цеплялись за город: он кипел, как чёртов котёл. Украинские военные машины и странные иноязычные легионеры вместе с рычащей техникой наводняли округу. Украинская армия размещала танки, реактивные пусковые установки и артиллерию, не таясь, прямо во дворах, у подъездов жилых домов и даже в квартирах, предварительно проломив стену и выгнав жильцов на улицу. Сначала женщины умоляли командиров убрать орудия, пытались хватать военных за руки, кричали и плакали, но, когда по ним открыли стрельбу, чтобы не надоедали и знали своё место, жители ужаснулись и попрятались по подвалам. Наступила эра дикой расправы, беззакония и безвластия. Дома горели и рушились. Оставшиеся люди затаились в смертной тоске.
На самом краю городка тётушки Тата и Марьяна надеялись отсидеться на своём втором этаже в сторонке от событий, ведь их облезлый домишко с большим чердаком под высокой крышей стоял крайним на последней улице городка - прохожих почти не было. У них, как и у всех, имелся погреб с закрутками и запасами на чёрный день, который, видимо, настал. Огненная схватка двух армий нарастала. По городу пошли эмиссары, жителей вывозили принудительно, сопротивляющихся называли «ждунами» и «ватниками» и наказывали, чаще – смертью. Украинские военные особенно упирали на вывоз малолетних, причём, даже без родителей. Ходили по квартирам, искали. Взрослые, испугавшись, что детей отберут, прятали их.
Обстановка в городе накалилась до предела.
Странно, но к сёстрам пока никто не забредал. Разузнав пугающие новости у перепуганной многодетной знакомой, которая в отчаянии решила под покровом ночи попытаться выйти с семьёй из города, тётеньки положили спуститься и пожить в подвале. Они привязались к Олесе и не хотели, чтобы её вновь забрали те нелюди. Что же, всегда так бывает: в других мы любим свой труд или те усилия, что сами же в них и вложили. Олеся тоже истово цеплялась за тётушек, как за соломинку.
К вечеру тётушки приготовились перетаскивать вещи вниз, а Олеся взяла Шпульку и вывела во двор. Над головой украинское ПВО прочерчивало огненные полосы, грохот не прекращался.
В панике от слишком близкого пуска Шпулька резко дёрнула поводок и поволокла Олесю прочь. В тот же миг пылающий обломок ракеты рухнул прямиком на крышу их дома и проломил её насквозь. Деревянная крыша занялась. Остолбеневшая Олеся в ужасе глядела на огонь и ждала, что вот-вот из старого подъезда, по широкой лестнице со сбитыми и стёртыми ступенями, сбегут, спасаясь, тётя Тата и тётя Марьяна… Но они всё не показывались, а из их разбитых окон уже выплёскивалось пламя… Шпулька истошно лаяла и скулила, натягивая поводок. Пожар озарил небо.
- Шпулька, Шпулечка, не плачь, мы сейчас пойдём и посмотрим: где тётя Тата и тётя Марьяна, да?
Оробевшая Шпулька жалась к ногам девочки и не хотела, но Олеся тянула за поводок – одной ей было страшно, присутствие живой души придавало хоть какую-то уверенность. Возле дома давил жар и дым, как тут посмотреть, где тётушки? Но девочка подумала, что, может, им нужно помочь? Может быть, они сидят в ванной или не могут сами открыть дверь?
А Олеся храбро взойдёт по лестнице и освободит их!
Девочку колотила нервная дрожь, но она решительно шагнула к чёрному проёму подъезда и, скорее всего, зашла бы за черту, отделяющую жизнь от смерти, если бы её не подхватили и не оттащили прочь сильные руки в грязных перчатках, потому что в следующее мгновение на то место, где до того стояла Олеся, подняв до небес столб искр, обрушились два тлеющих бревна стропил.
- Первый, я Второй, здесь ребёнок, девочка! Чуть в огонь не кинулась… Нет, не ранена, но похоже, уже сирота.
… Среди разрухи и разора войны, среди дыма пожаров и ярости боёв, спрятанная за кучами битого кирпича и бетонных блоков, сидела семилетняя Олеся, маленькая русоголовая девочка. Она обеими ручками крепко обнимала собачку, а та тоже жалась к ребёнку и тоненько подскуливала, наблюдая, как вокруг рушится размеренный и привычный быт, как обожествляемые Шпулькой человеки в припадке безумия делают разумный и нормальный мир непригодным ни для чего, особенно для проживания.
… Тот добрый военный дяденька дал Олесе печенюшку в красной обёртке и сказал, что придёт за нею и отведёт к маме. Только Олеся боялась и плакала, просила, чтобы он не оставлял её одну. А дядя сказал: пусть она подождёт, пока он разбирается, что к чему.
Олеся уже поняла: тётя Тата и тётя Марьяна больше никогда не выйдут из дома. Жди, не жди - их больше нет, как нет Славика.
Она старалась сдерживаться, хоть внутри ломило и жгли слёзы. Олеся со всей силы сжимала веки, но солёные капли всё равно текли по перемазанным щёчкам. Тот дядя сказал: ты жди. А раз ей самой к бабушке и маме не дойти, то остаётся послушно сидеть здесь и ждать.
… Время шло и шло.
Олеся совсем замучилась, ей очень хотелось пить, и дядя не возвращался. Тогда они со Шпулькой решили сами пойти поискать. Девочка и собачка двинулись вниз по дороге, туда, где в неверном вечернем свете чернела коробка длинного одноэтажного здания.
… Большое и гулкое помещение. Везде валяются куски бетона, идти трудно, потому что крышу уронили и она кусками лежит на полу. Никакого крана с водой Олеся не приметила, зато увидела высовывающуюся из-за кучи строительного мусора руку в военной перчатке.
- Дяденька, вы в пряталки играете? Мы со Шпулькой вас ждали-ждали, а вы играете, да? Всё, туки-туки, дядя!
Олеся сложила дрожащие губки укоризненной трубочкой, как делала бабушка, и пошла к спрятавшемуся. Но тут же поняла, что зря обижалась: знакомый военный дядя крепко спал. Устал? Пусть поспит? Но Шпулька так не думала: она подбежала и принялась будить его, громко лая.
- Шпулечка, не кричи, - Олеся подобралась к дяде поближе и увидела, что он совсем неправильно, совсем плохо дышит, что штанина у него прорвана и намокла красным. Это сильно идёт кровь, прямо лужа натекла. Лицо у дяди какое-то неживое. И ногу надо перевязать, а то вся кровь вытечет. Чем же перевязать? Оглядываясь, Олеся рассеянно выпустила поводок из руки, и Шпулька куда-то рванула, но скоро вернулась, мокрая, и принялась шумно отряхиваться.
- Шпуленька, ты воду нашла? Покажи, где?
Шпулька игриво взлаяла и помчала в угол здания, где из перебитой ржавой трубы в бетонную ямку накапала целая лужа водопроводной воды. Олеся обрадовалась находке и принялась думать: чем бы зачерпнуть? Ага, среди сора на полу ей приятельски шелестит маленький полиэтиленовый пакет! Раскрыв горловину, она опустила её краем в лужу, чтобы вода забралась внутрь, вернулась со своей добычей к дяде и тонкой струйкой полила ему лицо. Дядя пошевелился, это ободрило Олесю, она опять сбегала к трубе. Наконец дядя проснулся, но глаза у него были туманные. Олеся обрадованно затормошила его - он опять заснул! Что ты с таким соней поделаешь? Девочка чуть не заплакала от отчаяния.
Дядя вновь уставился на Олесю.
На этот раз он точно её увидел, но не удивился девочке, а прошептал что-то невнятное. Олеся нагнулась к его губам и прислушалась: «…аптечка…». А, понятно, просит лекарства! Где же они?
- Шпулечка, ищи, ищи, где пахнет лекарством!
Шпулька поглядела умными карими глазками и стала нюхать дядю в бок. А там приделана мягкая зелёная сумочка. Олеся с трудом отстегнула её от пояса и попыталась открыть – ура, получилось! Внутри навалены разные разности, прямо глаза разбегаются, какая же вылечит? Она поднесла коробочку дяде к лицу, чтобы он посмотрел, а он шевельнул рукой: «Дай мне!» Олеся и дала. Медленно, еле двигая пальцами, он протянул на безвольной ладони маленький шприц. Олеся раньше много раз играла в больницу, лечила кукол, но чтобы по-настоящему, а не понарошку? Она видела и знала, что сперва надо помазать спиртом, затем уколоть. Да где здесь спирт? Разорвав наобум маленький пакетик, она обрадовалась – в нос ударил знакомый запах дезинфицирующей салфетки. Ага-ага, надо снять крышечку с иглы, уколоть дядю и сжать тюбик, она сумеет. Олеся аккуратно протёрла дяде кожу, что белела сквозь драные штаны, примерилась – и уколола! А потом долго и старательно жала на тюбик, выгоняя из него лекарство до капельки. В аптечке был бинт, но какой-то странный. Олеся всё равно его взяла и крепко-накрепко перетянула рану.
-Шпулечка, я хорошо сделала?
Шпулька понюхала, чихнула и отбежала в сторону.
Чинно уселась и принялась ждать…
Скоро дядя опять зашевелился и даже попытался сесть, опираясь руками. Он промычал что-то, будто просил, и Олеся опять дала ему аптечку. Он выбрал себе лекарство, сунул в рот. Олеся сбегала к воде и принесла запить. Дядя чуть отпил, опять прилёг и закрыл глаза.
Тут она услышала треск, как будто рвётся ткань: звук шёл откуда-то из-под дяди. Олеся принялась шарить и выудила штучку - та трещала, но ничего не понятно. Тогда она пожаловалась штучке, что они со Шпулькой ничего не знают и сидят голодные в большом доме без потолка, ну, почти без потолка. Что дядя-военный обещал отвести её к маме, но заболел, и у него из ноги течёт кровь. А они со Шпулькой молодцы, потому что полечили дядю. А ещё им нужно ждать, пока он проснётся.
Ждать опять! Сколько раз Олеся сидела и ждала - что вышло? Ну ладно, один распоследний разок она попробует.
Усталость валила с ног, девочка решила, что немножко отдохнёт. Шпулька, видя, что все улеглись, тоже шлёпнулась на пол и растянулась ковриком, откинув задние лапки. Тёплая летняя ночь синела звёздами сквозь пробитый потолок, земля дрожала в такт разрывам невдалеке.
13. Жэка
Осторожно, боясь испугать ребёнка, который сладко спал, притулившись к нему спиной, Жэка пошевелился и сел. Тело болело, а ушибленная голова немилосердно кружилась. Надо пробовать уходить отсюда. Он попытался встать – ничего, можно. Лекарство действует. Жэка проверил бинт и закрепил получше. Благодарно подумал:
- Маленькая, а как тебе медсестра! Чего бы я один? Вытек бы, точно.
Удивительно, чего только не случается на войне. Но нужно спешить. Давай, симулянт, хорош кайфовать, похромали как-нибудь.
Он хотел коснуться девочки, чтобы разбудить, но, оказывается, здесь был тот смешной терьер! Вскочил, дурашка, наморщил нос и совершенно недвусмысленно рычит… Ах ты, герой! Жэка примирительно сказал ему:
- Ты это… Ты, давай, не рычи. А давай – место! Место, ясно? И тихо мне!
Шпулька осознала: этот человек нормальный. Природное добродушие взяло в ней верх, она успокоилась и опять улеглась.
Жэка всё-таки тронул за плечико спящую Олесю. Та никак не отреагировала, спала, как могут лишь маленькие дети: самозабвенно и беспробудно. В свете фонарика он увидел пушистые ресницы, испачканную щёку и вздёрнутый носик. Размётанные русые волосы почти закрывали личико.
- Девочка, а девочка! Проснись!
Жэка легонько потряс её. Наконец Олеся распахнула глаза и увидела пятно лица, светлые белки глаз, услышала свистящий шёпот:
- Девочка, ты кто? Как тебя зовут?
Теперь Олеся полностью проснулась, она вспомнила про тёточек и пожар. Горе вновь затопило её, и она тихонько заплакала.
- Девочка, не плачь, нам уходить надо. Ты жила там, где пожар? А мама твоя где? Мама там была?
Жэка понимал, что жестоко сыпать соль на свежие раны ребёнка, но как иначе ему разобраться в этой запутанной ситуации?
Олеся, наконец, поднялась и села, уткнув личико в колени, так ей показалось легче говорить. Она сбивчиво поведала уже вовсе не чужому, а спасённому ею дяде короткую, но полную запредельной жути историю.
- Я - Олеся… Сначала папу двое держали, а другой потом дядя бил его в живот и в лицо, а папа стонал. И его в машину кинули, как будто он – дрова. А маму бабушка Сима за руки крепко держала, чтобы мама не кричала. Потом мама домой не пришла, и мы со Славиком и бабушкой жили и долго-долго маму ждали, а она всё не шла. А ещё потом мы в подпол спрятались, а они крышку открыли и в бабушку стреляли, и в Славика. Бабушка в подвале лежала, а злой дядька нас схватил и потащил в машину. Я кусалась, и меня по голове ударили… Потом ещё было то страшное место… И Славик… Он кричал и просил, но его убили. А другая девочка тоже страшно кричала, но я убежала, и там были тётя Тата и тётя Марьяна, они меня нашли. Потом я у них жила, там Шпулечка тоже жила. А потом тётя Тата сходила к нам домой и сказала, что в нашем доме пусто, никого нет, что бабушки нет, она ушла искать маму. А потом был пожар… А они там, в квартире остались и не вышли никогда… А здесь - вы, дядя… И вы болели, а мы вас лечили. Вот…
Жэка молчал, оглушённый безыскусным рассказом ребёнка. За эти годы он многое повидал. Под Курском освобождал суджанские места и разговаривал с оставшимися в оккупации и выжившими. Ему довелось войти в растоптанную деревню и быть свидетелем того, как две грязные и измождённые старухи в бессильном ожесточении ковыряли лопатами землю в палисаде, чтобы вырыть могилу молодой женщине и мужчине, лежащим тут же. В домике на окраине бойцов встретило душераздирающее зрелище: в разорённой деревенской горнице к деревянному стулу был прикручен мёртвый седой старик со следами пыток на теле. На заплёванном и затоптанном полу, прямо с тремпелем внутри, валялся пиджак с приколотыми орденами и медалями. Видимо, оперативный заход отделения Жэки прервал садистскую забаву нелюдей. Те, уходя, выстрелом в лоб наскоро прикончили старика, очевидно, не желавшего даже и под пытками отречься от своего гордого советского прошлого. Но самая страшная находка поджидала Жэку в леске, где они нашли обгорелые останки целой семьи с четырьмя детьми. Палачи вдоволь натешились над ними, а тела сожгли. Неудивительно, что пленных «укропов» в тот день не было… Совсем не было. Сам Жэка нашёл в одной из вражеских «располаг» железное клеймо на длинной рукояти. Сначала до ребят не дошло, что это он обнаружил, но, когда увидели на руке местной, запуганной до идиотизма старухи след от ожога странной формы, то до них быстренько дошло. Рассказы курян, сумевших пережить год оккупации, звучали бы бредом сумасшедшего, если бы Жэка не видел везде следы, подтверждающие эти откровения, если бы не просматривал записи и видео в трофейных «укроповских» телефонах.
Почти на границе, возле Горнальского монастыря, они взяли в плен трёх ВСУшников, которые скулили, что они подсобные рабочие при кухне. Но мозоли на руках и плече беззастенчиво выдавали иной род работы – с автоматом. Когда Жэка пролистал телефон одного из них, то обнаружил видео смертей пятерых курских детишек, которых этот недочеловек безжалостно повесил в сарае, одного за другим, издевательски комментируя на камеру детские муки.
- Может, перед смертью что сказать хочешь?
В глубине души Жэка надеялся уловить у фашиста отблеск раскаяния или хотя бы понимания, что он натворил, раз уж сам теперь на краю… Но тот, сбросив лицемерную маску «я же только повар», не ужаснулся содеянному, не раскаялся. Нет, лицо его исказила глумливая гримаса злобы, а изо рта полился грязный поток непристойностей…
Кто же он, как не сатанист, изрисованный инфернальными татуировками, нелюдь, убивший прежде всего собственную душу?
Жэка временами задумывался: как же происходит? Ведь был же тот садист малышом, умел же любить маму там, папу? Его, безусловно, учили, что такое хорошее и плохое… Когда же, в какой момент перескочил он ту пропасть, что отделяет нормального и сострадательного человека от упыря, упивающегося муками других?
Странно и страшно, но непреложный факт. С этими двуногими «фактами» Жэка сражался здесь лицом к лицу.
А теперь, как снег на голову, свалилась эта малышка, пережившая за свою коротенькую жизнь такие кошмары, что и взрослый сломается, а она нежными и лёгкими касаниями старается облегчить его боль, а о своей рассказывает тихо, душераздирающе спокойно и глядит огромными недоумевающими глазищами... Может ли он обмануть её, оставить одну, без родных и без защиты в занятом фашистами городе?
Никак тому не бывать. Его рация испортилась, слов не разобрать, но, может, «первый» слышит его?
- Первый, я – «триста», прошу откат. Я с ребёнком, девочка - сирота, семи лет, зовут Олеся. Конец связи.
Рация прохрипела что-то неясное в ответ. Ладно, будем считать разрешением.
Жэка поднялся и попробовал ступить пару шагов – ничего, нормально, просто отлично!
- Олеська, беги рядом, если скажу «падай», сразу падай на землю, поняла? Будем выбираться.
Затем он запнулся и соврал, внутренне сгорая от стыда:
- Пойдём маму твою искать.
Олеся кивнула, она полностью ему доверяла. Ребёнок не может жить без веры во всемогущество взрослого, а этот уже был «её» дядя, ведь она вылечила его! Когда он сказал, что пойдут искать маму, Олеся даже не засомневалась.
- Дядя, а мама далеко? Вы знаете, где она, да?
- Поищем, Олеська. Зови меня дядя Жэка, лады?
- Ла… лады, дядя… Жэка. И Шпулечка пойдёт с нами… Маме она понравится, я ей скажу, что Шпулечка - умничка, меня слушалась…
Собака? Очередное непредвиденное затруднение! Залает, привлечёт внимание, а как запретить? Не пристрелить же её у ребёнка на виду?
- Ладно, пусть и Шпулька, сними с поводка.
Он хитрил, надеясь, что бестолковая домашняя собачка сама убежит и потеряется.
Но Олеся уже отстёгивала поводок, на который раньше взяла собачку, готовясь к выходу. Шпулька радостно встряхнулась – свобода!
Снова попробовав рацию, Жэка вздохнул и скомандовал:
- Пошли.
Олеся дивилась, что дядя Жэка видит в темноте. Она бежала рядом с ним в своей синей джинсовой курточке и штаниках, которые тётя Марьяна на швейной машинке недавно подогнала по ней, Олесе… Бедная тётя Марьяна, бедная тётя Тата! Глаза опять защипало, но плакать она не будет, не сейчас. Вот когда они найдут маму, она ей всё расскажет, и они поплачут вместе надо всем разломанным и потерянным. Надо всеми-всеми, а особенно - над Славиком.
- Падай!
Олеся тут же грохнулась на пузо, а дядя довольно хмыкнул и сказал, что она молодец, что так и надо дальше, а пока они пробовали.
Жэка примерно видел, куда идти, но и их могли видеть летуны с «теплаками». И не нарваться бы на «укроповские» патрули. Короткая передышка окончилась, полетели наши «Герани». Жэка глянул вослед. Он подумал, что и его наводки тоже помогают нашим заходить на цель. Шпулька то пропадала во тьме, то появлялась рядом, чтобы опять исчезнуть. Ничего, собака вроде не дура, пусть идёт с ними.
Город окончился, впереди был лужок, но там, Жэка точно знал, - мины. Надо бы обойти правее, но оттуда летели в небо очереди трассирующими пулями, слышались чужие голоса. Нет, туда нельзя. Как хотите, но придётся идти по «открытке». Впереди опять замелькала беленькая спинка Шпульки.
- Давай, Олеська, за Шпулькой.
Он старался двигаться за собакой если не след в след, то хотя бы не уходя с маршрута. Шпулька сбавила ход - она, казалось, чуяла опасность, - а потом и вовсе остановилась.
- Что там, Шпулька? Давай, ищи дорогу! Не стой!
Шпулька понятливо глянула и осторожно потрусила через луг. Жэка железной хваткой держал девочку за руку, чтобы не шагнула, куда не след.
- Дядя Жэка, не надо быстро…
Ладно, пойдём медленнее.
На горизонте появились предвестники восхода, трава, мокрая от росы, промочила их насквозь. Надо спешить и выйти отсюда к дороге и лесополке.
Неизвестно отчего, только Жэка удержался и не шагнул. Среди отяжелевшей седой травы он заметил зелёный диск с чёрной серединой – такие штуки «бабки» сеяли вокруг наших позиций. Бог отвёл… Жэка палкой, которую прихватил на краю поля, осторожно развёл согнутую траву в другом месте – чисто. Шпулька вернулась и опять побежала вперёд. В сером предутреннем свете идти стало легче – среди серебряного луга за Шпулькой оставался тёмный след сбитой росы.
Уф, кажется, они перебрались, вон и тёмная полоса деревьев. Жэка потянул Олесю вперёд: скорее. Девочка сильно спотыкалась, видно, что засыпает на ходу, – а то как же? Ночь без сна!
Шпулька выскочила к дороге и на радостях разгавкалась, вот дура! Светлый край горизонта легонько заалел, начали свистать какие-то птицы, поднялся небольшой ветерок. Жэка надеялся, что в мареве белого пара над травами их с Олеськой не увидят. Но лучше не медлить и зайти под деревья. Дорога грунтовая, просёлочная, за ней волнами идут бесконечные овраги и пологие холмы, кое-где поросшие кустарником.
Жэка определил направление и порадовался – хорошо вышли! По дороге идти опасно, следует найти густые кусты и затаиться в них, пока пролетят утренние «птицы». «Укропы», как и немцы в ту, минувшую войну, придерживаются правила: «война войной, а обед по распорядку». И вообще, пора ховаться в какую-нибудь берлогу. Олеська уже не идёт, а тащится. И нога болит, сил нет. Жэка присмотрел подходящие заросли и занырнул, следом и Олеся. Шпулька тоже устала, она совсем сбила свои коротенькие ножки и была рада отдыху. В зарослях Жэка достал флягу.
- Олеська, пить хочешь?
- Дядя Жэка, а можно покушать?
С этим хуже, но сухпаёк имелся.
- Давай, Олеська, отдыхай, тут поспим.
Как Жэка и предугадывал, тучами помчали дроны – бить наши позиции. Эх, вредная штука, дрон!
Жэка помнил, как и сам баловался с ребятами в его первом полку под Волчанском. Они, развлекаясь, привязывали к детской игрушке – небольшому коптеру – гранату и колдовали над чекой так, чтобы от удара сразу взорвалась. Сначала думали: забавно! Даже засняли и пустили в сети видеоролик о глупой «шутке». Но вышло иначе. За четыре года смертоносные «птички» развились и усовершенствовались до немыслимых пределов: и с «теплаками», и на оптоволокне, и квадрокоптеры, и с простым планером, и самолётного типа, реактивные и с бензиновыми движками - каких только не бывает. Летят далеко, спокойно достают до Сибири, не говоря уж о Москве.
На Украине разрешено лепить дроны в каждой подворотне: собирай себе из деталек, которые услужливо штампуют в Китае или где там? Жэка не особо разбирался, лишь ощущал на собственной шкуре. ВСУшные армады и стаи гудят, не переставая. А ещё и беспилотные танкетки для логистики и вывоза «укроповских» «трёхсотых» - Жэка сам видел неоднократно. Сидя под кустом, он обиженно завозился: неплохо бы и нам так…
Прогресс, едрит твою в печёнки! Жди теперь наступления наземных роботов: его группа за тем и приходила, чтобы определить, где их выгрузили. Жэка подумал, что наука - странное дело - прежде всего изобретает очередные способы убивать. Ну отчего учёные столь жадны до крови? Или они до денег жадны? Если европейцы или, кто там, американцы, живут, как нам вливают, - завидно, богато, - чего же им ещё? Зачем они этих придурков-«укров» разъерепенили и подзуживали? Ну, сиди каждый сам в своей норе и грызи свою морковку! Нет, им вечно нашу морковку подавай - слаще она им, что ли?
Прогресс… Слов нет, удобно, хорошо: и сотовый телефон, и интернет, но когда искусственные мозги на воде, в воздухе, на земле сбиваются в стаю, умеющую только убивать, чего хорошего? Когда бездушные аппараты с гранатомётами, напалмом или грузом взрывчатки прут вперёд, выжигая и разрушая людское, – поневоле задумаешься: прогресс или, наоборот, этот, как его… регресс!
- Вот дерьмо, - с досадой думает Жэка, - нам с Олеськой по дороге не пройти.
Небо жужжит. На кого придётся сброс? Кто не доживёт, не увидит своих? Или доживёт, но без руки или без ноги? Как в детстве кричали: «На кого бог пошлёт?» Скольких мужиков проводил он в последний путь, а сколько маются с протезами?.. Себя Жэка почитает счастливцем: три ранения и ни одного серьёзного, зато есть «мужик» - Орден Мужества, значит. За Курскую область. Есть и медали. Дома родители и жена ставят свечки за здравие, каждую субботу отстаивают молебны - может, это хранит его? Пацан растёт, не видя отца, а вот дочурки нет, хотя мечталось… Жэка поглядел на малышку-найдёныша. Вон она, спит, сопит в две дырочки, чумазенькая, лицо бледное до синевы, тени под глазами - намучилась - пускай спит. А там, может быть, возьмут они с женой хрупкую, как ночной мотылёк, Олеську к себе… Вот и появится у них в семье «флеш-рояль», золотая пара? Одурманенный лекарствами Жэка не заметил, как снова задремал. Снился ему дом, видел он, как жена купает сына в ванной, а малец орёт благим матом и вырывается у неё из рук – шампунь, видите ли, глаза щиплет! Отличный пацан растёт, крепкий и любознательный, настоящий мужик! Надо будет завтра его в цирк сводить! Говорят, шатёр уже натянули на пятачке возле «Магнита». Жэка проснулся в заботе: быстрее заказать билеты, пока есть! Да тут же и опомнился: какие билеты? Какой здесь цирк, разве что кровавый? Через леденцово-зелёную листву в глаз ему настойчиво и нахально лез горячий солнечный луч.
Жэку перекорёжило: боль в ноге голодным волком жрала его тело.
- Что мне будет за самовольный откат? Да что бы ни было - наплевать. Дальше фронта не пошлют, что я? Четыре года из пекла не вылажу, притом ни одного ветеранского отпуска не подписали. Которые при штабах - своего не упускают, а мне, видимо, не положено. Не положено - и фиг с ним, пусть другого такого поищут, если сумеют, а нет - пусть сами сюда ходят.
«Пятисо-отый»?
А хрена вам - «пятисотый»! Вы мне скажите, вывести ребёнка надо? Надо – и выведу, а там хоть трава не расти. В штурма? А я вам кто?
Уладив дело с грызущим душу беспокойством, Жэка осторожно повернулся на бок и попытался спать…
… Они ковыляют. Жэка отчаялся: Олеся не может долго шагать, а когда он пытается её нести, то нога ведёт себя безобразно. Они прохромали мимо нескольких поворотов на сёла, но дорога туда петляла по полям, и Жэка не рискнул завернуть за едой или водой. Он и без того смотрел на девочку с уважением: терпеливая, не ноет. А теперь она ему и вовсе кажется дочкой. Жэка чувствует: от раны его лихорадит, нужно сбивать жар, да как? Воды нет.
… Слева вдалеке показались дома – населённик.
Жэка решился: Олеся сегодня несколько раз падала на землю и долго отказывалась встать. Шпулька тоже не бежала, а тащилась позади с высунутым языком. Жэка и сам вымотался донельзя, садился рядом с Олеськой, отдыхал… К тому же он прикинул: ещё одна ночёвка на свежем воздухе – и девчонка точно заболеет. Как они тогда?
Серая лента старого асфальта вела мимо двухэтажной школы с окнами, забранными разномастной фанерой. Двери были заколочены крест-накрест, но вполне возможно было представить себе ряды смеющихся детей с пахучими букетами флоксов в руках, голубое, зовущее небо первого сентября, торжественную линейку и звонкий голос в микрофон. Заасфальтированный школьный пятачок ещё хранил весёлые крики и топот детских ног. Но сейчас вокруг царило безлюдье. За школой, ниже по улице, белели и краснели развалины домов - по ним прокатилась война. Иные хатки стояли с виду целые, вечернее солнце пылало в стёклах, но заполонённые высоченными сорняками палисады свидетельствовали: хозяев давно нет. Вечерний деревенский покой убаюкивал, притуплял бдительность…
Рядом заросшая плиточная дорожка вела к относительно целому дому. Туда Жэка и направился, тяжело ступая и кренясь набок.
Внезапно из зарослей сорняков с жужжанием и воем поднялся «ждун»!
Жэка успел опустить Олесю на землю и скомандовать:
– В дом!
А сам из автомата принялся палить по дрону, но тот уже вился чуть не возле лица. Перехватив автомат за ствол, Жэка наотмашь ударил по подлетавшей машинке! И попал - она взорвалась. Приклад автомата разнесло, а сам боец рухнул на дорогу. Хоть и ранен осколками, но жив!
Повезло?
А чёрт! Из облаков спикировал второй. Он завис над Жэкой, любопытствуя: что обездвиженный и безоружный человек предпримет? Потом медленно, издеваясь, принялся опускаться и снижаться, как бы выясняя, выдержит ли русский солдат пытку страхом смерти, не перекосится ли в панике его лицо, не заорёт ли он, не помня себя? Жэка понял: это смерть, спасения нет! Но ещё он понимал, что дрон может оставить его и наброситься на его Олеську, которая в ступоре застыла возле дома. Жэка решил сыграть предложенную партию.
Русская рулетка? Так тому и быть. Надо потянуть время, чтобы девочка опомнилась и убежала в дом. Жэка скривил губы в презрительной усмешке, зная, что там, на другом конце оптического глаза, сука-оператор прильнул к экрану.
Желаешь насладиться ужасом и мукой русского? Увидеть, как кровь застывает в жилах приговорённого и парализованного ужасом?
Так удавись, падла!
Жэка чуть переместился на бок, стараясь не обращать внимания на боль в ноге и теле. Спокойнее…
Издалека похоже было, что человек лежит в непринуждённой позе, рассеянно подперев голову рукой. Так можно расположиться на удобной кушетке, на широкой качалке в саду или на побережье южных морей, лениво глядя в солёную и синюю даль… Но никак не на сером асфальте советских времён, бестрепетно наблюдая, как безжалостной рукой оператор то подводит адскую машинку для удара, то растягивает удовольствие от скорого убийства.
…Жэка ещё успел увидеть, что Олеся опомнилась и опрометью ринулась в дом, что дверь захлопнулась за девочкой, – и тут оператор нанёс удар…
А вот чего Жэка не узнал, так это того, что из дальнего конца деревни приближаются, умело таясь за деревьями и развалинами, двое военных с опознавательным красным скотчем на дуле автомата.
14. Бабушка и внучка
Ива и Калуга шли за водой, а ещё - проведать бабку Симу, когда их внимание привлёк сначала хлопок, а следом спикировала вторая «птичка».
- Там кто-то из наших!
Взрыв!
На полотне старой дороги, в растекающейся вишнёвой луже крови, в лучах заходящего солнца темнел силуэт убитого бойца – зрелище печальное, но, увы, привычное военному глазу. А необычным было то, что возле трупа сидела маленькая светленькая собачка и душераздирающе выла… Ива хотел сказать Калуге, что – кончено. Но тут из ближайшего дома пулей вылетела девочка и опрометью кинулась к убитому, тоненько крича:
- Дядечка Жэка!
Ноги сами понесли друзей: скорее, схватить ребёнка, оттащить от обезображенного трупа и унести с открытой всем смертям дороги!
Девочка билась, вырывалась и так рыдала, что лопалось сердце.
- Ну тише… ну всё… ну не плачь… не плачь…
Так на бегу прерывисто шептал Ива. Он нёс ребёнка, а Калуга прикрывал их, изготовившись дать отпор незримому врагу.
Если бы случился прохожий, то он бы не поверил собственным очам: девочка в синем джинсовом костюмчике и военные как по волшебству растворились в ранних сумерках, пропали, будто их и не было никогда. На застывшей дороге в печальном безвременье лежал убитый Жэка, а окрестности оглашал тоскливо-безнадёжный вой: Шпулька оплакивала доброго человека.
- Не бойся, мы свои, понимаешь? Да? Я - дядя Ива, а это дядя Калуга. Да не плачь, посмотри на меня… Мы тебя не обидим, мы свои… Ты откуда взялась? А мама твоя где?
Так Ива уговаривал ребёнка, хотя, может, и напрасно старался – девочка находилась в глубоком шоке, в глазах застыл ужас увиденного и ещё что-то другое, Иве недоступное, понятное лишь тому, кто разом потерял самых родных, да и почву под ногами в придачу.
- Ива, тут женская рука нужна, мы с тобой только пугаем, видишь, в ступор впала… Пойдём к бабке? Может, та её отшепчет? Да и водички ей не помешает. Попить, умыться там. От истерики умыться – первое дело, мать говорила.
- Давай, уже рядом. Я понесу. Смотри небо.
Ива осторожно держал девочку, которая обессиленной тряпочкой повисла у него на руках. Калуга шёл чуть сзади, настороженно озираясь вокруг. Вот и знакомый двор. Бойцы не стали заходить с улицы: хоть и стемнело, а всё видно. Они зашли с огородов, заодно одобрительно глянув на плети огурцов и тыквы.
- Давай, Калуга, ты первый.
Калуга скользнул в дом, какое-то время стояла тишина. Наконец, он позвал:
- Ива! Заходи! Тут бабке поплошало! Я только рот открыл: мол, мы девочку нашли, так у старухи сразу припадок сделался…
Бабка Сима, тяжело дыша, сидела на большом ларе под окном, на своём привычном месте, откуда хорошо просматривалась вся кухня-горница. Казалось, ноги отказывались держать её, бабка производила впечатление совсем больной: седые космы растрёпаны, прозрачные невесомые руки дёргались на коленях, нервно теребя складки юбки. Но в глазах, где, казалось, сосредоточилась вся жизнь старухи, невыносимо ярко пылал огонь абсолютно безумной надежды. Обескураженный реакцией Калуга пожал плечами и вопросительно глянул на Иву: мол, чего это она?
Старуха надтреснутым голосом каркнула:
- … девочка? Парень сказал – девочка! Где она?
Ива подошёл к ларю и аккуратно опустил на него свою ношу. Луч заходящего солнца прорвался через нижний край вечерних туч и упёрся в оконце. Побелевшая Серафима наклонилась к ребёнку, со всхлипом втянула воздух и неожиданно заголосила:
- Олеся! Внучечка моя, кровинушка! Живая! Я знала, мне был знак! Матерь Божия, я так молилась, я так ждала, Олесенька, радость моя…
Девочка вздрогнула, просыпаясь от заторможенности шока, перевела взгляд на старуху и, через томительное мгновение узнавания, вдруг прыгнула той в объятия, обхватив и руками, и ногами.
- Бабушка Сима! Моя бабулечка!
Бывают слёзы, не убивающие, а оживляющие душу, как будто летняя гроза падает на иссохшую землю, вливая жизнь в увядшие, как кажется, травы и деревья. И они, налитые свежей силой, поднимаются и шумят ветвями, готовясь к новому дню.
Помолодевшая бабушка Серафима и обретённая внучка Олеся сидели и никак не могли наговориться, оторваться друг от друга. Обескураженные таким оборотом событий бойцы, бестолково потоптавшись, решили, что это, конечно, хорошо, но дело-то делать нужно, и отправились на ручей за водой. Им предстояло решить, как поступить с обеими. Оставлять их в деревне никак нельзя! Хотя до сего дня бабка и отказывалась уходить, величая убогие хоромы своей «кельей», теперь, когда семья воссоединилась, она уж точно не будет упираться и согласится на эвакуацию в тыл. Так про себя рассуждал Ива, а потрясённый Калуга повторял: «Ни фига себе, сходил за хлебушком… эээ… за водичкой». Он уже сочинял в уме велеречивое послание домой о произошедшем, а заодно и очередной «пост» для набирающего популярность блога под кудреватым «ником», который выкрутил из мозгов одной бессонной ночью.
- Не, ну подумай! Вот так номер! Вообще, ты понял, откуда тут девчонка взялась? Её что, тот боец привёл, которого убили? Странная история…
- Сейчас они проплачутся, и расспросим. Доложить надо, это точно. Нам самим не разобраться. И вообще, пора.
Издалека зазудела «птичка», оно понятно, на очереди новый налёт.
- Засекли бойца и забили, мониторить будут. Как нам назад идти? У бабки переждём?
Когда они вернулись с водой, то у крыльца увидели давешнюю собачку. Та крутилась и скреблась, хотела войти, а когда Калуга, любезным кавалером, распахнул перед ней дверь, то сразу кинулась к девочке.
- Шпулечка! Бабулечка, это Шпулечка, моя хорошая собачка!
Олеся принялась гладить подскакивающую и подскуливающую на радостях Шпульку. Она рассказала бабушке (теперь девочка никого, кроме вновь обретённой бабушки, не видела), что Шпулька с ними путешествовала и провела по минному полю. Серафима крестилась и шептала благодарственные молитвы, поминутно норовя обнять внучку, чтобы убедиться - она не сон и не мираж.
- Брателло, прикинь, ещё и Шпулька на нашу голову. Дано: бабка, внучка и Жучка, ты будешь дедкой. Я согласен на кошку, а мышей у нас – хоть отбавляй.
- Хорош шутить, блогер доморощенный, давай думать, как эту «репку» отсюда вытянуть?
- Сами мы не сможем. Командир решит. Вернёмся и доложим.
- Тогда потопали, чего ждать?
Оставив Серафиме и Олесе принесённые продукты, бойцы ушли, пообещав им, светящимся от счастья, что вернутся.
- Вы, ребятки, уж нам с внучкой помогите отсюда выбраться, нельзя больше. Что назначено, то сбылось, пора и нам…
- Бабушка, мы разузнаем и вернёмся, а вы пока лишний раз из дома не высовывайтесь, видите, как дроны летают? И на огород не лазайте, зачем он вам, раз вы уходите?
- Не буду. Только возвращайтесь скорее, как тут ребёнку жить?
На обратном пути Ива хитро подмигнул Калуге:
- Вон как заговорила: «как тут жить», а то – «моя келья», «не пойду»! Мозги на место встали, и слава Богу!
На разрешение и организацию безопасного пути эвакуации ушло несколько дней. Ива ещё раз носил Серафиме с девочкой продукты. Решено: старуху и ребёнка поведут Ива с Калугой, а дальше подхватит присланный транспорт.
Ночь.
Олеся спит на ларе, а Серафима сидит рядом и стережёт её сон. Олеся стонет и кричит. Снова и снова ей снится пожар и злые лица, она опять ощущает гадкий, удушающий больничный запах, а над лежащим дядей Жэкой кружит, то приближаясь, то удаляясь, гадкая машинка с четырьмя пропеллерами. Олеся кричит ей: «Уходи! Не трогай моего дядечку!», но дрон воет винтами и рушится вниз… Олеся видит развороченное кровавое месиво…
Старая Серафима жалеет внучку, гладит её по волосам, но девочка мечется. Тогда Серафима вздыхает и впускает в дом собаку, которую вечером выставила в сени. Шпулька бежит к ларю, становится на задние лапки и смотрит на маленькую хозяйку. Потом, лизнув язычком свесившуюся ручку, немедленно шлёпается на старые половицы у сундука и сворачивается в клубок. Постепенно страдальчески сморщенное лицо девочки расправляется, дыхание выравнивается, приходит мирный сон… Ей уже видится сад и Славик. Братик залез в малину и перемазался соком… солнце ласково греет, малина душистая и сладкая… сердце летит, летит к высокому облачку. А внизу гоняет за бабочками и гавкает от полноты сердца потешная Шпулечка… Олесе хорошо и спокойно…
- Внучечка, - улыбается ей добрая бабушка Сима… Её бабулечка…
- Успокоилась, благодарение Господу… Надо собираться, да что тут собирать? - думает старуха. - Ничего не надо, пусть старое и больное остаётся здесь.
Она осматривает ту сумку на колёсиках, с которой она пришла сюда: паспорт, карточки, старые письма от мужа, золотая цепочка с кулончиком - подойдёт Олесе… Собирать-то и нечего. Возьмёт лишь намоленный в бессонных бдениях лик Божьей Матери. Завтра они выйдут в путь. Мальчик Ива предупредил: путь неблизкий, заночуют в лесу, значит, надо взять куртку - подстелить Олесе, и платок. Серафима окидывает цепким взором горницу: здесь прошли дни и ночи её рыданий и земных поклонов, она вымолила великую милость, великое чудо. Легко, как обыденность, как кусок хлеба умирающему от голода, тот мальчик принёс и подарил ей счастье - потерянную и оплаканную внучку, её Олесю. Старая женщина рушится перед иконой на колени, крестится и истово молится, роняя светлые слёзы благодарности и будущего душевного исцеления.
15. Расставание
Старуха шла на удивление хорошо: сказывалась постоянная работа в огороде. Олеся бежала рядом или её несли по очереди - неважно, весу в девочке никакого. А Шпулька моталась туда-сюда, доводя Иву до бешенства: что за дурацкая собака, засекут из-за неё. Но когда она нашла в траве несколько сброшенных с «бабы-яги» мин-ловушек и загавкала, пугая их, Ива подобрел и даже пошутил:
- Олеся, Шпульку оставляй нам, будет сапёром работать.
Но Олеся шутки не приняла и тревожно сказала, умоляюще глядя ему в лицо:
- Нет, дядя Ива, не надо, Шпулечка без меня заскучает.
На завершающем переходе перед лагерем Шпулька осеклась в своём беге, присела на задние лапочки, крутанулась на месте и кинулась Калуге в берцы. Перепуганно повизгивая, собачка вилась под ногами, мешая и как бы отпихивая назад.
-Ты что, собекен, белены объелась?
Ива настороженно обшаривал глазами еле заметную тропу впереди. Ничего…
Тут глаз засёк еле заметную красноватую вспышечку на тропке… Ага, вон в зелени травы чернеют винты – «птичка», ждёт, притаилась. С десяток шагов, и - всё.
- Тихо. Калуга, глянь - сидит. Моргает.
Серафима, топотавшая между ними, не увидела причины задержки. Она насмерть устала, и ей было всё едино, лишь бы дойти, добраться до конца их изнурительного пути по бездорожью. У неё безумно болела поясница и плечи, хотелось лечь на землю, дать грызущей боли взвиться прямо к горлу, чтобы потом долго смаковать, как мука тихонько отступает, оставляя за собой блаженство тишины. Она заворчала было на сбой размеренного шага, но в молчании мальчиков, как про себя звала этих плечистых и ладных красавцев-бойцов, она почувствовала тоску угрозы и растерялась. Впереди же ничего опасного не видно: трава, кусты, мерцающая тень от акаций, еле шевелящих ветками, – так в чём же дело?
- Назад, как шли.
Маленькая группа попятилась. Мигающая светодиодом «птица смерти» не шелохнулась… Ива передал девочку Калуге и остался один. Когда отошли на приличное расстояние и попрятались за стволы, Ива тщательно прицелился и нажал на курок – жахнул взрыв!
- Обходим стороной.
Олеся тихонько плакала, Серафима истово крестилась, губы её шептали – видно, молилась:
- Бог отвёл, Святая Богородица, матушка…
Калуга же порылся в кармане и выудил остаток шоколадного батончика, тщательно замотанного в обрывки обёртки.
- На, собакен. На, бегом, угощайся… Заслужила!
Шпулька, оглушённая взрывом, перепуганная донельзя, мотала головой, затем сообразила, что её угощают, подошла, опасливо косясь на тропу.
- Уходим, пока не поналетели!
- Сынок, отдохнуть бы?..
- Бабушка, давай, дорогая, давай, нельзя нам тут.
Дали крюк, обошли это место и побрели по августовской тропе. Серафима цепляла ногами за кочки и неровности, за стелющиеся ветки. Сколько раз она почти валилась с ног, но всегда её поддерживала крепкая рука.
Ива, видя это, объявил привал.
Стонущая Серафима смогла наконец растянуться на земле, возле неё участливо присела внучка и принялась гладить по щеке, тревожно и с какой-то болезненностью глядя на бабушку. Иве было жаль их обеих – за что им такое испытание? За какие грехи на них, таких беззащитных и слабых, Война наползла страшной и безжалостной жабой, примяла уродливым холодным брюхом, раздавила их дом? Да что дом, всю семью! Вот они: старый и малый, что они могут? Как теперь устроятся в этой жизни, где всё меряется рублём? Где найдут они пристанище?
Ива не мог, не хотел остаться в стороне. Сколько людей уже погибло… Олеся плакала про двух тётушек, Тату и Марьяну, - светлая им память, мученицам, - а последний бой Жэки Ива видел сам… Нет, если суждено довести беженок в целости, то бросать их Ива не намерен! Он уже написал отцу, тот велел отправить прямо к ним с матерью: примут и устроят. Обе бедолаги без надлежащих документов: им предстоят бесчисленные хождения по бюрократическим мукам. Без помощи и поддержки никак не обойтись. И его Оля тоже рьяно включилась: она бегает, узнаёт, как пристроить Серафиму в кардиологию. Ива написал ей, что старуха часто хватается за сердце и синеет, булькая горлом. Неудивительно, при том, что ей пришлось испытать. Ива с Олей решили, что, пока бабушка Сима лежит в больнице, Олеся поживёт у Оли, ведь каждый день придётся возить девочку в больницу на свидание. Ребёнок измучен и истрёпан, она до обморока, до истерики боится разлучиться с бабушкой даже на минутку. Оле и его родителям предстоит та ещё работёнка: излечить не только телесные, но и духовные недуги этих несчастных.
- Нет, неверно! - обрывает сам себя Ива. - Так думать нельзя: они живы, относительно здоровы и встретились по благоволению небес! Это ли не чудо? Это ли не праздник?
По контрасту с одиночеством тропы лагерь представляется оживлённым городом: группы бойцов, штабная палатка, припаркованная и укутанная масксетями пара разномастных автомобилей, вспомогательные строения всяческой скрытной «архитектуры», скорее - землянки. Командир не решился на ночь глядя везти на жёсткой «буханке» измученную бабку. Пусть прежде отоспится, придёт в себя. Место выделили в «столовой», там уютнее. Ночь минула без происшествий.
А утром настал момент расставания. Ива и Калуга сдали водителю и сопровождающим бойцам своих подопечных. Теперь они поедут в тыл, дай Бог, чтобы небо было чистое. Иве хотелось сказать девочке что-нибудь главное, чтобы – раз и на всю жизнь! Но нужные слова не находились.
- Ну, Олеся, до свидания. Береги бабушку, вам далеко ехать. Будь умницей…
- Дядя Ива, - видно было, что и Олесю тоже терзает что-то очень важное, она на что-то решилась, хоть ей и горько, – дядя Ива, я подумала, пусть Шпулечка вам остаётся, вам нужнее, Шпулечка вас спасать будет. Я не хочу, чтобы и вы с дядей Калугой… ну, как дядечка Жэка… нет, не хочу! Никогда не хочу! Вы берите Шпулечку…
Девочка крепилась, чтобы не плакать, личико её хмурилось. Она не сдержалась и разрыдалась.
- Шпулечка, милая, ты решай, Шпулечка…
Олеся отстегнула поводок, на который, готовясь залезть в машину, взяла собачку, а сама решительно пошла к «буханке», из которой ей, торопя к отъезду, махала Серафима. Шпулька, первоначально ошалев от свободы, ломанула за бабочкой, опомнилась, побежала за девочкой, почти вскочила в раскрытую дверь «буханки», притормозила, оглянулась на Иву. Со стороны казалось, она хочет бежать сразу в обе стороны: вперёд и назад, разорвавшись надвое… Ива свистнул – и она выбрала! Пдскочила к нему и принялась звонко лаять, видимо, требуя, чтобы он бросил ей мяч, как раньше делали все человеки. Мяча у Ивы не нашлось, зато обнаружилась печенюшка - неплохая замена! Шпулька присела на свои толстенькие окорочки и аппетитно зачамкала. «Буханка» зафырчала, взревела и тронулась с места. Собачка встревожилась, недоумённо глянула на Иву: чего это он стоит, ведь хозяйку увозят? Но Ива не бежал вослед и не кричал, тогда она сама помчалась за машиной и почти догнала. Но та прибавила газу, и Шпулька не сумела удержаться рядом.
… Мохнатый беленький комочек сломя голову гнал некоторое время вровень с «буханкой», потом бесконечно отстал, сел на дороге и завыл… Ива, бежавший за ними, опять услышал тот самый плач, как и в заброшенной деревне, когда погиб Жэка. Перейдя на шаг, он приблизился к рыдающей Шпульке и ласково позвал…
Сейчас Шпулька нарезала круги вокруг её людей, у которых всегда что-нибудь вкусненькое. Она отчаянно скучала по маленькой хозяйке, но здесь нашлось настоящее дело – Шпулька охотилась! Она всегда знала, что рождена не для одних игр и гуляния на верёвочке, не только чтобы спать на диване и выпрашивать мячик, – а для охоты! Инстинкты, дремавшие в ней, нежданно с неведомой силой проснулись и поведали о том, что Шпулька может «заполевать» хищную машину, пахнувшую смертью, определить безопасный путь для своего хозяина. А тот похвалит её не снисходительно, как какую-то болонку, а с явственным уважением в голосе. Шпулька всегда отличалась редкой удачливостью - её любили. Но чтобы и работу ценили? Новый и приятный опыт в Шпулькиной жизни!
Поэтому собачка не унывала.
Калуга топал за неугомонной Шпулькой по петляющей тропинке и думал, что тело погибшего Жэки вынесли, подготовили к эвакуации, что жена его теперь вдова, а сын осиротел, что они пока не знают, но скоро им придёт письмо.
Грустная Неточка Незванова с гениальных иллюстраций Ильи Глазунова - так Калуга видел Олесю - перед расставанием наговорила ему на телефон страшный в своей простоте рассказ про то, какой дядя Жэка был хороший! Как он не дал ей сгореть и спасал от плохих дронов, как она его лечила, а он нёс её к бабушке… Как ей жалко, что дядечка так и не узнал, что шёл правильно и почти дошёл. Как он звал её «дочкой» и рассказывал про своего Петю, как дал ей вкусную печеньку и попить, а сам терпел. Дрожащим ангельским голоском флейты пикколо Олеся произносила всю эту немыслимую жуть из серии «детям до 18», которую ребёнку категорически запрещено смотреть, не дай бог – самой пережить. В конце записи Олеся не удержалась: захлёбываясь слезами, воскликнула, что дядечка Жэка был добрый, что она его любит и не забудет никогда! «Голосовуху» Калуга имел в виду переслать вдове, но не сегодня, а потом, когда всё случится. Когда придёт ей то письмо, которого все жёны на свете боятся, написано ли оно гусиным пером на бумаге, напечатано ли кривыми машинописными строчками на желтоватом формуляре или чёрными букашками символов беда проползёт по голубоватому компьютерному экрану.
Как там у Блока? Калугу заново и по живому резанули любимые строчки:
Не подходите к ней с вопросами,
Вам все равно, а ей — довольно:
Любовью, грязью иль колесами
Она раздавлена — все больно.
Ах же ты, чёртово письмо вдове! Если вдруг… то по нём, Калуге, плакать будут только родители. Размашисто шагая, он испытывал облегчение от того, что не женат. Но и чуть-чуть досадовал, потому что любовь – тоже супер! Стоит спросить Иву об его Оле, так этот обстрелянный и знающий мужик лучится солнышком и лыбится, как майский жук! Ясно и противотанковому ежу, что счастлив до неприличия! Чуть появляется возможность, сразу строчит в личке или наговаривает «голосовуху». Оно понятно: у них любовь, да не просто так, а какая-то гипер-супер-вау!
Ива упомянул, что они поженились недавно, примерно тогда, когда Калуга отправился воевать и ехал с Ивой в поезде попутчиком и будущим однополчанином. В купе он, Калуга, сразу по глазам понял, что - да, парень в минусе и хочет праздными разговорами отвлечься от убийственно грустных мыслей. Что же, Калуга всегда не прочь потрендеть во благо ближнего своего. Но хорошо, просто бомба, что ему, Калуге, башню ещё ни одна не свинтила и его крыша, тьфу-тьфу, на месте – вы, коллеги, гляньте на этого сурового бойца, когда он умильно пялится на фотку своей Ольги, лол! Ни дать ни взять умирающий лебедь Сен-Санса в исполнении Анны Павловой. Или когда нормальный голос мужика изменяет на сладкое мур-мур, если шёпотом наговаривает послание и думает, что Калуга дрых-дрых и его экзерсисы не слышит. Ухахатбл… в смысле, ухохочешься!
А недавно флексил, эта… хвалился, что все экзамены сданы изи! Он, Калуга, сперва даже не въехал: что за экзамены - в «учебку»? Брателло на офицера, что ли, стремится, так на Иву никто документы, вроде, не отсылал… И лишь потом выяснилось, что не на офицера, а на врача, и не Ива, а Оля. И что ей предстоит два года тягомотины в ординатуре, и ладно бы какая топ специализация, а то трупы резать - патологоанатом, блин, понимаешь ли! Была бы скрипка, Калуга ответил бы этим голубкам бардовым каприсом № 24 Никколо Паганини, тем самым, где напряжённое развитие, где после накала издевательского диалога между скрипкой и смычком идёт не менее гротескная кода – как насмешливое заключение… ага, исполнителя или музыкального патологоанатома об абсурдности тотальной самоотдачи в любви, каковую исповедует Ива. Хотя Калуге думалось: и это бы братана не отрезвило. Нет, не его, вдупель упёртого.
- Такой он, серьёзный до… - Калуга поискал классическое определение, - до точки. А если без привычного ёрничания, а «по чесноку» и припечатать высоким слогом, то до настоящего… ага, героизма и самопожертвования. Не меньше.
Вот почему он, Калуга, всегда за ним в огонь и в воду, везде готов идти его путём…
- Не-не-не, только не в ЗАГС, - привычно постебался сам с собой Калуга, - слегка жалея в душе, что, увы, не пришлось ему нырнуть в тот омут единственной и неповторимой… Чего именно - отравы?
- Нет, - честно признался он, - в омут «божественной амброзии», той самой, которая дарует лишь немногим избранным и молодость, и бессмертие, - так он нашёл в онлайн-словаре. И, странное дело, поверил.
Шедший впереди Ива тоже думал о любви.
О том, как в суете, переездах и устройствах прошёл его отпуск после ранения.
О свадьбе, когда ошеломлённые родители, невзирая на их разумные возражения, оказались подмяты под каток силы и энергии молодых, как сдались и покорно пошли на поводу у Ивы и Оли.
О своём отце, сразу же принявшем будущую невестку, об обрадованной матери, горячо расцеловавшей Олю.
О том, как прошло его первое знакомство с Олиными папой и мамой, как испытующе Олег Никифорович глянул ему в лицо и крепко пожал руку, как встревоженно и настороженно Вера Ивановна шептала что-то дочери, через плечо оглядываясь на Иву, а та успокаивающе гладила мать по руке и улыбалась.
О лихорадочных хлопотах, о том, что казалось невозможным объять необъятное и устроить неустроимое, и о том, как сладилось само собой.
О том, как ему хотелось увидеть Олин подвенечный наряд, а его не пускали в комнату, где наряжали невесту. Он даже обиделся и взгрустнул, а Олин отец похлопал его по плечу и сказал что-то утешительное…
О том, как Оля вышла из комнаты, а у него подкосились ноги, от восторга закружилась голова, и он замер - неловкий, нелепый...
О том, как Оля засмеялась, довольная эффектом, и погладила его по щеке, отчего он сразу успокоился и раздулся от гордости, ведь у него самая сказочно-прекрасная невеста на свете!
О нестройной процессии в церемониальный зал ЗАГСа, где их ожидала строго одетая женщина, которая никак не могла взять в толк, что им не нужны её поучения, а нужны слова: «Теперь вы муж и жена!»
О том, как от волнения пальцы его распухли и Оля долго не могла надеть ему обручальное кольцо, а потом всё же надела и так светло и облегчённо рассмеялась, что он был готов подхватить её на руки и бежать с ней на край света!
О том, как рассаживались в разукрашенную букетиками длинную белую машину и долго колесили по улицам города, чтобы хватило времени привыкнуть к тому, что они женаты…
О торжественном и немного печальном венчании в старой церкви, где по стенам парили в облаках старинные росписи и медово пахло воском и благовониями. И когда от ангельских голосов певчих душа его тонкой серебряной проволочкой взмыла к небесам и в узорной скани сплелась с Олиной, обескураженные родители, напряжённо молчавшие в ЗАГСе, ощутили благословенный покой, утешились, а мамы тихонько всплакнули.
О том, какой бледной и взволнованной Ольга стояла под венцом, как сжала она его локоть – надёжно, горячо и доверчиво, так, что сердце его сначала растеклось в груди, а затем собралось в пульсирующий вулканчик: невозможно вдохнуть.
Об импровизированном застолье в ресторане, об искренних и сбивчивых тостах и сердечных пожеланиях, о первом вальсе и игристом шампанском, о том, что жизнь казалась понятной и подвластной этим обещаниям и клятвам, которым безусловно верилось.
О том, каким пышным свадебным букетом раскинулось время день за днём, так, что не верилось, что оно вообще куда-то идёт…
О том, как все родители погрустнели и стали единым фронтом и по одну сторону баррикад, стоило только упомянуть о неотвратимости его отбытия: в полк, на Украину, на войну.
О том, как сердечно они махали с платформы отбывающему поезду, увозившему Олиных родителей домой. И о том, как испуганно и сдержанно его родители проводили их с Олей в Москву, осознав всю жестокость одиночества и прощания.
О том, как делово и равнодушно бурлила нарядная Москва, о том, как встретила новую семью почти разорённая старая Олина комната, и о том, как вечером при древнем торшере они, сидя на диване, читали дневник растворившейся в давней дали любви… похожей на их собственную.
О том, как каменной поступью Командора подошёл Срок…
О том, как Оле было невыносимо грустно ехать вдвоём на вокзал, как страшно, ей, не до конца осознавшей разлуку, смотреть вослед уходящему поезду. Как с разорванным напополам сердцем она одна возвращалась домой по потемневшей от отчаяния Москве.
О том, как мужественно Оля укрепляла себя, ибо мысли притягивают будущее, повторяя:
- Верь в доброе – и твой путь заискрится удачей.
И удерживалась от слёз, потому что «плачь и причитай – и придёт горе…». По крайней мере, так написала в своём дневнике мудрая прапрабабушка Антонина.
В день расставания эти выцветшие строчки Ива и Оля прочли вдвоём, как молитву, как добрый залог грядущего.
16. Молодой
- «Такелажник»! Над дорогой висят разведчики, по колее работают «камики»! Проскочи-ка… Я тебе говорю, нечего нам, людям, тут делать! На нас идёт совсем другая война. Солдаты есть вопиющий атавизм! Зачем живому человеку с автоматом бегать, когда уже домчало: олимпийские игрища для роботов, окак! Видал, как они бегают? Пока без автоматов, а там - посмотрим, причём весьма скоро. Что у «укропов» на параде: солдаты в «коробках» маршируют? Нет – кое-что из коробок собираемое: НРК «Рысь Pro» и «TerMIT», морские дроны «Магура» и Sea Baby, ударные беспилотники SHARK и P1-SUN. Не, ну норм. Вон, рядом тестируют роботизированную руку для гранатомёта!
Калуга сегодня уходил накачать себе статей в телефоне. Он, умевший в любой ситуации подключиться к информационному полю, будь там хоть жиденький ручеёк интернета, горел эмоциями, но на этот раз старался воздерживаться от языка тиктокеров, потому что накануне Ива пригрозил, что объявит «молчанку»: «Ещё раз хоть одно птичье словечко - получишь!» Тщательно следя за собой, Калуга, тем не менее, мчал на перекладных:
- К примеру, сия управляемая дистанционно боевая станция. Ставь её хоть в закрытой позиции, хоть на тележку, как угодно! И кстати, я опять про логистику и эвакуацию…
Калуга оседлал своего конька, пришпорил и на всём скаку выносил Иве мозг. Шпулька, как всегда, свернулась у ног и дрыхла так, что брали завидки.
- Управляй, сидя за пятьдесят километров от ЛБС, гоняй тележку через леса, через поля! Такелажь на ней, слышишь, на ней! А не на спине такого вот, как ты, Ива! Всё, выдал базу.
Ива лениво отбрёхивался:
- А как они горят, забыл?
- Да, но ты смотри, как НРК модернизируются: у нас среди полей сначала гусеничные тарахтели, а теперь – шустрят колёсные. Распробовали, ага. На «открытке» «гуслю» не починить, ставят на колёса. Я нашёл укроповские характеристики, подожди-ка… сейчас. Слушай: «… роботизированная платформа «Змей»: везёт более 500 кг, на заряде идёт около 50 км, разгоняется до 11 км/ч». Не слабо? И цена приводится, ничего так, кстати. Хотя мой батя на заводе гораздо бюджетнее сочинил. Он над своим НРК года полтора потел и придумал не подключать его к какой-нибудь системе, хоть «Старлинк», хоть «Рассвет». Батя чётко взял за основу автономность. Диапазон движения относительно небольшой, зато имба - только ты и платформа! Представь: идёшь налегке, а он за тобой, по твоей команде, как… ммм… как наша Шпулька. Ты допетлял до зоны огневого поражения, сам, как барин, кайфуешь под пальмой… Что? Ладно, под акацией погорелой, а НРК запускаешь на передок, и пусть он один такелажит. Батя и чертежи, и опытный образец отослал, ждёт ответа. Стрём.
Калуга всегда заводится с места в карьер, как его драгоценный НРК, и пилит вперёд пятьсот слов в минуту. Наблюдать за ним забавно. Сверкают круглые глаза, слегка на выкате, узкое тонкое лицо, обрамлённое чуть курчавящейся «шкиперской» бородкой, делает его схожим с потешным львом Бонифацием из детского мультика. Однако не приведи Господь встретиться с «Бонифацием» в бою. Заполошный и увлекающийся спорщик, горячий «очертяголовник» - таким и любил его Ива, хоть сам являл прямую противоположность другу.
- Да брось, ты же видел, как наши «птичники» их щёлкают, твои НРК… А если про «Старлинк», сходи к соседям на ПВН, потолкуй с ними. Они тебе расскажут про наши РЭБы… Ты чего же молчишь про то, как глушат эти спутники? Про «Волна купол гарант» перетереть не хочешь? А про наш «Рассвет» не потолкуем? Про то, как система спутников эволюционирует на следующий этап? Ты эти характеристики лучше поищи, а то «у них, да у них»… Тьфу. И, кстати, не хочешь «Герани»-реактивки обсудить? Новые пятёрки и шестёрки? Их скорость, и про то, что они теперь тоже «онлайн»? Огромные эдакие, дальнобойные… эээ… «эфпивишки». Укры волком воют, что их только ПЗРК или ЗРК достать, да и то… без гарантий. А масштабы выпуска? А сколько в месяц? Сопоставил? А то ты вечно ноешь… Всё, хорош.
Ива лениво вздохнул. Он устал повторять сему калужскому мечтателю, что не от него, Ивы, зависит автоматизация армейского процесса, что была бы его воля, он не мучил бы изобретателей всех мастей тендерами, офигенными банковскими процентами в треть гипотетической прибыли, прокурорскими проверками и безумно огромной бухгалтерской отчётностью, вытянуть которую по плечу лишь министерству, а не гаражному ИП. Он сразу же допускал бы их до госзакупки - да кто же его спрашивает? Однажды, вспомнив свою гражданскую специальность, Ива провёл сравнительный анализ: цифры сложились не в пользу применения в логистике живого солдата. Если подытожить все выплаты после ранения или, не дай Бог, смерти «такелажника», то из них выглядывают от трёх до десяти Калугиных НРК. Но разве его расчёты что-нибудь сдвинут с места?
Чтобы не расстраиваться, Ива предпочитал «тушить» Калугины «пожары» в зародыше.
Помолчав, он добавил невпопад:
- Сам знаешь, нас тут всё меньше, но мне уже пополам. Бог лучше знает, а я давно устал бояться, нервничать, переживать, планировать… Из кожи вон лезть не буду, доказывая, пробивая, оптимизируя. Надоело это. Но воевать буду крепко, пока Бог даст, понял, Калуга?
Калуга услышал тоску в ответе и замолчал, переваривая.
Новая позиция оборудована по максимуму возможного, а это означало: двуногие кроты с быстротой, явно изумившей бы экскаватор (умей тот удивляться), отрыли, прорыли и зарылись, укрыв готовые логова плёнкой, присыпав поверху земельку и укутавшись масксетями так, что, случись в «лесополках» прохожий, он не заметил бы ничего странного или лишнего.
Забравшись в новую «нору» на двоих, Ива и Калуга базарили, а боевая собачка Шпулька «спятисотила» с поста и дрыхла у берцев Калуги, будто на коврике у дивана.
Вокруг, в кои веки, по-мирному тихо. Слышен стрёкот не «птичек», а августовских цикад, отыгрывающих симфонию прощания с летом. Посреди серебристого утеплителя на полу теплится окопная свеча, оживляя пейзаж, не освещая «блинчик», а, наоборот, загущая тени. Калуга сидит на своём спальнике, ест с ножа тушёнку из банки и временами размахивает руками, будто не спорит, а исполняет на скрипке свой любимый опус № 26 Макса Бруха.
Он перескочил на другую тему и, почёсывая между делом Шпульку, рассуждает, чем собака предпочтительнее надолго замолчавшей Эльки.
- Знаешь, собакен, самый главный «плюс», который перевесил все твои многочисленные «минусы», в том, что ты не станешь в любви признаваться, а потом по чужим койкам прыгать… Ведь не станешь, собакен? Нет? А Элька? Что было, а что сейчас? Сейчас что, я тебя спрашиваю, собакен? Не знаешь? То-то и оно… Погоди, пришла мысля…
Шпулька молчит и вопросительно заглядывает Калуге в глаза, да тот ответа не ждёт, он «самовыражается».
… Ива вполуха внимал словесным экзерсисам и подрёмывал, сонно перебирая в памяти новости: что девочка Олеся с бабулей уже у его родителей, что те закрутили административную карусель, пытаясь выправить нужные документы и пособия, что Серафима изъявила желание им обеим жить при женском монастыре, что любимая его жена Оленька почти договорилась о госпитализации, но Олеся наотрез отказывается разлучаться с бабушкой, что, в общем-то, понятно, но крайне неудобно… Неясно, как уладить это затруднение…
Пламя свечи высоко взвивается. В неверном свете Иве грезится, что бандана на голове Калуги заиграла странно-алым отблеском. И тут же скрипач переместился на палубу пиратского брига. Захлопали над головой чёрные паруса, горько-солёные брызги упали на лицо, невыносимо яркий блеск качающихся волн ослепил Иву…
Шпулька неожиданно звонко гавкнула и пулей вылетела из «блинчика».
- Что там? Куда она?
Но Ива, свято веривший в военную интуицию терьера, уже спешно лез за собакой, взводя затвор автомата.
Снаружи темно и спокойно. Ива еле слышно присвистнул, получил ответ и немного успокоился: видно, Шпульке что-то привиделось спросонья? Где черти носят хвостатую сумасбродку? Ива бесшумно зашёл за деревья, там и увидел беленькое пятнышко. Но, услышав собачье угрожающее рычание, напрягся… Кто идёт?
Через мгновение ухо уловило хруст ветки под ногой, тяжёлое движение чёрных теней… Ива вскинул руку - луч его фонарика выхватил из вязкой темноты лицо первого из идущих. Тот прикрыл глаза рукой и выругался, а Ива с облегчением узнал Когтя! По привычке пересчитал сгустки теней за ним – вроде все в наличии.
Но отчего группа какая-то смурная?
- Товарищ командир, - тихонько позвал Ива. Шпулька, явно не расположенная к гостям из ночи, злобно скалила зубы в опасной близости от ноги десантника, а тот, вот умора, раздражённо дёрнулся.
- Кто тут, Ива? Собаку убери.
Коготь чем-то был раздражён. Может быть, он хотел миновать эту позицию тихо и незаметно?
- Развели псарню, не пройти!
Ива, давясь смехом (бесстрашный офицер спасовал перед Шпулькой!), подозвал собачку и подхватил её под мышку.
- Убрал…
Шпулька покорно и привычно повисла под хозяйской мышкой, вертя башкой, разглядывая то неясных ей гостей, то улыбающееся лицо хозяина: раз он спокоен, то нет смысла ей нервничать.
- Сторожевой пёс, понимаешь, - Коготь мудро решил перевести раздражение в шутку, - Теперь вам и часовых не надо, жируй!
Ивин командир подошёл к Когтю, начальство пошепталось и пришло к согласию.
- Ива, волкодава в «блине» привяжи, чтобы не мешал, а сам подходи ко мне.
- Есть, подойти.
Перехватив поудобнее свою «волкодавицу», Ива отправился назад. Калуга с автоматом ждал его у лаза.
- Я, понимаешь, слышу – тихо. Ничего вроде… Думаю, было бы чего, палили бы, а тут тихо…
- Правильно думаешь, лезь назад и Шпульку привяжи, чтобы за мной не моталась. Я к командиру.
Ива сунул собачку Калуге в руки.
В командном блиндаже попросторнее, командир и Коготь сидели молча. В трепетном свете окопной свечи оба уставились на вошедшего Иву.
- Комбат дал добро. Мы Молодого оставили здесь, - Коготь показал на карте точку на карте, - забрать его не смогли, «языка» ведём, ясно? Вытащи пацана оттуда, ты лучше всех дорогу знаешь, слышишь, вытащи. Он шёл, пока мог, больше не может.
Какая-то эмоция проскользнула в обычно бесстрастном голосе Когтя. Ива подобрался.
- Мне одному идти?
- Возьми Калугу. Одна нога здесь, другая там.
А через полчаса их догнала Шпулька! Перегрызла верёвку.
- Ах ты ж, собакен!
- Ну что с ней поделать? Давай домой! Домой, поняла?
Шпулька, бывалая путешественница, весело стряхнула с ушей хозяйскую команду, задрала обрубок хвостика и потрусила чуть впереди…
- Да пусть её, Ива, с ней надёжнее, все подлянки чует.
Теперь, когда Шпулька здесь, они пошли увереннее, доверяли собачьему чутью.
Серый предрассветный час, в который колдовские тайны ночи пасуют перед трезвой реальностью, застал их на полпути. Над головой проносились «птички» всех мастей и сортов. Вот она, зона поражения, которую плотно контролируют дроны.
- Как тут пройти? Головы не поднять…
Ива оценил, что воздух в три раза грязнее, чем бывало в его прежние походы. Как же раненый Жэка провёл этими дорогами Олесю? Неисповедимы пути Господни…
Зорька перехватила их у цели. Настало единственное время, когда можно проскочить, когда «бездушные» ВСУ делают пересменку , меняя ночные дроны с тепловизорами на дневные.
Справа раскинулись кирпичные строения заброшенного советского комплекса голов на восемьсот коров. Печальные заброшки стояли, роняя шифер. Мощные бетонные фермы выпирали на крышах китовыми рёбрами.
… Было время, когда весёлым утром конные пастухи выгоняли пятнистое море бурёнок на колхозные луга. Изредка низким голосом окликала товарок какая-нибудь коровёнка, а сотни жёстких губ под щёлканье пастушеских бичей смачно и громко подчищали травку. Ферма тогда звучала суетой озабоченных доярок, а с краю располагался доильный комплекс. Перед ним колхоз забетонировал плац, на котором в обеденный и вечерний час стояло и лежало стадо. Абсолютно без участия человека, коровки сами умели свято соблюдать порядок, входили на дойку по установленной очерёдности.
- Они у вас что, дрессированные? – непременно спрашивал досужий наблюдатель у случившейся рядом доярки. – Проходят внутрь в порядке купленных билетов?
- Думаете, они своей очереди не знают, что ли? За столько-то лет?
По меркам истории так было недавно, а по человечьим понятиям - давно…
И не упомнишь.
В бывшей весовой, разорённой временем, укутанный в антидроновый плащ, лежал Молодой. Он находился в сознании и пытался совладать с собой, чтобы подняться и пойти. Но каждый раз тело подводило. Он, закусив губу, вновь опускался на пол. Сейчас, когда на дворе шпарило солнце августа, когда трава пожухла, по высохшим стеблям тучами скакали «коники», а под белыми кучевыми облачками теми же тучами носились злые «птицы», - умирать ему было обидно, о чём он пожаловался вслух склонившейся над ним Вселенной.
Что он видел от той жизни?
Воевал.
Сколько мечтаний сбылось?
Сбил семьдесят шестую «бабу ягу»…
Сколько сладких поцелуев подарили ему?
А пулю в бок считать?
Вселенная слушала Молодого, сочувственно кивая и нежно обнимая его горячим воздухом.
Сколько дорог расстилается перед ним во все стороны света, сколько друзей протягивает руки, сколько рассветов ждёт встречи с ним?
Неужели более… ни одного? Никогда?
Нет!
В ожесточении борьбы с собой или с судьбой Молодой рывком приподнялся, опираясь на локти…
Вот он уже полусидит… Голова звенит и идёт кругом…
Нет, не дождётесь! Он сам пойдёт и дойдёт!
Вселенная восхитилась и ободряюще лизнула его мокрым языком в щёку …
О Господи! Не хватало ему глюков!
На него таращилась беленькая мохнатая псина. В горячих тёмно-карих очах её, красиво подведённых, как у девушки, светилось очевидное волнение. Молодой рассудил так: ушки домиком, хвостик куцый – такой маленький терьерчик.
Удостоверившись в чём-то, псина круто развернулась и умчалась, оставив облако сомнений: что это было? И было ли вообще? Тут в затуманенной голове Молодого задребезжал звоночек надежды: он вспомнил, как братаны прохаживались насчёт дамы, ах, нет, простите, Ивы с собачкой, стебались, что теперь и орудий не надо, Ивин волкодав любой танк завалит голыми… э-э… зубами! Та собачка, что ли? В голове немного прояснилось, Молодой постарался встать на колени, цепляясь руками за неровную штукатурку, - почти получилось… Подняться на ноги… Постоять и прийти в себя…
- Молодец, Шпулька, нашла!
- Точно, без Шпульки нам бы часа три здесь лазать.
В глазах у Молодого расплывалось, но он догадался, что который повыше - точно «Ива с собачкой». О том он и сообщил ехидной Вселенной, прежде чем снова рухнуть на пол.
Спеша воспользоваться пересменкой, пока в воздухе есть хоть какой-то просвет, напарники выволокли Молодого, закрученного в его плащ, и помчались. До посадок добрались нормально. Там пересидели и двинулись дальше. Молодой опять попытался пойти сам. В посадках это получилось. Поддерживая раненого с двух сторон, Ива с Калугой черепашьим шагом шли вперёд.
- Ива… Ива… Отцу скажи… скажи…
- Какому отцу, братан? Молчи уж, ногами давай, двигай!
- Моему… скажи… Прости…
Иву в прямом смысле слова стукнуло обухом по голове: а ведь верно, этот - Молодой, а правая рука Когтя - Старший - отец, чего тут непонятного? Как Калуга говорит: ясно даже противотанковому ежу! Группа оставила парня здесь, вели «языка», а отцовское сердце-то болит…
Такими темпами им идти до морковкина заговенья, как говорит другой отец, Ивин. Хорошо, если вражий «глаз» их на лугу не засёк, а если?..
- А если, - оборвал себя Ива, - так сразу! Иди, не выдумывай!
Так и шло: то вели, то бежали, неся Молодого на закорках.
Знакомая саженная роща. Солнце село за край поля, местами заросшего мелкой самосевкой-подсолнухом. В сумрачной сини уже дрожал месяц. Он смотрел вниз на двух бойцов, одного трёхсотого, и в предчувствии близкой беды ломал руки. Однако нервничала и Шпулька.
Может быть, кто-то есть неподалёку?
Свои? Группа идёт на б/з?
Ива дал знать Калуге остановиться и затихнуть. Молодого опустили на землю.
- Тут жди, я гляну.
Ива, крадучись, шёл вперёд, ориентируясь на светленький зайчик Шпулькиной шубки. Куда это она почесала, да так уверенно? А-а, стала столбом… Ива подобрался поближе, вглядываясь в тени августовской звёздной ночи. Но тут Шпулька сорвалась с места и принялась злобно облаивать кого-то.
Коготь, что ли, не утерпел, отправился навстречу?
Ива набрал в грудь воздуху, чтобы громко отозвать Шпульку, но внезапно услышал чертыханье на «мове»! В лунном свете блеснуло лезвие, Шпулька взвизгнула… Ах ты ж!
Ива полоснул очередью по сгусткам темени, получил в ответ. Да с нескольких мест сразу.
Ох, от сильнейшего удара в грудь Ива пошатнулся и рухнул. Хорошо, что пулю принял броник, не тело!
Он огрызнулся очередью, но вдруг в голове замигал красный сигнал тревоги, в ушах возник вой близкой «птички»!
Ива рефлекторно откатился в яму под деревом и замер, скрутившись в узел. Рядом рванул сильный взрыв. Бог его знает, чей ударный дрон лупанул по месту боя, за ним - ещё один…
Замерев и отлежавшись вволю, усмирив колотящееся сердце и попытавшись примириться с ноющей болью в грудине, выслушав ночь и её звуки, Ива заставил себя встать. Определившись с направлением, отправиться восвояси, туда, где он оставил своих. Где же, совсем её побери, эта псина? Но Шпульки не видно, и Ива расстроился – нет больше весёлой и нелепой Шпульки.
С трудом добравшись до тех мест, где, по всем прикидкам, он оставил своих, Ива хотел позвать… И приготовился сказать Калуге о героической смерти храброй собачки Шпульки.
Хотел, но не успел.
17. «Кропива»
Когда Ива ушёл, Калуга принялся устраивать раненого.
- Всё. Ждём. Отдыхай, братан.
Молодой согласно прошептал что-то. Калуга напоил его из фляги.
- Перестрелка!
Над головою завыл дрон, затем другой, в отдалении грохнул взрыв, второй… Горло Калуге пережало, со всей силы он треснул себя кулаком куда-то в грудь, чтобы распустить нервный спазм, в один миг скрутивший его. Он торопливо бормотал себе под нос пустые слова:
- Ничего, ничего, Ива норм, не такой, чтобы дать себя задвухсотить, он сумеет вывернуться, ага?
Но сам-то видел, что план Ивы как раз был в том, чтобы, если надо, прикрыть. Дать им с Молодым время и шанс. Он знал, всегда знал, что Ива готов на подобное. Но чтобы сейчас, в это самое мгновение, он, Калуга, ничем не помог? Мозг, по его собственному выражению, шёл на разрыв: оставить Молодого и мчать на помощь? Но приказ?..
Затихло… Бой окончен?
Ему остаётся одно – ждать. Ива должен вернуться, просто обязан. Калуга лихорадочно прикидывал: темно, найдёт ли? Разве что Шпулька унюхает? Кстати, а где же она? Небось, крутится там, заодно и подскажет хозяину, куда идти. В приступе отчаянного оптимизма Калуга положил минут десять-двадцать на то, чтобы появилась Шпулька. Воображение рисовало, как она, тяжело и часто дыша, нарисовывается среди низких ветвей, шатром прикрывающих их с Молодым.
- Ива вернётся, этот чертяка - натуральный «Рэмба»! - Калуга приободрил себя и заранее готовил град острот, которыми встретит брателло…
Время идёт, а никого? Калуга опять посерьёзнел – что же там стряслось?
Пойти разведать, оставив Молодого здесь?
Исполнять и тащить раненого дальше, покуда жилы не лопнут?
Калуга был скрипач, а не военная косточка, он знал силу приказа, но и слово «друг» не пустой звук. Он удостоверился, что Молодой дышит нормально, и решительно полез из кустов… чуть не наступив на Шпульку.
- Собакен! – выдохнул он с облегчением. - Чтоб тебя, ты здесь? А где Ива?
Калуга таращился во тьму. Натянуло облаков, не видно же ни зги! Шпулька тихонько повизгивала и вела себя как-то неправильно: не вертела толстенькой попкой, не юлила под ногами, как у ней заведено. Калуга присел и потрогал кругленькое тельце, потом посмотрел на руку – кровь! Чья кровь? Ощупав Шпульку ещё раз и получив от неё порцию возмущённого визга, Калуга занялся перевязкой, нервно спрашивая собаку:
- Шпулька, Ива где?
Но Шпулька не бросалась назад, не притаскивала за собой хозяина… Калуга видел: она пришла одна, значит, с Ивой что-то, иначе был бы здесь.
По спине пробежала дрожь, до Калуги дошло, что он не готов остаться один и за главного. Ему до страсти захотелось горячо возмутиться и красноречиво отстаивать перед Вселенской Несправедливостью своё исключительное право на привилегированную роль Ведомого и нахально иронизирующего над тем Такелажником по жизни, который согласился принять на плечи весь груз ответственности и безропотно тянуть эту тяжесть, а попутно и его, Калугу!
На этом месте внутренних жалоб и обличений его обострённый слух уловил шорох… Шпулька встрепенулась, оставила грызть бинты повязки, бешено завертела хвостиком и, прыжком вывернувшись из-под поглаживающих рук, ринулась в ночь.
Ива! Это же Ива!
Калуге хватило десяти секунд, чтобы взамен позорного и откровенного испуга вернуть себе привычный апломб.
- Брателло, что так долго? На ДРГ наскочил? Я тут весь на нервах… Вижу, Шпулька прибежала, порезанная… Кто её так? Хорошо - неглубоко! Кстати, надо придумать, чтобы она повязку зубами не сдирала, шельма! Чем-то едучим на бинт, чтобы отвадить… Я слышал, ты задал перцу укропам, случайно, ничего Шпульке не осталось?
- Шут ты гороховый, - только и выдавил из себя кряхтящий от боли в груди Ива. – Кто его знает, сколько их тут бродит. Тихо, приготовься.
Без разговоров Калуга исполнил приказ. Они ждали, вслушиваясь в темноту.
Рассвет встретили под тем же кустом. Остаток ночи выдался спокойным, никто чужой на них не вышел. А на ранней заре, когда Ива опять отправился проверить, он нашёл два покорёженных трупа и третий – поодаль: дроны постарались. По крайней мере, никого более Ива не обнаружил. При первом приближении он удостоверился, что это точно украинская ДРГ. Ладно, Коготь пусть сам разбирается с остальными, а им с Калугой поставлена другая задача.
Было бы мучение, но метров через пятьсот на них наткнулись мужики из ПВН, высланные проверить, что за шум приключился ночью. Нет худа без добра, помогли дотянуть Молодого.
… Комбат Заря признался себе, что доволен работой группы Когтя. Молодцы!
Затрофеили планшет с «палитрой» и спеца при нём. С этих пор, считай, планы противника поданы нам на блюдечке с голубой каёмочкой! Ладно, не на блюдечке, а зазвучат нам в уши через трофейные радиостанции. Приятный бонус – то, что взятый в плен Крапива согласился сотрудничать. Комедия, право: и ПК ВСУ, и боец зовутся одинаково. Мелкий лысоватый мужичонка с длинными и гибкими пальцами, с запуганными бегающими глазками, отдав пароль от планшета, молил об одном: скрыть его от гнева ВСУ и СБУ.
Верно, ни для кого не секрет, что в таких обстоятельствах украинские власти не жалуют своих. Заря помнил 2023 год. Его бойцы часто приводили пленных. В крохотном городишке Шебекино Белгородской области украинских вояк набралось тогда много - целый импровизированный лагерь. Но ВСУ упрямо и настырно слало туда снаряды и ракеты, чтобы превратить своих сдавшихся в кровавое месиво. Очень скоро лагерь этот свернули, а военнопленных украинцев переместили глубже в Россию. Их-то увезли, а местный мирняк остался, чтобы последующие годы выносить на себе злость РСЗО, кочующих миномётов, подползающих танков и прочую «прелесть» приграничного быта. А теперь вышеперечисленное с избытком затмили налёты вражеских дронов. Кому, как не Заре, это знать - его собственная семья из Грайворона. Там совсем невозможно. Жена с детьми перебралась в Белгород - тоже не сахар, но пока жить как-то можно.
Вздохнув о мирняке, Заря погрузился в более приятные мысли.
Он поторопился переправить ценную добычу дальше и гордился, что стараниями именно его батальона целому направлению работать будет не в пример легче. Заря кивнул своим мыслям, одобряя предприимчивость Когтя. Тот, спеша воспользоваться успехом рейда, настоятельно просил о переводе двух бойцов к нему. Вообще-то, правильно просил: за недавнее время у разведчиков двоих убили, а один, Молодой, тяжело ранен и эвакуирован в тыл.
Заря уточнил, на кого Коготь просит подписать приказ.
- Ива и Калуга.
Что же, годится. Ива по его, комбата, распоряжению успел побывать «такелажником». Неплохо проявил себя, вытаскивая трёхсотого и вообще, позывной его на слуху. А Калуга… его характеризуют как энергичного и знающего. Пусть оба перейдут в разведку.
Вроде бы складывается отлично.
Эх, внутри засело что-то…
Заре мешало воспоминание о сухом докладе Когтя, вернее, об обстоятельствах, пересечения его группой минного поля и гибели смежных «кашников». Коготь подписал рапорт и отбыл.
Всё, вроде, сказано, отмечено и зафиксировано: сопутствующие потери.
Так просто, так обыденно.
Не над чем думать – это война.
***
Но ангелам-хранителям, незримо витающим над российскими бойцами, вестникам, опалённым взрывами, измотанным непосильными трудами и битвами с бесами, виделось иначе.
…После боестолкновения с ВСУ, во время которого пуля достала Молодого, прикрывающего своего менее расторопного отца, группу Когтя вытолкнули на заминированную луговину. Отражая нападки «птиц», разведчики исхитрились пройти до середины луга. Но дальше стояли сплошные растяжки. Смеркалось. Разобрать, что там под ногами, было решительно невозможно. Падёт тьма, тогда в «птицу» не попасть, и их группу «теплаки» прибьют, к бабке не ходи.
Бойцы стали кругом, защищая раненого, уже теряющего выдержку, бесценный трофей и сдавшегося пленного. Всё в жизни повторяется, очевидцам эта трагическая сцена живо напомнила бы картины древней истории, когда гордые храбрецы, отказывающиеся сдаваться, погибали под стрелами вражеских лучников.
- Рассчитывать на очевидцев не приходится, баллады о нашем походе не сложат, - саркастически подумал Коготь, лихорадочно ищущий выход из безвыходной ситуации.
- Доставить надо. Этим всё сказано.
Но очевидцы нашлись.
На том краю луговины из жидкой рощицы внезапно поднялась фигура и заорала во всю глотку:
- Братаны! Здесь не пройти!
Коготь, которому, как и всем, неожиданное появление ударило по нервам, опомнился первым.
- Брат, ведём «языка», край, как надо!
- Прямо е@ть как надо?
- Не поверишь!
- Жди, братан!
Корявая фигура пропала. Разведчики оживились, тень смерти чуть поблекла, а надежда вернула краски ранее чёрно-белому пейзажу.
Вдруг на том краю началось шевеление: человек двинулся через заминированное пространство к застрявшей группе разведчиков.
Все затаили дыхание.
Взрыв!
Из рощи вышел другой и продолжил прокладывать коридор… Он заметил что-то в земле и выстрелил.
Взрыв!
Человек упал, видимо, его посекло, но трава шевелилась, он полз…
Взрыв!
Тогда из рощи вышел третий…
Восьмой, дошедший до Когтя, был некрасивым и грязным «кашником». Если такой плюхнется рядом с тобой в метро, ты вскочишь, побрезговав соседом. Но здесь - это был Вестник, ангел-хранитель. И хотя из уст его струилась отборная матерщина, знаменуя поражение смертельной суки-ловушки, в очах его пылал несказанный свет победы и восторга жизни!
- Давай, братан! Пошли!
Семь «кашников» полегло, прокладывая путь его группе.
Семь душ отлетело.
Семь грешников очистились для Царствия Божия.
Сами, своею волею совершили они сей выбор, прикинув, что жизнь одного можно отдать за благо для всех…
А он что же? Забудет? Перешагнёт?
Коготь записывал позывные.
- Брат, доложу комбату. Спасибо, братья. От души!
Они обнялись так, как могут лишь те, кто побывал в пекле и на самом краю…
Пала ночь.
Семь новых звёзд зажглось в бескрайней Вселенной.
***
… Коготь рассуждал сам с собой:
- Разве сравнишь теперешние ВСУ с тем расхристанным сбродом и «махновской вольницей», какими были они в 2014-15 годах? Дожми мы их тогда, сколько людей сегодня бы жили: и бойцы, и мирняк… Дерьмово, но всегда потери у гражданских больше, чем у военных, в каждую войну так бывает. Победитель заходит, и начинается реальный ад на земле, ты хоть Средневековье возьми, хоть Новое время. А фашисты как поступали? Согласно индульгенции, выданной Гитлером: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание – убивай всякого русского, советского и не останавливайся, если перед тобою старик или старуха, женщина, девочка или мальчик, - убивай! Этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее себе, своей семье и прославишь себя навеки».
Прославили.
Так же и ВСУ. Нам ли не знать?
Всегда технические новинки испытываются и оттачиваются на поле боя - закон природы… хищника.
Кто-нибудь сомневался в первостепенной важности разработки единой системы управления войсками? Системы, умеющей агрегировать в едином интерфейсе видеопотоки с «птичек», спутниковые снимки, радиоперехваты и другие данные разведки в режиме реального времени?
Да никто! Все знали, да не все создавали.
Коготь хорошо помнил 2014 год и первые шаги ВСУ в этом направлении. Тогда украинские артиллерийские подразделения оказались без карт зоны боевых действий. А имеющиеся были ненадлежащего качества и не в требуемых количествах. Именно тогда замелькали неясные сообщения о новых разработках. Уже летом четырнадцатого года какие-то укроповские волонтёры, вроде «Армии SOS», написали программу для планшетных компьютеров и назвали её издевательски - «Кропива». Примитив, простой пакет карт Донбасса без каких-либо дополнительных возможностей. Однако в артиллерийских частях карателей программу вместе с аппаратным обеспечением широко растиражировали. Дальше – больше. Опции росли, как поганки после… кровавого дождичка: добавили возможность вести расчёты и компонент связи как через интернет, так и с помощью радиостанций… Программа превратилась в полноценное средство управления огнём. В 2018 году волонтёры передали свои исходные коды и документацию ВСУ. А к дальнейшим разработкам лапу приложили западные компании, и держат эту лапищу на пульсе войны до сих пор.
Ныне «Кропиву» величают «автоматизированной системой управления войсками», а наши разведгруппы почитают планшет самым лакомым трофеем. Так что, как ни крути, а ему, Когтю, удалось-таки сорвать джекпот, да не простой, а двойной - с довеском в виде хозяина планшета, перепуганного насмерть укропа Крапивы.
Коготь сверканул довольным глазом.
Как было им не спешить с таким призом? Скрепя сердце, они позволили Молодому дожидаться их в развалинах. И ведь помощь пришла быстро… Коготь не раз перетирал со Старшим эти обстоятельства, они единодушно решили, что странноватый Ива обладает, кроме всего прочего, ещё и удивительной удачей! Ну, любит его бог войны. А это надо ценить: всему можно научиться, но фарт не купишь ни за какие деньги или годы тренировок. Недаром Рысь, светлая ему память, положил глаз на «салагу», почуял своего.
Когда эти два брата-акробата доставили затрёхсоченного Молодого, то Старший, к тому часу раз сто скрытно померший от страха за сына, так расчувствовался, что вытащил из рюкзака свою запасную тельняшку и, обняв Иву, без лишних слов вручил ему. Кто знает, тот поймёт – это был Дар! От всего сердца старого морпеха! Ива оценил и сейчас же, раздувшись от гордости, нацепил «морскую душу». Наверное, форсит теперь перед своими.
Да и Калуга, скрипач безбашенный, придётся к месту. Хоть временами прёт из него - не остановишь. Да ничего, пообтешется. Вон, недавно вместе с «птичниками» слабал клип – любо-дорого!
Коготь, в кои-то веки довольный, замурлыкал незатейливую мелодийку. А чёрт, прилипчивая, долго не отвяжется… В голове его закрутился нон-стоп задорный мотивчик:
Раз, два, три,
Это мы, «эфпиви»,
Три, два, раз,
Ты не скроешься от нас.
Шесть, семь, восемь,
До Бандеры вас подбросим,
Восемь, семь, шесть,
Скольким я помог – не счесть!
18. Быстрый
Ива собирался на б/з.
Комбат поставил перед группой Когтя непростую задачу: предстояло вывести из окружения стрелка штурмовой группы с позывным Быстрый, уже больше месяца удерживающего тактически важную для этого сектора фронта позицию, с которой вёл наблюдение и не позволял врагу подойти ближе к нашему переднему краю.
Связь со смельчаком держали постоянную, а смертельная игра в «пятнашки», которую Быстрый вёл с нациками, более всего напоминала захватывающий, крутой боевик.
Накат на него шёл за накатом, но стрелок ухитрялся не то чтобы останавливать, а на своём направлении просто уничтожал под корень посланные группы противника, пытающиеся «зачистить» его, Быстрого.
Приводили даже цифры! В общей сложности за шесть недель фантастического противостояния наш стрелок, якобы, «снял» двадцать пять и ранил около тринадцати боевиков ВСУ! За недавнее время он сделался настоящим героем саг.
Сегодня в их «блинчике» Калуга с упоением занимался любимым делом: выносил Иве мозг, жёстко упирая на молодёжную «бормоталку» - переобщался с «птичниками»:
- Брателло, я сейчас оттуда! Прям «кино и немцы»! Прикинь? Быстрый вдвоём с напарником загейнили «укроповскую» позицию и пару «блинов» в придачу! Фишка, говорят, в том, что они правильно «упаковались»: антидроновые сети, боекомплект, автоматы с глушителями, батарейки для раций, зажигательная смесь – полный набор диверсанта. От блиндажей местность - вся насквозь, а сами – фиг найдёшь! Прямо ультанули – стали полными хозяевами положения! Уже в первый день «укропов» семь налутили.
- Имба! - Калуга показал большой палец, округлив очи, в которых бесились восторженные чёртики. - А как он «птицу» сбил! Знаешь?
Ива, в принципе, знал. Но посчитал жестоким отнять «конфетку» у этого великовозрастного младенца. Поэтому покачал головой и приготовился позабавиться, хоть и презирал слэнг тиктокеров. Полный трэш! Ива в ужасе мотнул головой: кажется, сам заразился!
Тем временем Калуга старательно «фармил ауру»:
- «Бабка» файтанула танковой миной, пожар! Один из двух его блиндажей - в хлам. И чуть самого его не достала. Три сброса – и все мимо! Он - во второй «блин», но его засёк «глаз» и следом направил «камик» - прямо в лаз. А Быстрый...
Кульминация рассказа: Калуга весь искрил:
- Быстрый схватил броник – раз! - накинул на «эфпивишку»! Взрыв! И даже осколков не полетело! Окак! Это, на минуточку, вечная имба, по-другому не скажешь! Куды с добром Рембе убогому…
Ива не выдержал и захохотал. Что за птичий язык, в самом деле!
- Слышь, бро, ты бро…сай это, а то Коготь услышит и заставит Пушкина зубрить: полглавы из «Онегина» в качестве антидота от буйного помешательства!
Калуга явно перепугался и продолжил рассказ на удобоваримом и русском. Ива с удовольствием слушал продолжение. Перед его внутренним взором прокручивался целый фильм.
… «Укропы» долго не могли угадать, откуда, из которого блиндажа, из-за какого куста выстрелит русский снайпер, но после того налёта «бабы-яги», взрыва и пожара они, посчитав, что с «руснёй» теперь наверняка покончено, гордо расположились прямиком на крыше сгоревшего «блина». Не подозревая, что Быстрый спрятался внизу под ними. Полагали по-украински - «безпека», а оказалось по-русски – беспечность, что стоило им жизни.
Когда напарник Быстрого погиб под обстрелом артиллерии, а противник, наконец, разобрался, где именно таится погибель, ситуация осложнилась. Очередная группа нациков принялась грамотно обкладывать его логово. Но хладнокровие и смекалка – первое дело в бою. Выкрутив звук одной из двух раций на полную громкость, стрелок поставил её за насыпь, а сам залёг в отдалении за единственным пеньком, торчащим в кустах. Подманив бандеровцев рацией, Быстрый из автомата с глушителем без шума и пыли прикончил троих. Не разобрав, откуда ведётся огонь, оставшиеся продолжили обстреливать насыпь, не приметив слона… эээ… пенька у себя под носом. За что и поплатились.
… Коготь тоже думал о задании. Но ему было не до эмоций или пересказов фронтовых баек. Он прокладывал маршрут Иве и Калуге с учётом того, что осилить им предстояло около двадцати километров весьма непростого пути. Забирать Быстрого придётся из окружения ВСУ, практически с передней линии врага. Небо там грязнее некуда. Коготь держал связь с непосредственным командиром славного стрелка и был в курсе текущих событий. В частности, он знал, что бойца «опекают»: сбрасывают ему еду, воду и боекомплект. Но и сам Быстрый не промах – налутал, как бы сказал Калуга, насобирал у мёртвых ВСУшников довольно трофеев, европейских «подарков». Всё это время он работал в тесной связке с нашими «птичниками» - «трёхсотил» боевиков, которых добивали с воздуха.
- Вообще, грамотный боец, - признал Коготь, - молодец.
Напарники вышли затемно. Ориентиры и места привалов Коготь им отметил, с командирами по маршруту их следования договорился. Связь держали по «радийке».
Добирались трое суток.
Когда вышли к точке, обрадовались безмерно – даже погода была на их стороне. Впервые за весь август небо затянуло настоящими тучами. Моросил дождь - «птичкам» нелётная погода! Ива связался и уточнил у Быстрого, куда теперь. Перед ними расстилалась сильно пересечённая, можно сказать – посечённая взрывами местность с жидкими островками кустарника, разукрашенная горелыми остовами всевозможных образцов военной техники. Тут были и наши, и западные – на любой выбор, прямо полигон какой-то.
- Забирать будет нелегко. Он везде сам растяжек наставил, да и «бабка» противопехоток подсыпала. Так что мало не покажется.
Последний инструктаж перед броском. Изначально два стрелка должны были сменить Быстрого на его позиции, но теперь, когда блиндажи были полностью разрушены, командование не сочло это целесообразным.
- Сначала мы доберёмся сюда. Быстрый говорит, там вроде есть какой-то заброшенный «блин». Далековато, да мы сделаем перевалочный пункт.
Как описать этот скрытый переход через мокрое и мёртвое поле?
В голову настырно лезли какие-то обрывки строк и мелодий. То грустный мужской голос пел под перебор гитары:
- Поле, русское поле…
То виделся раздумчивый витязь, грустно взирающий на следы былой битвы:
- О, поле, поле! Кто тебя усеял мёртвыми костями?..
Долготерпеливое русское поле, поле побед и битв, желанный приз коллективного Запада, - да подавится он своей неуёмной жадностью, да захлебнётся слюной! На губах Ивы вскипели слова:
«Господи Боже сил, Боже спасения нашего, призри в милости на смиренныя рабы Твоя, услыши и помилуй нас: се бо брани хотящия ополчишася на Святую Русь, чающе разделити и погубити единый народ ея…»
Низкие облака чуть «разгрузили» небеса, да не от оптоволоконников. Не спи, солдатик, береги товарища, а он тебя побережёт.
Низко пригибаясь, перемахивали от одного ржавого чудовища к другому, от заросшей канавы до скользкой от дождика насыпи. Шли по наводке Быстрого на несколько обожжённых деревьев, якобы сгрудившихся над заброшенным «блином». Двигались по всем правилам: держа дистанцию, перебегая по очереди.
Хоть и хороший «топтун» Ива, а лаз в блиндаж пропустил. Неожиданно нога Калуги провалилась по самое «не балуй», и он пропал из виду - съехал вниз на пятой точке. Чудеса, только был тут – и нет его!
Воистину: «Блин!»
Ива резво занырнул следом. Судя по тому, что стали в полный рост, а снаружи сиё гостеприимное логово на поле никаким холмиком не выпирало, – нацики поработали здесь лопатой ого-го! Намазолили бандеровские ручки.
Что же, укрытие нашли. И под самый обрез времени!
Кто его знает, отследил ли их чужой «глаз», засек ли радиоперехват или просто то была ежедневная процедура вражеской арты, но она проснулась злобным драконом. Изрыгнула пламя и с мерзким шипом принялась выметать местность реактивными.
Внизу, в сырой темени «блинчика», в такт разрывам на разведчиков через три ряда брёвен наката «трухала» земля.
Ива решил переждать до следующего утра.
Когда обстрел прекратился, Калуга двинул наружу - наблюдать. Скоро он доложил, что есть движение. Три фигуры идут в их направлении. Обнаруживать себя или нет?
Приняли решение бить на упреждение. Выскользнув наружу, разведчики рассредоточились по местности и открыли прицельный огонь из автоматов с глушителями.
- Удачно вышло! – радовался впослед бесшабашный Калуга. - Одним махом всех трёх побивахом!
- Не накаркай! – оборвал его Ива. – Ещё не вечер.
Не прошло и двух часов, а на них шло уже шестеро. Двигались кучно, без дистанции. Очевидно, свежий улов ТЦК: не обучены, да и не обучатся теперь. Напарники постарались отвести их подальше от «блина» и закидали гранатами.
Вернувшись, заделали входы, завесились антидроновой сетью, обезопасив себя на ночь от злого любопытства «птичек». Их сон берёг ангел-хранитель: на высоте поддежуривал наш «глаз» с тепловизором.
На ранней рани Ива и Калуга отправились вытаскивать, измученного многонедельным бдением и непрекращающимся поединком с врагом Быстрого, уже слегка подраненного. На подходе к его убежищу Ива не мог не восхититься: за это время герой фронтовых баек проделал проход в своих растяжках и теперь поджидал их в полной готовности. Господи, какой же он отощавший, бледный, как мертвец, ветром шатает… Но в глазах Ива разглядел свет ясного ума, хладнокровие и блестящий расчёт - какой достойный, сильный человек! Бойцы коротко, но горячо обнялись.
- Ну, братан, давай!
Согласно разработанному плану, Калуга и Быстрый побежали, а Ива чуть приотстал, озирая окрестности: дальние кусты… горелая «мотолыга»… Позади Ивы всходило солнце, первый луч упёрся в кустарник… Оттуда блеснуло!
Оптика!
- Калуга! Ходу! Прикрою!
Ива отскочил к «мотолыге», грохнулся в выемку под ней, приготовился… Кустарник раздвинулся, оттуда показался первый…
Надо обождать чуток, пусть подойдут поближе… Эти явно шли на захват до смерти надоевшего «русака», костью застрявшего в бандеровской глотке.
Сколько их?
Ива насчитал восемь.
Так, Калуга далеко уже отвёл Быстрого. Твой выход, солдатик!
Очередью по кустам. Гранату вослед.
Ага, троих точно можно списать. Что остальные?
Не видно.
Ива резонно предположил, что его обходят.
Надо маневрировать.
Следующих двоих, неаккуратно высунувшихся, он снял очередью. От ответных пуль его надёжно прикрывает сгоревший остов платформы.
Взрывы!
Теперь его закидывают гранатами? Врёшь, зубы обломаешь! Если что, у него есть одна - для себя!
Но тут солнце полностью выкатилось из-за горизонта, а в небе завыли «птицы»… Зараза, пересменились-таки!
Шестое чувство дёрнуло его – слева!
Он застрочил из автомата – слабый вскрик. Получи, вражина, и распишись… кровью!
Нежные утренние облака безобразно взвыли… Ива мгновенно полоснул очередью по пикирующему «камику»!
Небо полыхнуло, Ива ослеп и оглох…
19. Плен
Темнота изводила, ввергая в беспомощность: руки спелёнуты скотчем, ноги -тоже, бок горит, из разбитого носа течёт кровь. Хорошо, что кинули лицом вниз.
Мучили предчувствия: всласть поглумятся, прежде чем прикончат, иначе зачем бы его тащить куда-то? Нестерпимо грызла досада, что не сумел он второй гранатой свести счёты. Несвоевременно рванула эта «птичка», контузившая его, теперь придётся испить полную чашу…
- Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты, - тихо шептали его губы, читая наизусть те огненные строчки Евангелия от Матфея, которые утешением пришли сами собой.
- Будет, как Ты велишь… Кто умирает — тот пробуждается к вечной жизни…
Он помнил, как грубые руки поволокли его куда-то, швырнули наземь. Где он? Ива упрямо приподнялся и сел. Промозгло и гулко, как в бетонном ангаре. Точно - ангар, под ним ощущался бетонный пол. Загремел засов, стихло. Что это, отсрочка? Тысячи неразрешённых вопросов впивались в мозг, точно озверевшие комары: чего от него будут добиваться или просто будут зверски добивать, как у них принято?
Он сел поудобнее и попытался хоть немного размять замлевшие мускулы рук и ног, тихонько позвал: «Эй», -надеясь, что он здесь не один. Но призыв повис в воздухе и осыпался секундами бесплодного ожидания – всё-таки он здесь один. Голова болела, контузия давала о себе знать. Правда, кровотечение из разбитого носа привело к тому, что голове стало намного легче. Он сильно вдохнул, раздувая сначала живот, затем грудь, пытаясь проверить, цело ли внутри, – вроде бы нормально, хотя печень отозвалась болью. Наверное, его били, он не помнил, когда. Хотелось пить, но больше хотелось содрать чёртову ленту с глаз - темнота сводила его с ума. Он прислушался: за дверью, или что там есть, кто-то разговаривал. Он поразился – долетевшие восклицания были… на непонятном языке? Испанском? Час от часу не легче... Он поёрзал по полу, пристраивая стянутые ноги поудобнее. Спиной почувствовал опору - стена? Что же, в его положении и малость – подарок судьбы. Опершись на обретённую стену, он забылся.
Из этого состояния его вывел пинок в голень и жёсткий приказ:
- Встать!
Неловко перевалившись на колени, он попытался подняться. Его опять ухватили за воротник, вздёрнули на ноги, а затем профессионально обыскали. Что они ожидали найти? Уходя на б/з, он личное оставил в «норе», а остальное… что же, не военная тайна. Издевательский голос принялся уточнять у него позывной, он сказал – «Ива». Отвечая о задании, сказал: выводил «трёхсотого», решил прикрыть его отход и, по-видимому, прикрыл. Странно, но особым любопытством «укроп» не страдал. Похоже, то, о чём спрашивал, ему самому было не очень интересно. Голос произнёс с издёвкой:
- «Трёхсо-отого»? За кого меня держишь? Всё, доигрался, сука. Думал – самый крутой?
Ива вздрогнул: его принимают за Быстрого. Что же, так даже лучше - Калуга беспрепятственно отведёт стрелка, раз эти думают, что наконец взяли надоевшего до смерти «русню». Подумал мельком: «До смерти…» До его, Ивы, смерти. Но спокойно сказал:
- Нет, не думал.
- Сейчас увидим.
- Таки сделать ему немножко больно? – вклинился насмешливый голос, по-блатному растягивающий слова так, как говорят на «Привозе» в Одессе.
- Валяй.
Вот тут оно и началось. То, к чему Ива внутренне готовился, опасаясь, что не выдержит, потому что, только пройдя испытание, можешь быть уверен. Его били профессионально, как и обыскивали, при этом столь же профессионально хлестали словом, поливая изощрёнными оскорблениями.
- Кричи: «Слава Украине!», ну!
- Он ломается? Так я его немножко поломаю и он нам всё споёт в лучшем виде…
Удар!
Ива временно выключился.
С тех пор время для него остановилось.
Иногда ему в лицо плескали воду - тогда он жадно слизывал капли, перемешанные с кровью. Иногда его оставляли в покое, и он отлёживался на том боку, который болел меньше. Иногда приходил тот, с «Привоза» - этот страшнее всех: он бил Иву ногами и мочился на него, стараясь попасть в лицо. Вопросов больше не задавали, просто испытывали… Или то было – пытали?
От него требовали повторить за ними их нацистские лозунги - он молчал, сглатывая кровь, сплёвывая раскрошенные зубы.
Мысли ушли, воспоминания погасли. Он запретил себе думать об Оле, о родителях, обо всём, что ослабляет волю, поднимает ропот отчаяния от неизбежности очередного избиения и унижения. Боль, боль, боль пульсировала в теле, превращаясь в чёрную дыру, затягивающую его в себя, бьющую электрическими разрядами в тысячи вольт. Временами ему казалось, что он не выдержит, завоет.
Но молчал и держался.
Единственное, что Ива позволял себе, когда его оставляли в покое, - молиться в мыслях или чуть шевеля разбитыми губами:
- Боже, укрепи меня в час свидетельства! Боже, открой мне правду Твою, дабы не переставало рыдать сердце вовек о грехах своих! Даруй возложить упование на Десницу Бога силы и не предаться тоске и унынию, ропоту, хуле и гневу.
Да не будет удел мой с нечестивыми, но рай с Тобой и в Тебе обрету, Отце предивном и превечном Сыне Божием, запечатленном в сердце, и Боге вечности, преславном и великом.
Весомо и жарко падало: «Аминь».
Есть не давали. Временами он бесплодно мечтал о глотке чистой воды, о луче света. Отчаяние и надежда метались в нём, но святые и светлые слова удерживали его разум.
Сколько он здесь? День? Неделю? Всё давно перепуталось и смешалось, когда вошёл один из знакомых голосов и приказал кому-то:
- Освободи ему глаза и ноги.
Ива не поверил собственным ушам: ему выходит послабление? Не может быть, это какая-то иезуитская хитрость, чтобы сломить его душу обманом! Но факты, как известно, самая упрямая на свете вещь: путы на ногах Ивы разрезали. Настала очередь скотча на глазах. Сдержаться и не заорать было трудно, но мир вокруг принял форму и цвет.
- Выходи.
Вот оно что… Его сейчас прикончат… Толкнут вперёд, и он станет перед ними, но не видать им его страха! Ива и здесь не один. Прадед, воевавший в Великую Отечественную, дед – кадровый офицер, отец – моряк-подводник – они в душе, они с ним! Будь что будет - он сумеет, он не дрогнет!
Ива ощутил небывалый душевный подъём. Пружинистым шагом, расправив израненные плечи, он шагнул из тьмы ангара.
… И опьянел от свежего воздуха и открытого пространства. Лёгкий ветерок, шум листвы… У него закружилась голова, когда тёплый луч скользнул по избитому лицу! Единым взглядом Ива вобрал в себя колышущуюся даль, алое зарево восхода на высоком небе. Сердце его заколотилось, готовое выскочить из груди…
- Иди вперёд.
Ива шагает по дороге. Он приготовился к быстрому концу, но не к этой прогулке. Куда же?
Они идут уже долго… Видимо, конвоир ведёт его в тыл? Ива спотыкается, но удерживается на ногах.
Постойте, это что?
Знакомый всем и каждому нарастающий стрёкот и вой пропеллеров возник над головой.
Сейчас ударит…
В голове щёлкнуло, мысли Ивы спрессовались в единый ком: до чего же неохота умирать… Глупо, глупо погибнуть от нашей «птички»… А если она «укроповская», то какая им выгода прибить пленного? Нет, такому не бывать! Он что вам, овечка на заклание? Надо действовать…
Обернувшись к дрону, не задумываясь ни на секунду, Ива рухнул на колени, воздев над головой связанные скотчем руки. Широко разошлись края разодранной рубахи, а из-под неё засквозила, зарябила запятнанная кровью русская тельняшка – душевный дар Старшего.
За долю секунды до удара «птичка» резво вильнула с курса и врезалась в конвоира. Укроп упал, сметённый с ног взрывом, осколки обсыпали Иву. Он упал, уткнувшись в окровавленное тело укропа.
Гудит… Ещё один дрон?
Лучше не подавать признаков жизни - там разберёмся… Вторая «птица» зависла метрах в пяти, видимо, передавая оператору окровавленную инсталляцию «Свой-чужой», распростёртую на дороге. Минуты две жужжала над головой, выматывая душу, затем взмыла и умчалась.
Так… Пока живой… Осторожно приподняв голову, Ива попытался осмотреться – ничего настораживающего. Впереди, слева от дороги, в просвете деревьев обочины, белеют сельхозпостройки. Оттуда, еле различимый, доносится рёв генератора. Может быть, это пресловутый «укреп» ВСУ? Один из тех узлов обороны, который противник обвязывает разветвлённой сетью подземных ходов, превращая в защищённый хаб для скрытного размещения своих резервов? Если дело обстоит таким образом, то для Ивы дело дрянь: ему не уйти, обнаружат, как пить дать… И временная удача обернётся безвременной и мучительной смертью. Чья была та вторая «птица»? В сердце теплилась надежда, что наша, что его, Иву, нашли и не дадут ему сгинуть за просто так. Так как же отсюда выбираться? Везде кишмя кишит враг!
- Братишка, там был свой. Мы залетели в «укропа»! Передай.
- По объективному контролю там свой. Надо вывести? Понял.
… Сейчас, вроде бы, тихо. Дорога пустая. Небо? Небо тоже чистое. На всякий случай Ива решил выждать минут пять-десять.
Он ни на что не надеялся, просто лежал и слушал.
Постойте, неприятное комариное зудение вползло в уши… ближе… над головой… Внезапное изменение тональности моторов молнией ударило в мозг.
Всё! Это сброс!
Сердце грохнулось в желудок, тело непроизвольно сжалось в комок, ожидая смерти…
Земля чуть дрогнула, что-то шлёпнулось рядом с ним…
Он жив.
То не граната?
Нет.
Горячая волна адреналина захлестнула с головой.
Дрон ушёл в сторону, завис...
Ива овладел собой, аккуратно пошарил рукой – пластиковая бутылочка! С водой! На ней белеет бумажка. Он, торопясь, поднёс её к глазам. Прочёл корявые буквы…
– Братишка, следуй за коптером, мы тебя выведем! Улетим – жди смены.
Вместо подписи стоял номер бригады, его бригады! Острый приступ восторга обуял Иву: свои не бросают!
А «Мавик» уже вернулся и жужжал в воздухе над ним. Ива чуть помахал рукой, мол, понял, братан!
Он отчаянно соображал: в таком виде не пройти - избитый, в разодранной одежде, укропы сразу заприметят. Огляделся - не тут ли его спасение?
Да!
Ива сначала ткнул рукой себе в грудь, затем указал на труп конвоира. Коптер, вроде, тоже понял, «кивнул», прыгнув вверх и вниз.
Неуклюже действуя стянутыми руками, Ива вытащил нож убитого и разрезал скотч на запястьях, превозмогая брезгливость, снял залитый кровью шлем.
Торопясь, обшарил разгрузку. Обнаружив синий скотч, обрадовался: обмотаться им - и сойдёт.
Он быстро оттащил укропа за обочину. Порядок… вот и вся недолга. Нож, автомат, два рожка, рация. Куда теперь?
«Птичка», понаблюдав, как Ива мимикрировал в «укропа», с готовностью сорвалась с места и поплыла вперёд…
…Места вокруг незнакомые, голова болела, идти было трудно, хоть вода оживила. Ива брёл за коптером по обочине в тени придорожной поросли, прочь от «укрепа». Из трофейной рации потрескивало, её бывшего хозяина до сих пор никто не вызывал, - отлично. Ива шёл, ориентируясь на возрастающий вал взрывов где-то впереди.
- Пересечь ЛБС и уйти к своим… задачка сродни теореме Ферма: с виду простенькая, а попробуй найди решение.
Он ощущает себя затравленным волком: каждый шаг вызывает тревогу. Он внимательно шарит глазами по сторонам: справа тянется широкое поле. Дорога аховая, видно, не ремонтирована со времён наступления на сии края горемычной «незалежности». Наши «птичники» и арта неплохо поработали здесь: пожжённые внедорожники, остатки «перевозки», пара бронемашин…
На лице у Ивы трофейные тактические очки и маска. Нацепил их, чтобы скрыть следы побоев. Он размышляет на ходу: что дальше, сколько ему топать? Его захватили в плен на ЛБС, вряд ли увели далеко. Значит, идти километров семь, не больше. Хорошо бы проскочить. Два рожка в укроповской разгрузке позвякивают на плечах, придавая уверенности.
Он вздрогнул: в трофейной рации запросили. Ива заранее продумал свои действия: теперь прерывисто хрипит невразумительный ответ. Пусть думают, что в рации поломка.
Отвязались. Кажется, ему сошло с рук.
Ива глянул вверх на «Мавика». Неуместно, смешно, но вдруг вспомнилась картинка из детской книжки - та, где волшебный клубочек ведёт добра молодца по лесной тропинке. Не так ли и он, Ива, следует за «птичкой», старается не отстать? Невысокие заросли кудреватых кустов и молоденьких деревьев перемежаются «открытками». Давай, солдатик, шевелись, да не теряйся, может быть, тебе удастся просочиться… между струйками? Нет, меж двух огней.
Справа теснится надёжная и довольно густая рощица.
Край поля поджёг закат, скоро в синих тенях невозможно будет разобрать, где заветная «птичка». Что же… Ива помахал руками, показывая, что переночует в роще. «Птичка» уступчиво покивала, мол, хорошо, и шустро умчала. А он остался один, тоскливо глядя вослед исчезающей на востоке точке - своей хрупкой надёже и опоре.
Внезапный ажиотаж переговоров по рации заставил его насторожиться: в изломанных речах он разобрал, что труп его конвоира обнаружен, а «витекшего злочинеця – русню - вже шукають». Погано, хотя ожидаемо.
Закат отгорел, опускался нежный вечерний час прощальных дней августа. Час, когда на грязное, серое с голубизной небо из-за близкого, только руку протяни, горизонта восходит огромная луна. Освещённая космически далёкими отблесками солнечных протуберанцев, она ало и зло взирает на мятущуюся в неразрешимых вопросах Землю, будто спрашивая: «Неужели тебе, залитой кровью, отягощённой смертями, всё мало?» Именно это привиделось Иве в ужаснувшем колоссальностью «зеркале» спутника Земли. Но алость и блеск уже сходили с вечерней палитры. Окружающее приобретало серо-синюю бархатность и глубину. Луна, опомнившись, засияла холодным золотом сквозь чёрные ветви, маня и обманывая надеждой.
Ночь пролетела единым духом.
Вперёд, солдатик: раннее утро и ранняя «птичка» твоей удачи!
Ещё немного, ещё чуть-чуть, как пели в старом фильме.
В длинных косых лучах встающего через поле солнца серела засохшими сучьями вершин лесополка, частью пожжённая «термобарами», частью заросшая яро-зелёным неубиваемым кустарником.
Ива решил: «Не так уж и далеко».
Горизонт был в дымах, работала арта.
Линия боевого соприкосновения, ЛБС.
Хорошо определяемая и ощущаемая всеми органами чувств. Утренний ветерок нёс гарь и кислый запах порохов.
Хоть бы повезло…
Ива спешил всё дальше за своей жужжащей «птицей счастья». Он вступил в густые заросли возле старой грунтовки, дальше - поля с отдельными островками кустов и старой ракитой на холме у края.
Увы, война непредсказуема. Наши «птичники» не успели отследить этот скрытый НП - наблюдательный пост «укропов», ничего не знали о нём, поэтому привели Иву сюда.
… Внезапно из зарослей тёрна перед Ивой выросли две коренастые фигуры шикарно упакованных легионеров. Увидев «синего своего», лениво-высокомерно спросили что-то, кажется, на испанском. Будто глухонемой, Ива громко замычал, рукой указывая себе на рот и на уши, чем огорошил и немало позабавил спрашивающих. Воспользовавшись их секундным замешательством, он срезал обоих очередью, широко полоснув по всем кустам. Видимо, попал по кому-то ещё - послышался гортанный вскрик. Ива палил и палил, щедро поливая и тёрн, и рощицу, потом побежал, не разбирая дороги. За выигранные несколько десятков секунд он перехватил грунтовку и круто свернул на поле. Скорее, раствориться в траве!
Сзади кто-то истерично выл.
Лети, солдатик, они опомнятся и будут стрелять вослед. Частокол высокотравья приветливо машет пушистыми султанчиками. Ива рухнул на землю, юркой ящерицей утёк в гущу пожелтелых стеблей.
Сейчас за ним побегут - он приготовился дать отпор, но нет. Там до сих пор громко вопили от боли.
- Слава тебе, Господи, - мелькнуло в голове Ивы, - вырвал у судьбы форы.
Пополз вперёд, к терновым кустам, захватившим близкий взгорок, – и замер на месте!
Мина!
Ещё пошарил взглядом: вон в траве и другая. Выходит, поле густо заминировано? А его «птица счастья», родной «Мавик», куда-то запропал. Ну, солдатик, ты и влип…
Над головой завыла «FPV-птица», закружила стервятником. Спрятаться некуда, его засекли? Одна надежда на синий скотч. Может, «глаз» решит, что он – свой мёртвый «укроп»?
Ива даже не успел испугаться, вообще ничего не успел… Коптер погудел и ушёл.
Еле переведя дух, Ива осторожно заполз на холм, наплевав на колючки, ввинтился в гущу терновника и затаился. И вовремя. В небесах противно завизжало. Кто их разберёт, этих «птичек»? Да и они его не разберут. Погибнуть от своей или от вражеской – удовольствие ниже среднего.
Посиди, солдатик, подумай.
Ива ждал, в глазах плыли круги, в голове звенело. Но нечего скулить, половина плана исполнена, как ни удивительно.
- Спасибо, Отец…
Он тихонько зашептал молитву.
- Надо хоть как добраться до лесополки, там видно будет… Но поле плотно упаковано смертью…
Ива знал: проверять на мины укропы не пойдут, для него опасность пикирует сверху и таится в земле – надо попытаться их обмануть. Не он первый отчаявшийся, надумавший бросить вызов Фортуне, а там, может быть, и «птица счастья» появится.
… Недалеко от зарослей терновника свесилась до земли сбитая снарядом крона старого и обезображенного увяданием дерева. Последнего из тех, что стояли на страже давно сгинувшего хутора, сметённого с лица земли в незапамятные времена. Ничего более не осталось: старый холм и умирающая ракита. Медленно, еле перебирая руками, Ива подобрался к ней. Большой сук - то, что надо, – будет «минным тральщиком». Ползти под «птицами» через минное поле следует очень медленно, не привлекая внимания.
… Твердя молитву, Ива тихонько двигается, толкая рога сухой ветки перед собой. Как трудно, как выматывает продвижение ползком!
Силы на исходе, чего не сказать о комарах. Кровососы облепляют и зудят, кожа горит, как от горчичников, которые когда-то ставила ему мать. Пить! В глазах плывёт, тело налилось тяжестью, руки саднит и ломит… Цыц! Не время распускаться.
… Впереди сумрачно заклубилась очередная группа кустов. Надо отдохнуть. Ночь подоткнула своё звёздное одеяло: спи, солдатик, намучился.
… Жемчужное утро застаёт в пути. Ива полагает, что далеко отполз от дороги. Он с силой пихает свой «тральщик» вперёд…
А-ах!
От грохота заложило уши! Небо, что ли, рухнуло на землю и осыпало Иву чернотой, опалив пламенем? Нет, то рванула задетая суком мина!
Пока он приходит в себя от шока, в тонкое зудение мелкого гнуса добавляется нечто гораздо более существенное – «птица»!
Ива опять замирает, притворяясь мёртвым: авось пронесёт мимо… Но жужжание приближается и через миг заполняет собой поле, или так ему кажется? Истерзанный фаталист Ива угрюмо ждёт своей участи:
«Давай же, зараза! Кончай, не тяни…»
Коптер не делает сброс, не уходит, стоит рядом! Ива чуть разожмурился и скосил краем глаза - это «Мавик», причём машинка старательно «кивает»! Его «волшебный клубочек», привлечённый взрывом мины? Неужели?
Дрон вильнул в сторону и умчал. Ива ждёт долго, около получаса, но в награду за терпение и понятливость сказочно вознаграждён. Бутылка воды! Спасибо, братки, не забыли, Храни вас Бог.
… Казалось бы, ерунда, какие-то метров восемьсот-девятьсот, ему бы встать и пробежать их! Но нет. Ива подбирает остатки ветки и ползёт дальше, щупая дорогу перед собой, застывая, как мёртвый, когда слышится вой «птиц». А так как они здесь вьются плотными роями, то значительно продвинуться вперёд не получается никак. В час по сантиметру, хоть волком вой. Ива совсем изнемог, доберётся ли когда-нибудь? Он ползёт второй день… Намётанным взглядом примечает – здесь тоже мина, надо аккуратно обойти.
… Третьи сутки он мерит поле, давят жара и сушь, но до лесополки осталось совсем ничего. Ива с трудом заставляет себя ползти. Всё, сил больше нет. Он лежит без движения и не может даже шевельнуть пальцем. Воды… хотя бы глоток... Он срывает и жуёт какие-то стебли, напрасно пытаясь обмануть жажду. Распластавшись, слушает: вражеские «птицы» гудят и ноют в выси, но их клёкот мало трогает, всё его существо сосредоточилось на тоненькой песне жизни, которую он ждёт. Боже, как же он ждёт…
… По кончикам пальцев его вытянутой в траве руки больно и сильно ударило: маленькая бутылка! Ива, торопясь, подтянул к себе небесный дар, свинтил крышечку – и умер от счастья: как же прекрасно! Видимо, «птичка» слетала к источнику с живой водой, потому что он внезапно ощутил небывалый прилив сил. Кажется, сейчас смог бы, по примеру бурята Свата, в рукопашную.
- Живём, солдатик! – похвалился сам себе и махнул вослед дрону рукой: спасибо, мол. И упрямо пополз вперёд…
Кончится ли это когда-нибудь?
… Ива опять не заметил, как ночь истончилась, истрепала свою основательность. Сквозь неё проступал весьма изменившийся пейзаж. Луна, бледная от переутомления, накинула вуаль облаков, а под ними зарозовели первые зарницы утра.
Братцы, «полка».
Он добрался.
… Вдоль посадок в ранних лучах вились и блестели тонкие нити хвостов FPV-дронов. Ива решил отдохнуть немного, но проспал в кусте до полудня. Хорошо, что лето, что «зелёнка». Счастье, когда Отец на твоей стороне. Отводя нити оптоволоконников, которые висели в воздухе, а то и вообще лежали на траве, Ива пробрался к деревьям.
Братцы, как же здорово снова стать двуногим прямоходящим!
Как же надоело ему пресмыкаться и ползать на брюхе!
Предстоял переход по лесополосе.
… Он в пути уже пять суток.
Его «волшебный клубочек», его «птичка счастья», верно и преданно ведёт Иву, временами отлучаясь, затем сбрасывая ему воду и нехитрую снедь.
… Кажется, нет сил удивляться, но, когда сзади раздаётся негромкое: «Стой!», Ива ошарашен: он совершенно ничего не слышал, никаких шагов или треска сучков… Сердце рухнуло: неужели опять плен!
На автоматах бойцов, плохо различимых в тенях лесополки, краснеет скотч… Свои!
- Сюда.
Его ведут по тропке… Что они хотят? Он же рассказал им, как попал в плен, как, благодарение Господу, его вызволила наша «птичка», как он скрывался и полз, как вышел на них. Он дал свой позывной и позывной командира – так пусть проверяют. Но кто-то берёт его за локоть и поворачивает к себе. Ива кривит изуродованное лицо наподобие улыбки и произносит:
- Привет, Калуга.
Хватит ли слов, чтобы поблагодарить тех, кто крепко искал его и нашёл? Спасибо, братья!
- Итак, ты здесь.
Говорил Коготь ровным голосом, окидывая Иву тяжёлым взглядом, будто оценивая. А посмотреть было на что: распухшая физиономия переливалась всеми оттенками жёлтого и синего – любимых цветов противника. К тому же прицепилась глазная инфекция: щёлочки распухших глаз делали коренного русака Иву похожим на толстомордого китайца. Разбитое тело ломило и ныло, что вовсе не придавало бойцу грации ягуара, скорее – превращало в кряхтящего носорога.
- Здорово обработали… Тебе бы отлежаться в лазарете. Переговорю с комбатом о ветеранском отпуске. Пары недель дома хватит?
Ива молчал, но благодарно сверкал глазами. После «укроповских» застенков и самоотречённого погружения в святое слово, после безумной радости отсрочки смерти и долгого, мучительного возвращения Иву накрыла опустошённость. Ему казалось, что его выжали, как лимон, и выполоскали, как бельё в проруби. Мир вокруг посерел и поскучнел – вот это называется «выгорание»? Утешало одно: если понимаешь, что с тобой, то потерпи, солдатик, сожми волю в кулак, и это пройдёт. Как подлечишь тело, сразу душе станет легче. Не первый же раз!
- Иди, свободен.
20. Встреча
Ива добрался до своей «норы», ему хотелось прилечь. Братана не было.
Ива с удовольствием вспомнил их первую встречу:
- Как Калуга, в избытке эмоций хлопнув его по плечу, сам перепугался, потому что Иву перекосило от боли: скрипач не принял в расчёт, как жутко друг был избит.
- Как братишка извинялся и старался подсунуть под Иву свой спальник, чтобы помягче.
- Как радовалась ему собачка Шпулька, тёрлась рядом, заглядывала в глаза, норовила облизать лицо.
Наконец Ива осознал до самого конца, до донышка, что спасся! Что жизнь его продолжается с того самого места, на котором её ранее поставили на «паузу».
Чтобы уравновеситься, привести нервы в порядок, он включил любимые песни, нежные и светлые. Они всегда вносили покой в его мятущуюся душу. Прикрыв глаза, посидел немного и принялся за главное - читать накопившиеся Олины письма. Спасибо Калуге - выходил с телефоном туда, где можно зацепить сеть, накачал Иве сообщений… Бедная перепуганная Оленька, какая тревога дрожала в её словах! Хорошо, что братишке хватило ума не испугать ещё больше.
Ива принялся набирать сообщение.
Дальнейшее устроилось как-то необыкновенно быстро: помогли ли связи Когтя, комбат ли постарался - но вот он, Ива, едет в ветеранский отпуск на пятнадцать дней домой к Оленьке, к родителям, едет и везёт боевую собачку Шпульку, потому что Коготь намекнул: в его группе эта своенравная хулиганка неуместна и нежелательна. Ну не любит Коготь собак, а они платят ему полной взаимностью. Ива ухмыльнулся, вспомнив, как неуёмная и бестактная Шпулька в очередной раз отвязалась и ринулась следом, видимо, опасаясь, как бы хозяина опять не украли.
… Коготь сидел в своём «блинчике» и проводил инструктаж, как вдруг в узком лазе образовалась беленькая собачка, смешно дрыгая ножками, вползла и по-свойски вознамерилась поприветствовать собравшихся высоких… эээ… ростом гостей. Заливисто выражая восторг, она произвела резвый накат на колени окружающих её «хозяев». В результате неприступный Коготь дрогнул в лице и чуть визгливо приказал Иве немедленно, слышишь, немедленно избавить его лично и его группу от этой психованной зверюги! Не то, он, Коготь, за себя не ручается и способен на страшное!
Пока все присутствующие в «блинчике», из уважения к командиру, тратили неимоверные усилия на приведение своих лицевых мускулов в надлежащий по военному регламенту порядок, шустрый Калуга ухватил «агрессоршу» поперёк толстенького пузичка и, давясь неуместным хохотом, поволок ту домой.
Вскорости Иве выписали документы, и он, в сопровождении Шпульки, отбыл на видавшей всяческие виды «буханке» в тыловую деревню, далее - на перекладных, до ближайшего города, экипированного ж/д станцией. Из города, ожидая поезд, Ива позвонил всем-всем, извещая о нежданной удаче - двухнедельном отпуске. В местной гостинице, куда он вселился на полдня, желая отмыться, побриться и постричься - в общем, перейти из зверообразного состояния в человеческое, - Ива глянул в зеркало.
Матерь Божия!
Пару минут он реально не мог прийти в себя от шока: нет, не древнегреческий «Дискобол», как шутливо именовала его Оля, а самый настоящий Квазимодо, гадкий в своём уродстве. Ива застонал сквозь зубы и полностью потерял присутствие духа, предугадывая очевидную реакцию женщины. Подумав, он нажал вызов.
И ринулся с места в карьер, без дипломатии.
- Оленька, здравствуй, это я. Понимаешь, даже не знаю, может быть, нам не стоит видеться… Не кричи, дослушай. Мне и так трудно. Ты понимаешь, тут такое произошло, в общем, ты точно испугаешься, когда меня увидишь… Да. Честно? Я боюсь, ты меня бросишь… Я сам бы себя бросил, если бы мог… Смотрю и вижу - кошмар кошмарный пялится на меня из зеркала…
- Ивин, ты спятил? Ты прямо скажи, ты нашёл себе кого-то, да? А ну колись, с кем связался? Я знаю, какие медсестрички бывают, сама работала!
- Оленька, ну что ты несёшь? Как у тебя язычок повернулся? Понимаешь, получается «Красавица и Чудовище» какое-то, прямо как в сказке… Ну-у, как твоя Антонина писала, только страшнее, потому что правда!
Ладно, ладно, отсылаю. Гляди - моё селфи. Сама думай, нужен я тебе такой?
- Ой! Кто это? О, Господи! Что с тобой сделали? Бедный ты мой… И зубы? Сколько зубов выбито? Кошмар какой … Ой-ой… Всё! Не обращай на меня внимания - я дура, я уже успокоилась… Позвоню Петьке, он прекрасный протезист, как приедешь, сразу к нему!
- Оленька, солнышко, ты меня правда примешь такого?
- Ивин, тебя что, по голове били?
- А как ты догадалась?
- «По словесам их узнаете их», так кажется?
- Нет, глупенькая, «по делам их узнаете их»!
- Так, чьи дела? Колись немедленно! Кто такое сотворил?
- Оленька, дела «укроповские»… так вышло, я тебе потом расскажу… На самом деле, очень прекрасно вышло в конце концов, ты даже не представляешь, как великолепно вышло! А зубы – дело наживное!
- Не наживное, а вставное. Бедный ты мой! Слышишь, самый единственный… Даже похожий на китайца и без зубов, всё равно нужный и любимый! И чтобы я больше глупостей от тебя не слышала! А руки-ноги целы?
- Вот я весь, целиком на фотке, ага? Правда, пока мне лучше в форме… Испугаться можно до икоты, если без одежды увидеть… Я, понимаешь, весь в пятнышку и полосочку, расписной такой, как хохлома, и суставы распухли…
- Ивин, я врач и патологоанатом, я могу провести осмотр тела на ощупь в полной темноте, к чему нам свет? Кстати, на ощупь ты в пупырышку или в рубчик? Просто интересно…
- Оленька, на ощупь я японец: «То яма, то канава».
- Ты заставляешь меня вспоминать бабулину загадку: «Лес, поляна, бугор, яма, грудь, живот, барин живёт». Угадал? Да?
- Я тебе отгадку при встрече… предъявлю. Ладно?
- Ладно, солдатик. Держись, давай. А то расхныкался весь: «я такой, я сякой, ненужный и больной…» Фу, прямо. Ладно, жду тебя…
- И Шпульку.
- Чего? Шпульку тоже везёшь?
- Понимаешь, её Коготь невзлюбил, он патологически собак боится, бледнеет с лица. А так он кремень-мужик, зуб даю!
- Эй-эй, не бросайся зубами, не так-то их у тебя много…
- Оленька, птичка моя, какая ты у меня молодчага! Самая-самая!
- Ладно, солдатик, вези свою Шпульку, пристроим у меня или у твоих, кстати, Олеся с бабушкой там. Знаешь, у Серафимы всё в пределах возрастной нормы, невроз. И сердце поддержать надо. Мы её обследовали. Что требовалось, врачи сделали, давление привели в норму, а нервная система не скоро восстановится… Ничего. Они хотят при монастыре жить, твой отец подыскивает - куда, чтобы поближе к нам всем. Чтобы и школа в пешей доступности… Олеська - умница нежная, может, давай её удочерим?
- А Серафима? Она даст?
- Она ревнивая, держится за внучку обеими руками и прямо трясётся, чтобы никто не покусился на девочку… Подождать надо, шок пройдёт, тогда и разговаривать будем.
- Зая, ты лучше всех! Тебя мне Бог послал, только не знаю, чего я такого натворил, чтобы тебя заслужить…
- Твои заслуги ещё впереди, я тебе авансом дана, смотри мне!
-Всё, Оленька, время, выхожу из вайфая, на вокзале вряд ли берёт. Позвоню, как получится. Целую крепко.
- Ладно, чмоки-чмоки, до встречи, солдатик!
В поезде на Иву глазели, что любому, не говоря уже об избитом солдатике, весьма неприятно. Он старался из купе лишний раз не выходить… может, в вагон-ресторан, и то, коли живот подводило. Шпулька тоже оробела после их привольного и дикого житья. Большую часть времени сидела под лавкой, настороженно озираясь. На остановках Ива выводил её погулять по перрону, и она шалела от новых мест, новых запахов. Боязливо жалась к хозяину и часто заглядывала в глаза: когда же они вернутся в родную «нору» и привычную лесополку? Соседи по купе, военные, как и Ива, угощали собачку разными разностями, она благодарно брала из рук, но немедленно ныряла в знакомый сумрак под лавку. Слава Богу, ребята подобрались спокойные, время проводили у однополчан через купе, а к себе возвращались только поспать. Иву расспросами никто не беспокоил, в душу не лез и своими историями особо не травил. Он всё больше отдыхал, дремал или лежал, таращась в потолок купе, пытаясь сопоставить, свести вместе столь непомерно разнящиеся обрывки единой жизни его страны.
Взять этот прифронтовой городок. Там знают о войне, прячутся от обстрелов, от дронов, хоронят своих, ремонтируют разбитое, разрушенное. Там пышным цветом распустился «пофигизм», красиво называемый «русский авось», - а по сути единственный способ нервной системе не сорваться в истерику и панику. Но и там не представляют, каково это: годами выживать в чистом поле, открытом всем смертям, часто не понимать логики происходящего, но стоять насмерть, повинуясь не только приказам, но и велению сердца, безошибочно, как намагниченная стрелка компаса, указывающего на полюс «Добро», автоматически отмечая противоположное - «Зло». Как быть, когда на одной чаше весов прерывистый стон в рацию: «Я - триста» а на другой - циничный расчёт, что вытащить бойца будет стоить жизни нескольких человек эвакуационной команды?
А вода? Точнее, её абсолютное отсутствие?
Ива вспомнил свою оторопь, когда из крана в гостиничном номере хлынула прозрачная струя, которая в сотне километров от этого городка могла бы спасти жизни стольких братишек… А здесь он набирает целую ванну! Какое-то время Ива не мог превозмочь священный трепет, не мог осквернить чистоту воды своей окопной грязью... Он любовался ею, он не смел…
Но как же так?
Ведь на фронте кто-то обязан был предусмотреть и наладить снабжение и эвакуацию! Иначе для чего существует командование?
Многие видения терзали голову солдатика, превращаясь в огненные вопросы, сродни «мене, текел, фарес», что испортили Валтасаров пир, как сказано в Библии.
Поездка подходила к концу, Ива волновался: наутро Москва. Ввалились соседи, разгорячённые обсуждениями. Они вспоминали что-то весьма наболевшее. Суть беседы прорезалась сквозь толстый слой окопного мата, как мартовский первоцвет пронзает искристый наст.
- Нет, скажи, кто у нас в полку самый «медленный и слабый» - я, что ли? Наверное, поэтому могу по пятьдесят км в броне отмахать? А этот… ммм… недопырок полез ко мне драться? Ну и что, что по пьяни… Нет, ты скажи, надо было его вырубить, да? Он квасит, а я зря ни одного дня службы не потратил! Ни единого без тренировки. А тот докапывается до меня, и чего ждёт? Медали?
- Да он знает, что ты его пальцем не тронешь… Он же дебил, он не въезжает, что ты не его пьяного трёпа боишься, а пришибить его с размаху опасаешься.
- Да ты сообрази, - сосед ругнулся, - я поляков-наёмников навидался: лоси здоровенные, амбалы накачанные. Знаешь, как подготовлены? Чтобы профессионала завалить в рукопашке, попыхтеть надо, вот я и стараюсь… А тот что? Квасит. И мне прикажут потом его защищать? Оружием - да, но ведь и драться придётся. Ты видел, мы уезжали, а «зелёные» прибыли? Этих я буду защищать. Буду! Чем больше натренируюсь убить как угодно и чем угодно, хоть голыми руками - главное, побольше и побыстрее, - чем я сильней, тем тому пацану с испуганными глазами рядом со мною легче придётся, он жив останется! Понимаешь, к мамке вернётся… Поэтому я растрачиваться на ту пьянь дурную не стану и не буду, пусть он что хочет думает про меня.
- Ну да, верно. В учебке гоняли: выстрелить, забить автоматом, прикладом, да хоть камнем, штыком там, ножом, лопаткой, каской, руками – это же ж пехота, блин. Чем можешь, тем и «вэлкам»! Взводный внушал: война, правил никаких нет. Так, говорил, вам понятнее?
- Я раз «блинчик» взял, а того, кто там был, по кускам разнёс. Сам знаешь: шматы оттуда выкидываешь и «блин» занимаешь… Так мне ли с бухими идиотами вязаться, если я руками убивать могу?
- А взводный: «Я, мол, из вас создаю… как это… ну да - правильного и хорошего солдата! Военную, понимаешь, машину. Потейте хорошо и упорно».
- Ну да, нас гоняли, учили, вас гоняли, учили, а теперь нагнали с зоны всякого добра бухого - вот тебе и «вэлкам»! А этот к тому же не скрывает, хвалится, что, мол, если прорыв - так «я свистну, что не найдёте». Я ему: «А Родину защищать?» Ага, ты бы его послушал, дебила бухого, что он тут понёс.
Иве надоела бесконечная сага про дебошира-пьянчугу, и он заснул.
Перед самой Москвой он встрепенулся и принялся высматривать через окно. На одной остановке ему повезло: выскочил из вагона и купил у бабки с корзиной целую охапку разноцветных астр, мокрых и пахнувших ностальгической свежестью осени.
- Досталось тебе, сынок, - жалеючи, охнула бабка, поглядев на Иву, - девушке своей, небось, покупаешь.
- Жене, бабушка.
- В добрый час, сынок, бери, только срезала.
В купе он вошёл, неловко прижимая к груди расползающуюся охапку астр, и пристроил букет под окно - ничего, и без воды не успеют увянуть. Цветы с длинными синими и малиновыми лепестками оптимистично пушились на столике, украшая пейзаж, проплывающий за окном.
...На их купе уже наплывала Москва. Потянулись пригородные перроны, переходные мосты, вон и метро, и везде люди, люди, люди. Красиво одеты, беспечные лица, вернее, каждый из них наивно думает, что озабочен важными и неразрешимыми проблемами. Иве все они за окном поезда казались детьми, играющими в серьёзные дела, а на деле и не нюхавшими настоящего выбора.
Его просто подмывало обратиться ко всем:
- Вы поверьте мне, испытавшему, ведь, по сути, выбор-то всего один: жизнь или смерть. И для того, чтобы здесь царила жизнь, там, на передке, мы все вместе противостоим смерти… Дело-то в чём: мы не хотим умирать, но кладём душу свою за други своя, за то, чтобы вот эти детишки на перроне толкались и хохотали, чтобы эта девушка ела мороженое и говорила по телефону, чтобы в воздухе не пахло страхом и в осеннем небе кружили не «птички», а голуби. Мы всегда помним о вас, люди за окном. Но помните и вы о нас! Ведь мы такие, как вы, мы ничуть не другие: хотим счастья и спокойствия, молимся о здравии и призываем удачу, видим во сне любимых, свой дом и свой город. И работаем на победу для всех: для нас, кто воюет, и для вас, кто в тылу.
Знаете, совсем не удивительно, что за свои честные дела мы хотим уважения, чтобы мы чувствовали - всё не зря. Чтобы вы привечали, а не игнорировали нас: истрёпанных в боях, нервных и контуженных, с протезами или на костылях, с напрочь разрушенной судьбой и тотально разучившихся соответствовать обычным стандартам, - но со слезами на глазах любующихся кипением сохранённой жизни вокруг…
Ивины мысли обрели пафос и силу, а иначе как достучаться?
- Сделайте так, чтобы мы не стеснялись своих ран, своей формы, своей речи и своих «ляпов», - ибо мы вышли из того ада, который всеми силами не допускаем к вам сюда. А если… Если вы не способны к благодарности, что же, тогда война возьмёт данью ваши сердца, ваших детей и ваши дома, хотя мы делаем всё возможное и невозможное, чтобы этого не произошло…
Но нас становится меньше… Всё меньше… Патриотов, последних солдат России… Всех тех, кого некоторые из вас - легкомысленные бездельники с подстриженной в барбершопе бородой и облитые парфюмом - почитают блаженными…
Защитить людей своих и страну свою - Дело Святое и Долг Мужика, настоящего мужика, а не здорового, физически развитого и ухоженного тусовщика. И ведь сейчас отсидеться дома ни у кого не получится. И обвинить, что мы, те, кто на фронте, плохо воюем, у вас тоже не получится.
Исполните же и вы своё предназначение, чтобы ваши дети не стыдились вас. Но если вы струсите - враг вряд ли оставит вам ваших детей…
Вот что мне хотелось бы сказать вам, люди за окном…
Так травил душу Ива, а поезд тем временем замедлял ход, покуда совсем не остановился.
Всё, приехали.
В проходе поднялась суета: заклубились люди с чемоданами на колёсиках, с сумками, с детьми. Они стучали по окнам, привлекая внимание тех, кто встречал их, кивали, улыбались и махали. Соседи Ивы тоже заторопились, подхватив зелёные рюкзаки. Но сам он выжидал: ему не хотелось, чтобы чужие увидели первое замешательство, шок на напряжённо-ожидающем лице Оли, когда она увидит его - некрасивого, со ссадинами и коростой на разбитых губах, щербатого, боящегося улыбнуться.
Вагон опустел, что же, солдатик, твой черёд - выходи, как шёл ты на расстрел: твёрдым шагом и развернув плечи!
Вперёд!
Ива присел, нацепляя Шпульку на поводок. В это время кто-то позвал его. Он поднял голову и вскочил – Оля! Не в силах больше ждать, она влетела в купе и с размаху вжалась ему в грудь, всхлипывая и пряча лицо в его рубахе. Потом она задрала голову и улыбнулась. Не разбирая ни разбитых губ, ни ссадин, ни опухших глаз, она видела Иву, того, кого ждала и о ком тосковала, из-за которого не спала ночей, когда он замолчал на долгие недели. И он понял наконец, что она любила не сиюминутный облик, а то, что и составляло настоящего его: доброту, надёжность, честь и преданность, силу и величие, способность любить и беззаветность.
Его душу.
Две души глянули друг в друга и слились в радости встречи. А снизу на них ласково и преданно смотрели собачьи глаза…
21. Операция
После бесконечных толчков и качания под ногами, неперестроившийся Ива чуть не споткнулся об незыблемость перрона. Оживлённые и целеустремлённые людские вереницы неслись мимо, осыпая обрывками диалогов. По стыкам тротуарной плитки мягко постукивали колёсики чемоданов, людской гомон прорезали, украшая его, детские голоса. Ива шёл размашистым «походным» шагом, ведя Шпульку, которой каждые пять минут приспичивало присесть, чтобы выплеснуть волнение. Оля бежала рядом, крепко ухватив его под локоть, прижимая к груди огромный букет астр. Видимо, они представляли собой необычное зрелище: прохожие таращились, некоторые даже подталкивали друг друга, призывая обратить внимание.
- Знаешь, как там меня ребята прозвали? «Ива с собачкой», начитанные паразиты, - улыбнулся он Оле.
- Дай опомниться… Я сама не своя, как ждала тебя, как ждала! Ты понимаешь, когда ты замолчал… Прости меня за малодушие… Но мне вдруг стало страшно, невыносимо страшно! А потом выяснилось... Но ты не подумай, я привыкну, я уже привыкла!
Так лепетала Оля, давя в горле колючие спазмы рыданий жути и бурлящей радости. Нет, радости всё-таки больше, хотя при каждом взгляде на Иву сердце её падало в желудок, а коленки подгибались. Оля хорохорилась из всех сил:
- Ну и видок у тебя! Эдакий боевой рубака – и с собачкой, умора!
Ива скроил притворно-грозную физиономию и сунул ей поводок: мол, веди тогда сама. Но тут Шпулька, взревновав, отказалась повиноваться – что за фокусы! Мало того, что эта абсолютно посторонняя фифа покусилась на её личного хозяина, так саму Шпульку задумала к рукам прибрать? Не бывать сему! Боевая собачка демонстративно уселась попкой на пол остеклённого перехода, вопросительно уставясь на Иву: как ты, хозяин, это допускаешь?
- Ну вот, сидячая забастовка, - давясь нервным хохотом, заявила Оля, - стань-ка рядом, я вас обоих зафоткаю, выставлю в сеть и назову «Служили два товарища. Ага!»
- Ладно тебе, Шпулька, хорош выпендриваться, пошли. Бродячий цирк устроила, понимаешь.
Ива опять взял поводок, Оля подхватила его под руку, Шпулька с готовностью завиляла хвостиком. Они двинулись ко входу в метро.
После депрессии безлюдных мест, где война разогнала всё живое крупнее синиц, где ветшали мёртвые дома, а сквозь трещины в асфальте, подчёркивая отчаянную безнадёгу, прорастали пучки травы и каких-то синих колючек, Иву ошеломил этот город: полнолюдный и шумящий шинами, подпирающий небосклон крышами высоток, закладывающий уши грохотом поездов метро, удивляющий прихотливостью дизайна и архитектуры, захватывающий общим стремлением бежать куда-то и призывающий встроиться в его ритм и темп.
Недавно купленная квартирка Оли расположилась, по Ивиным понятиям, «на выселках», хотя и близко от метро. Это был новенький микрорайон многоэтажных коробок, составленных из несчётного количества чёрно-белых кубиков-квартирок, не отличающихся особыми изысками: потолок не то чтобы низок, но и не высок, кухонька, ванная, мини-лоджия, гостиная-спальня, встроенные шкафы. Богатырю Иве эта квартирка сильно жала в плечах. Конечно, не сравнить с его «норой», но далеко и не сталинские «хоромы» в Тверском-Ямском. Дома здесь стояли крепостными стенами, оберегая небольшие дворы с яркими детскими площадками и выгородками для футбола-волейбола. Все свободные пространства перед домами покрывала плотная масса автомобилей.
- Заходи. Это мама купила и подарила мне, нам с тобой. Маленькая, но до работы удобно добираться, тут всё рядом, ты увидишь. А сейчас давай я тебя покормлю.
Ива сразу же увидел и прабабушкин столик, и этажерку, по стенам приветствовали его антикварные костяные панно работы прилежных китайских резчиков, а на белом пластиковом подоконнике тосковал медный чернильный прибор с лягушечкой. Оля пояснила:
- Письменный стол слишком велик для этой квартиры, мы его продали, кстати, очень удачно.
Иве было жаль стола, без него чернильный прибор выглядел беженцем из старого вальяжного и уютного быта, но Ива стряхнул с себя эту «мерехлюндию» и бодро провозгласил:
- Кр-расота! С моим «блинчиком» и не сравнить! Даже во весь рост стать можно. Можно даже спортом заниматься, к примеру, бегом на месте!
Оля засмеялась и шутливо погрозила пальчиком: мол, я тебе задам за такие шуточки! Затем она запихнула мужа в ванную, а когда, распаренный и довольный, он вышел на свет Божий, его поджидал поздний завтрак.
К радости Оли, он ел так, что за ушами трещало. Она же, по обыкновению всех русских жён, сидела напротив и, подперев голову рукой, сочувственно взирала на него, жадно ловя каждое словечко так долго жданного, любимого и дорогого.
А Иву понесло. Он отчаянно врал, выдумывая небывалые истории, сходу разя острыми словечками, в общем, увиливая как можно дольше и дальше от правды фронтовых будней.
- Ладно, «Тёркин», позубоскалил – и будет.
Эти Олины слова, произнесённые тихим голосом, срезали его на всём скаку.
- Думаешь, мне твоя бравада нужна? Я жена тебе, я хочу делить с тобой всё-всё. Не прячься от меня, я же вижу тебя насквозь. В госпитале всякого навидалась и могу определить нервный шок, когда упираюсь в него носом. Ты, Ивин, сильный человек, я это знаю, все знают, - так не устраивай мне театр одного актёра, давай поговорим по душам.
… Когда он кратко описывал своё пребывание в «полевом» плену, весь мир заслонили её огромные глазищи, в которых блестели невыплаканные слёзы и жарко горела любовь к нему. Она нежно держала его за руку, и её теплота переливалась в него, утишив память, смягчив настоящее.
Грязненькая Шпулька устроилась под столом у них в ногах. И на неё пролились единение, доброта и сочувствие момента. Она приняла эту ранее чужую женщину, признав, что они преданы одному и тому же человеку. Выговорившись досыта, Шпулькины люди долго обнимались, а потом хозяин вывел Шпульку в коридор, указал миску и коврик, велел ждать и притворил за собой дверь в комнату. Шпулька уверилась, что хозяина не украдут, раз она караулит под дверью, успокоилась, поела и улеглась смотреть чёрно-белые собачьи сны.
В крохотной квартирке, на полпути между небом и землёй, для Ивы и Оли пробили часы любви - того нежного узнавания и желания принести счастье, того ненасытного утоления и подъёма к немыслимым высотам наслаждения, когда невозможно удержать в себе рвущийся из глубины ликующий возглас радости достижения и познания сокровенной сути земного бытия. Израненному Иве не пришлось терпеть или подсказывать Оле, где, в каком месте малейшее касание причиняет ему адскую боль, – она угадывала шестым чувством. Им открывалось значение слов «сочувствие», «сопереживание», «согласие», «сознание» и множество других с приставкой «со-», обозначающих «совместное», одно на всех.
Светлым сентябрьским вечером он слушал намеченные планы жены. Оля, со свойственной ей педантичностью и размеренностью, представила Иве распорядок похода по врачам. В промежуток между процедурами вклинилась поездка к родителям Ивы и встреча с Серафимой и Олесей, на которой, в зависимости от реакции Шпульки, окончательно решат, где и с кем жить собачке. Ива диву давался, оценивая женины организаторские способности.
На третий день мир вокруг вылинял, потерял новизну и потускнел. Ива поразился своей чёрной неблагодарности судьбе, но Оля совсем не удивилась его настроению. Она авторитетно разложила перед домашней аудиторией из мужа и Шпульки ведущую роль дофамина - гормона счастья, зависимость его от количества адреналина - гормона стресса, научно обосновав, что избыток адреналина сводит на нет дофамин, убивая счастье, при этом, вызывая зависимость, сродни наркотической. По её мнению, Ива был напрочь отравлен избыточным адреналином, который нелегко моментально «переварить». Она прописала мужу активный образ жизни, то есть почаще гулять со Шпулькой и полностью отказаться от искусственных стимуляторов, сиречь выпивки. Ива за первые годы на фронте нагляделся на любителей «бражки», а к выпивке всегда был «параллелен», поэтому он только посмеялся и отправился гулять Шпульку.
Через день они поехали на консультацию к Олиному профессору, который ничего особенного в Ивином организме не нашёл, кроме крайнего утомления, и посоветовал успокоительное и витамины. Оля таблетки своей волей отменила, но купила у бабки, торговавшей перед метро, осенние яблоки и пучок домашней моркови. Раз в центре - решили пообедать в шикарном кафе. По старой памяти Оля повела в «Охотники на привале» - заведение, славящееся тем, что подают там тушёного глухаря, рябчиков в сметане, бок косули, речную форель, запечённую в фольге, или иной изыск гурмана. Ива уже оживлённо предвкушал лукуллов пир, входя в полутёмный кабачок, со стен которого на посетителей удивлённо пялились головы кабанов, лосей и медведей, но…
Есть ли на свете история, в которой события текут гладко и счастливо, не прерываясь по чьей-то злой воле? В истории про Иву и Олю злая воля принадлежала метрдотелю. Увидев бойца в военной форме, он заступил путь. Весёлый Ива доброжелательно улыбнулся ему, справедливо полагая, что тот желает осведомиться, какой столик гости имеют в виду выбрать. Но улыбка эта пропала втуне: метрдотель высокомерно и жёстко приказал паре… покинуть кафе! Оля не поняла, пролила поток слов, при этом стараясь, как это принято у женщин, дотронуться рукой до сурового стража, чтобы доходчивее объяснить и склонить к согласию. Но Ива заглянул ему в глаза и вздрогнул от кипящей в них ненависти к себе, вернее, к своей форме. Он молча подхватил упирающуюся Олю под локоток и повлёк прочь. А за ними, заметая их следы, следовали, сомкнув ряды, два суровых официанта.
- Да что же это? Да как это возможно? Я этого так не оставлю! – рыдала в голос потрясённая Оля.
- Всё, Зая, всё, проехали, наплюй, - монотонно повторял Ива, меряя Тверскую длинным походным шагом, при котором на его один приходились два Олиных, - не стоят они твоих слёз, халдеи.
- Да они должны перед тобой ковровую дорожку расстилать, ты же с фронта, ты же ранен…
- Да кто долги по доброй воле отдаёт? Должен – не должен, всё, проехали. Мало ли сволочей на белом свете? Дома распрекрасно поедим, ты у меня самый пятизвёздочный шеф-повар! Пусть сами своими тухлыми глухарями травятся! Кстати, - произнёс он озабоченно-напыщенным тоном, - травятся или давятся? Зая, стилистически как лучше?
Оля не выдержала и прыснула.
- Ну вот, - удовлетворённо проворчал Ива, - а то расстраивалась. Так-то точно лучше.
Дома он посадил Олю рядом с собой на диван, крепко обнял и зашептал на ушко то нежное и заветное, что другим знать не положено.
А на следующий день они всё же посидели в ресторане. Правда, Оля, втайне от мужа, сначала удостоверилась в добром расположении к участникам СВО тамошних хозяев. Инцидент был исчерпан, но не забыт.
…Как-то вечером, когда в окна их парящей в осенней мгле квартирки стучал дождь, прося его впустить, Оля и Ива, уютно устроившись на софе, попытались впервые примериться к семейному стандарту, а именно – провести вечерок «у телевизора». Чтобы потрафить вкусам обоих, Оля выбрала топовую экранизацию одной из американских романисток. А что? И про любовь, и триллер! Но в самом начале одно высказывание героя, писателя по профессии, зарубило досуг на корню. На экране длинноволосый красавец, шокируя свою избранницу, пафосно преподнёс как аксиому:
- Страшные испытания: нечеловеческий голод, страх смерти и прочие –напрочь сдирают всё человеческое, неминуемо возвращая людей в животное состояние!
Ива протянул руку и нажал кнопку пульта.
- Зая, я эту дрянь смотреть не буду. Дура написала. Одно из двух: или она жизни не нюхала совершенно, или американцы - чмо последнее, чтобы так считать.
- Но, малыш, это же роман, она просто эмоционально вовлекает тебя, как это… заводит… Это приём такой, чтобы ты возмутился и принялся спорить… Может, сама она иначе думает?..
- Не скажи, там каждый персонаж представлен законченным эгоистом, мало способным ко взаимодействию. А эти двое на фоне остальных, ну, чуть не ангелы небесные, а из-за чего? Из-за того, что просто ведут себя по-людски. По нашим, русским, меркам - обычно ведут себя: сочувствуют, оберегают, помогают – просто любят! Как этот ферт сформулировал? «В животное состояние» возвращаются в момент стресса или жестокого испытания? Ну-ну… как раз про это «страшное испытание». Ты, Зая, знаешь, что у нас чем ближе к передовой, тем люди добрее, тем помощь взаимнее, тем чётче чувствуешь – рядом братан? И друган твой костьми ляжет, чтобы тебя вытащить!
А я? А как со мной? Как меня вытаскивали?
… Ты послушай! У нас есть доктор, он на фронте с самого начала, ползёт под обстрелы, перевязывает, откачивает, вытаскивает мужиков с того света. «На нуле» чего надо сделает, затем дальше отправляет. Сам на «мотолыге» сколько раз выезжал за «трёхсотыми»! А, ты же не в курсе, это платформа такая, универсальная, на гусеничном ходу. У нас это бронегрузовик, край, как нужен. Ну да, я о чём… Ты понимаешь, доктору нашему полтора года назад снарядом руку чуть совсем не оторвало, но спасли! Руку ему спасли, и полностью работает она. Я, знаешь, с ним разговорился, до сих пор под впечатлением. Светлый, прямо беззаветный человек! Как он бойцов взбодрить умеет! Зая, ты в госпитале видела, сколько увечных? Это от того, что прогресс, собака его дери, не стоит на месте, куча высокоумных изобретателей о чём мечтает? Именно, о максимуме ущерба. Поэтому раны такие жуткие… Ладно, ладно, я не кипячусь… Эта… я же про доктора… Зая, ты подумай, парни же ему никто, чужие. Некоторые попервости его матом поливают, потом, правда, как в себя приходят, затыкаются… А врача кто заставляет из кожи вон лезть? Он им первую помощь оказал? Оказал. Чего же ещё? А вот нет, пока «трёхсотый» себя в руки не возьмёт – он его не бросает. И не сопливо утешает, нет, сухо информирует, мол, сейчас медицина многое может – и руку свою демонстрирует. А на крайняк, говорит, протезы выпускаются такие, что от своей конечности не отличишь. Знаешь, услышав это, почти все начинают головой соображать, дальше едут уже не в истерике. И им легче, и врачам. А этот пижон в фильме говорит – «напрочь сдирают всё человеческое»… «люди переходят в животное состояние», ну урод! Это, может, у них так, но не у нас. А у нас…
Да, Ива разошёлся не на шутку.
Чего там хотели создатели этого фильма, нам неизвестно. Вернее, в конечном итоге они хотели кассового успеха, чего же иначе? Но в данном и весьма конкретном случае из уст этого солдатика они получили суровую и обличающую отповедь, надгробное слово венцу Запада – эгоизму.
Оля заворожённо слушала, как Ива рассказывал о бойцах. Всё новые высоты нашего национального характера открывались ей, сияли святые в чистоте самопожертвования глаза, поражали простотой гениальности решения, в том числе и технические. Но надо всеми делами, над всеми решениями сияла древняя и простая истина: «Сам погибай, а товарища выручай».
…Однажды на вечерок к ним заскочил тесть, Олег Никифорович. Его смежники собрали очередную партию гуманитарки, которую он сам забирал из Москвы и вёз за Рыльск. Поездка по нынешним временам бесконечно рискованная. В группе у Олега Никифоровича дронами пожгли две старые «Нивы». На третий потрёпанный внедорожник собирали всем миром, вскладчину.
- Ты, доча, маме не говори, куда я еду. Она волнуется, пусть думает, что я только до Курска, там перегрузят.
- Пап, да ведь я тоже боюсь! Зачем тебе? Ты уже немолодой…
- Доча! Это не обсуждается. Не заставляй меня жалеть, что сказал.
Олег Никифорович был немного грузен, слегка неспешен, но навык спецназовца сквозил в каждом плавном движении, как будто он экономил силы, но, если надо, мог бы выложиться на полную катушку. Старый конь, из тех, что борозды не испортит. Он оценивающе-серьёзно глянул из-под седых кустистых бровей на Иву:
- Досталось тебе, зятёк. Но удачлив, видать, военный бог с тобой. Надолго?
- На две недели.
- К нам не получится? Хотя, может, оно и к лучшему, что времени мало. Там тёща твоя с ума из-за всего сходит, волнуется по всем поводам и без. А если тебя такого увидит – Ольге жизни не даст своими причитаниями. Она у нас замечательная, добрая, но уж очень… Как это сказать? Волнушка!
Как обычно, за столом без промедлений перескочили на политику.
- Ты молодой ещё, сравнивать тебе не с чем. А нам, пожившим, дико видеть, куда катится мир.
Ива широко улыбнулся щербатым ртом:
- Э! Да все поколения так говорят. А мир стоит себе.
- Не скажи. Я, когда пацаном был, мы трепались об «Эммануэль», не скрою. Ну, о фильме. Честно? Между собой любопытствовали, но близко к сердцу не принимали. Тем более за эталон не брали. У нас другие были мечты... А теперь как? На эстраде что пляшет? В театре что представляют? И в этом… как культурнее, чтобы Ольгу не шокировать?.. растленном гуано вам детей растить? Скажи, когда в истории так быстро обрушали границы всего? Всего вокруг, куда ни глянь!
Что эта «Эммануэль» на фоне современной культурки – да просто сказка о Курочке Рябе.
А политику возьми: безумие, западное пиратство! «Призовые суды» завели, чтобы законно присвоить награбленное, - это уму непостижимо, рысью в прошлое, что ли, в XVIII век? Где международное право? Одна трепотня и ложь без края...
Ценности? Моральные, имею в виду, устои? Нам раньше твердили: семья – ячейка и опора общества. А сегодня? Что российские эффективные менеджеры врюхивают народу как опору? По сути, исключительно старуху-процентщицу, ты рекламу ВТБ посмотри. Всю Россию повязали невозможными долгами по рукам и ногам: и население, и производства. Ну и кто сможет выстоять? Какую при этом рождаемость они ожидают? Если не изменят подход - дождутся коллективного Раскольникова…
Идеалы… Про патриотизм здесь, в тылу, как вслух сказать, чтобы над тобой не посмеялись, открыто или в кулак…? Я это хорошо знаю, как волонтёрить начал: так административные пороги и обиваю. Что от нашего великого осталось? Ничего. Зола…
- Олег Никифорович, ну вы же к нам ездите, пацанов видите. Вот там патриотизм полной ложкой все хлебают. Без него никак… И без веры.
- Вера - да. Но должно быть ещё и доверие. А с этим плохо. Я тебе так скажу: здесь, в тылу, люди в основном зарылись в свою частную жизнь, потому что чувствуют - бесполезно биться в наглухо закрытую дверь. А там, «за ленточкой»? Ты мне честно скажи, нет там окопного остервенения и глухой апатии? Нет раскола «комбат - генералитет»? Нет? Ладно, можешь не отвечать, сам знаю.
- Ну отчего же, Олег Никифорович, я скажу. Давно над этим думал. Как по мне, одним из первейших критериев оценки успеха любой военной операции должно быть сохранение личного состава, мужиков наших. Мне давно покоя не даёт одна фраза Суворова: «Солдат дорог мне, дороже себя…», дороже себя… Так бы и сегодняшним командирам…
Оля молчала, её ошеломила глубина пропасти отчаяния, в которую отец рухнул. Причём, как видно, давно. Бесконечные сборы, закупки, а главное, напряжённый риск доставки этих грузов на фронт подкосили его былое равновесие и оптимистичную рассудительность. Но, в отличие от Оли, отец не отгораживается личными интересами, не старается оглохнуть и ослепнуть, лишь бы сохранить спокойствие! Перед ней сидел знающий и деятельный, но изверившийся и издёрганный человек с обострившимися чертами лица и серой тоской в глазах. Как же это она ничего не замечала! Оле стало стыдно, что до сих пор представляет из себя маленькую девочку за надёжной и выносливой спиной отца. А ведь он тоже живой человек, не каменная гряда. Открылся перед Ивиным, потому что они одного поля ягоды, знают и видят своими глазами, на собственной шкуре несут рубцы от испытаний. А она кто? Радужнокрылая бабочка, вьющаяся в солнечном луче столицы, а мнила-то себя боевой подругой! Пыталась поучать… Собственного отца не знает, не то что мужнины будни «за ленточкой». Не жила, а танцевала на краю обрыва…
- Пап, налить чайку?
- А давай, доча!
Олег Никифорович пьёт чай и от души жалеет этих молодых, которым выносить на своих плечах обломки, рухнувшие тридцать лет назад, перемешавшие добро и зло, закон и хаос, мир и войну. Он по-товарищески принял зятя, рад выбору дочери, с замиранием сердца ждёт внуков. Ждёт, но и боится будущего, как боятся опытные, знающие люди.
- Хорошо, - в глубине души признаёт Олег Никифорович, - что это будущее строят те, кто не подозревает о трудностях и западнях, кто свято верит, что добиться можно всего и, посему, чудесным образом избегает фатальных ловушек. Может и обойдётся…
Такова его личная молитва-заклинание.
Выплеснув наболевшее, Олег Никифорович уже мысленно прокладывает маршрут, прикидывает, кого просить, чтобы ему позволили добраться «до нуля», чтобы среди сосновых лесов и пустых, отселённых деревень, по заросшим грунтовкам доставить еду и заказы бойцам «его» подразделения. У Олега Никифоровича каждый раз щемит сердце, когда он проезжает разбитые посёлки Курской области, когда видит на месте посевной или уборочной лишь безостановочную работу сапёров, расчищающих поля и околицы, когда слышит безмолвие смерти, когда мчит по улочкам Рыльска, над которыми свист снарядов и вой беспилотников.
Признаем, недюжинная храбрость нужна любому, кто двинул бы через Курскую область к фронту. Олег Никифорович ею обладал, но и известной долей фатализма пополам с внутренней убеждённостью, что этими дорогами ехать ему, пожилому, а не какому-нибудь молодому, не испившему жизни… Нет, по-любому, лучше он, умелый и осторожный офицер советской закалки.
…Подошло время поездки к родителям, Ива каждый день беседовал с ними по телефону и был в курсе всех текущих дел. Он узнал, что документы Серафимы и Олеси почти выправлены, во всяком случае, дело движется, а сёстры при монастыре готовы принять их и дать старухе работу. Решён вопрос и со школой для Олеси: она ходит в первый класс и ежедневно учит уроки с Ивиной матушкой. Серафиме приходится «бегать по инстанциям».
- Первоклассникам, вроде бы, не имеют права задавать на дом, учительница пишет в чате: если хотите, то выполните то и это… Странности какие! Дети у нас в классе хорошие, да дети везде хорошие. И классная у нас тоже добрая и понимающая, я с ней на связи, - так мать рассказывала Иве. – Ждём вас к нам.
Ива улыбнулся многочисленным «у нас», понимая, насколько его мать истосковалась по внукам, которых, увы, их «блудный» сын старикам до сих пор не подарил. Да ничего, ещё не вечер!
И были встречи и объятия, щедрое застолье и чай до поздней ночи, весёлые вопли Олеси и восторги Шпульки, вновь обретших друг друга, тяжёлое молчание Серафимы, впрочем, рано отправившейся спать.
- Нелегко с ней, хотя понятно. Горит у ней сердце, тяжело и обидно видеть чужую радость. Правильно поступает, что в монастырь идёт, молиться и молиться, чтобы Господь горечь из души вынул и успокоение вложил… Время надо.
Ива кивнул, соглашаясь.
- А девочка светлая. Знаешь, сыночка, если кто-нибудь бестактно спросит про маму или про прошлое, Олесенька сразу застынет, будто выключили её. Вытаращит пустые глазки, сидит и не моргает, потом как проснётся, улыбнётся эдак, мило, и щебечет себе дальше. Хорошо, сыночка, что ты Бульку эту привёз. Пока уроки делали, Олесенька мне все уши прожужжала, какая эта Булька умная-разумная, хорошая-прехорошая…
- Шпулька, мам, не Булька, и она действительно умная, представляешь, сама научилась взрывчатку находить. Не поверишь, сколько раз меня от мин уводила. И от дронов. Так что Шпулька у нас заслуженный сапёр, ты её люби.
Мать, с дрожью выслушивая эти речи, благодарно посмотрела на отстиранную дочиста Шпульку, которая беззаботно гоняла за мячиком по большой комнате.
А ночью Иву разбудил женский визг.
Визг доносился с улицы, в нём слышалась не кокетливая игривость пьяной дамы, а настоящий леденящий ужас.
- Зая, я гляну.
Игнорируя попытки Оли отговорить и удержать, Ива в два счёта натянул форму и выскочил из дома на улицу.
Ночь сошла прохладная, безлунная, но ветреная. По улице, где за разномастными заборами кучно стояли небольшие частные домишки с заспанными тёмными окнами, в свете одинокого фонаря шумели и волновались жёлтой листвой берёзы. Картина была бы совсем мирной и даже уютной, если бы в тени забора неподалёку от Ивы не раздавался уже охрипший от крика умоляющий женский голос, а две чёрные мужские фигуры, грязно ругаясь, не заламывали бы мелькающие женские руки, стараясь обездвижить и повалить на землю сопротивляющуюся девушку. В два прыжка Ива достал их и хорошо рассчитанным ударом поверг одного наземь, но второй оказался нелёгким соперником. Бросив жертву, он провёл хитрый приём, который Ива сумел отразить. Девушка же, не теряясь, подхватилась с земли и побежала прочь, туда, где светила огнями бывшая улица Ленина, где проезжали редкие автомобили.
Дальнейшее произошло одновременно.
В доме Ивы засветились все окна, полуодетая Оля и Ивин отец выскочили на порог, Ива заломил руку второму бандиту, но тут первый, который до сих пор пластом лежал на земле, вдруг подскочил и кошкой кинулся на Иву сзади, выплёвывая слова:
- Ах ты, мразота эсвэошная, ну всё, напросился!
Он ударил только раз, но Ива тяжело осел на землю: сначала на колени, затем мягко перевалился набок… Чёрные фигуры беззвучно растворились, их как бы смело ветром в ближайший проулок… Наконец, меж разорванных туч явилась щербатая луна, спеша залить призрачно-голубым светом пустые улицы города. Оля кинулась к Иве. Он дышал со всхлипами, а из спины у него торчал выкидной нож.
- Быстрее, звоните в «скорую»!
Отец Ивы заторопился в дом.
Оле показалось, что минула целая вечность, прежде чем от главной улицы она услышала завывание сирены. Но по приезде в больницу за исход операции местные врачи ручаться опасались - слишком сложный случай.
- Девушка, решайте, не тяните, подписываете согласие?
Оля усилием воли включила голову: что же делать? Драгоценные минуты тикают, надо принимать решение.
И оно пришло само собой.
- Анатолий Петрович, простите меня, Бога ради! Это Оля, у вас в отделении год назад работала, помните меня? Вы меня ещё отругали, а я уволилась… Да, это я. У меня горе – моего мужа ножом в позвоночник... Помните, вы оперировали… Да, это тот боец, Ивин… Его ножом в спину ударили, позвоночник… Умоляю вас, спасите его, он пришёл в отпуск с СВО, а тут бандиты… Он девушку от них… Да нет, спас, конечно… Очень прошу вас, ну пожалуйста…! Да, огромное спасибо, я обязательно договорюсь… Нет, если вы сами позвоните сюда, то, безусловно, будет лучше…
Анатолий Петрович, спасибо вам! Спасибо! Сейчас выезжаем!
До операции Анатолий Петрович отвёл Олю в сторонку и поставил условие. Что же, маленькая месть ей за былое. Он ждал взрыва возмущения, гордого и презрительного отказа, чего угодно, но не этого жалкого вида и умоляющего шёпота:
- Вы только его спасите, я на всё согласна…
Операция шла долго, Оля и родители ждали в коридоре, отец шептал молитвы, мать тихо плакала, а Оля сидела выпрямившись, вцепившись в подлокотники кресла, молча глядя перед собой покрасневшими глазами, прокручивая в мозгу слова, сказанные легковесно, ласково, но...
- Я надеюсь, Ольга Олеговна, что мне в награду возможно светит романтическое свидание? Ну хоть бы за то, что ты среди ночи вытащила меня из постели и заставила спасать твоего благоверного. Ведь ты… вы мне не откажете, да?
Утром в кабинете светило российской нейрохирургии рассказывал им, впитывающим его слова, как сухая земля - струи долгожданного ливня:
- … Удар большой силы, лезвие практически полностью вошло в спину, повредило ткани, прошло меж позвонков грудного отдела позвоночника и задело спинной мозг. Что я вам могу сказать? Повезло! Повезло, что вы не трогали нож, не пытались его вытащить, что раненого доставили относительно быстро, что отделение буквально недавно доукомплектовали новейшей аппаратурой. Ваш Ивин мог навсегда остаться глубоким инвалидом, тем более что не так давно он имел схожую травму от осколка… Мог бы, да. Но не стал же! И не рыдай, жена, он будет жить и ходить своими ногами… Ну-ну, успокойся, девочка, всё хорошо!
Ольга в порыве безбрежной благодарности чуть не кинулась на колени перед «флибустьером», который год назад доводил её своими бесцеремонными ухаживаниями до белого каления. Сейчас и она готова была целовать его волшебные руки, вернувшие её любимому надежду на счастье, на нормальную жизнь!
А уставший до чёртиков, вымотанный тяжелейшей операцией Анатолий Петрович с не меньшим умилением смотрел на свой несбывшийся «служебный роман» и думал о святости истинной любви, о бескорыстии и самопожертвовании и о том, какое счастье привалило этому прохвосту Ивину, и вообще, когда вояка выйдет из наркоза, то он, Анатолий Петрович, обязательно проведёт с ним суровую беседу, потому что если из-за этого мерзавца Ивина будет плакать восхитительная женщина Ольга, то Анатолий Петрович задушит его собственными руками - ну да, теми же самыми, которыми спасал его всю ночь.
- Ладно, родители, идите, я вам всё сказал. А жена пусть останется.
Когда они оказались одни, Анатолий Петрович подошёл к потупившейся Оле, шутливо, как ребёнка, «би-бикнул» её по кончику носа, потом заглянул в лицо этой неподатливой студенточке, которая преподала ему урок любви и преданности.
- Ладно, Ольга Батьковна, не дрожи - я тебя проверял на вшивость, ну или, как это, испытывал… Хотел проверить, насколько ты любишь своего Ивина, до чего, так сказать, готова дойти. Эй-эй, хорош, не злись, считай, теперь мы квиты. Без обид? Да?
- Без обид, Анатолий Петрович, - с облегчением и искренней благодарностью прошептала измученная Оля, - какие обиды, если вы его спасли!
- Ну, опять, за рыбу деньги… Ты в ординатуре?
- Да, заканчиваю.
- Закончишь, приходи к нам, придёшь?
Ольга улыбнулась сквозь слёзы: вот же неисправимый «флибустьер»!
- Я подумаю, Анатолий Петрович.
22. Постскриптум
Ивин сошёл с автобуса и привычно шагал по дорожкам, повторяя их изгибы и повороты между жилыми башнями. Он шёл с работы, в голове его заново прокручивались дела: пожалуй, Томина в командировку он не отправит, тот не вытянет. Лучше послать Мишкину, она, хоть молодая, но шустрая, чем-то напоминает его старого дружка Калугу, такая же языкастая… Кстати, что-то скрипач давно на связь не выходит… Оля опять сегодня задержится на работе: она предупредила, у них в лаборатории завал, а этот материал ей необходим для диссертации. Хорошо, что у Олеськи в этом году первая смена. Дочка - самостоятельная девочка, позвонила, что забрала братика из детского сада. Они, скорее всего, гуляют во дворе, ждут его, а вот и он. Ивин мысленно пробежался по списку, который в личку прислала ему Оля - вроде бы всё купил. И детям мороженое. Он усмехнулся, вспомнив старый фильм.
- Оле цветы не купил, - подумал он с запоздалым сожалением, - а зря. Ладно, завтра он исправится. Планы на выходные у них сложены. Сначала едут в монастырь, навесить старую черницу Серафиму.
- А заночуем у деды и бабули, они тоже соскучились, - так решили все.
Во дворе было людно. Возле замысловатой «лазалки» старшие девочки, и Олеська с ними, пялились в смарты, переговаривались и, над чем-то хихикая, демонстрировали друг другу экраны. Но малыши, пока не приобщившиеся к прелестям виртуального общения, трудолюбиво копались в настоящей и осязаемой песочнице. Ивин подошёл поближе. Тут же из чахлых кустов дворовой сирени высунулась Шпулька, повела подслеповатыми глазами и потрусила в его сторону.
Один из малышей, которые трудились в песочнице, поднял голову и вскочил на ноги - он увидел Ивина. Лицо малыша засияло, и бутуз, копия отца, ринулся к нему навстречу, восторженно вопя:
- Папка пришёл!
Ивин непроизвольно расплылся в довольной улыбке и еле успел подхватить подбежавшего сына на руки. Он подкинул хохочущего мальчишку к облакам, радостно восклицая:
- Ах же ты, Женя, Женька!
Художественный вымысел на то и существует, чтобы уводить человека от реальности и заставлять его тревожиться за других. (Нора Робертс «Рождённая во льду»)
Шёл солдат повесть об СВО
© Copyright: Ирина Пичугина-Дубовик, 2026
Свидетельство о публикации №226071901264
Свидетельство о публикации №226071901264
Рецензии