Неоконченная повесть

Шёл солдат

 23 июня – 17 августа 2026 года

1. Рысь
… Противный пилящий звук зудит высоко в небе. Признанный «топтун» Рысь прикинул – пока далеко, кинул взгляд через плечо, как там напарник?

Ива с трудом переставляет ноги и гадает: сколько уже прошло времени, с тех пор, как они отправились в этот путь? Он кривит лицо в мучительной гримасе, пытаясь припомнить: сначала они шли хорошо, тогда рюкзак хоть и пригибал к земле, заставляя дрожать ноги, но радовала, просто окрыляла мысль, что бесполезный груз броника он сменял на святой вес хлеба насущного. Ведь тогда, в своё первое путешествие «на передок» он не смел ослушаться приказа и шёл, закованный в броню, с невыносимо-тяжкой поклажей за плечами, брёл, еле переставляя ноги в истрёпанных берцах, терпеливо снося понукания и приказы проводника. Тот, при выходе настоявший на полной выкладке Ивы, «салаги», по его несправедливому мнению - не возжелал тогда принимать на себя груз моральной ответственности за глупую смерть добровольца, тащившего провизию голодающим ребятам на передок, а впоследствии тихонько матерился сквозь зубы, кляня медлительность попутчика, задавленного весом автомата, рюкзака, и броника. Иву, сына бывшего моряка-подводника всегда удивляло прижившееся на фронте название для груза – «такелаж». С ползункового возраста Ива знал, что слово это обозначает все судовые снасти вместе взятые, а вот на же тебе, теперь он сам – «такелажник», тащит за плечами и на полусогнутых этот самый «такелаж», он упрямо и раздражённо мотнул головой – и дотащит, потому… потому, что иначе нельзя! Тогда, в его первый раз, они с Рысью шли медленно, в постоянной готовности пригнуться, присесть, чуть не падая навзничь от оттягивающей тяжести рюкзака, или вообще вжаться в землю, уходя от фашистских дронов - нечисти, которая зудела и вилась, как комары над степью, над хилыми, частью выжженными лесопосадками, над рощами и полем.
Сейчас же в глазах Ивы опять плывут круги, хочется пить, ладно, не пить, а так, хоть чуть смочить запёкшиеся солёным потом губы. Мучает дикая жажда, но вода кончилась, вчера он не удержался и выпил свою флягу до донышка.

…Ммм, в первый раз, они тащились почти три дня оврагами и распадками, поросшими высоченными колючками, как их… татарником, иглы этого мерзкого растения находили где пронзить одежду изуверским шилом, но его широкие ажурные листья какое-то время скрывали путников от всевидящего глаза вражеского «птичника». Ива был морально готов к походу, но эта выматывающая действительность похода выбивала его из равновесия – сто шагов - нырок в «зелёнку», ещё двести метров - падай и сливайся с ландшафтом, растворяйся в нём, уходя от «летучей смерти»! Тело ломит, отчаяние уже берёт ледяными пальцами за глотку. Трудно… как это на самом деле трудно - работать «такелажником».

- Сидит там такой малец, ему без разницы – это компьютерная игрушка или вживую кровавые клочья полетят. Вживую ему даже интереснее, тудыть его растудыть, он не человек почти, а так, палец. Его, знаешь, как азарт разбирает тебя пришить? Там, где я раньше был, их так и звали – «бездушные». Слышишь, я часто вроде тут хожу, а мысли в башку лезут… всякие, как непривязанные: например, отчего детективы самая расхожая литература? Ну, Шерлок этот Холмс, Пуаро там, разные прочие сыщики… Думаешь, все хотят разгадать, кто убил? Нет, держи карман шире, это азарт! Азарт охотника и страх удирающей добычи – вот что людей к книжке намертво приклеивает, в напряжении держит. Почему даже на Западе, говорят, нашего Достоевского читают? Хотя про Раскольникова в книжке сразу писатель докладывает – убивец. Казалось бы, чего тут разгадывать, всё ясно? Ан нет, книжка про то, как его следак к стенке понемногу припирает, припирает, пока не доводит его, голубчика, до чистосердечного. Я, знаешь, это читал, ну, когда ещё срок мотал. Там в библиотеке чтива современного не ухватить было, вот это подсунули, я сначала помирал, какая скукота, тягомотина, мутотень… потом ничего, втянулся, даже интерес взял – расколют этого Раскольникова или нет? А следак всё кругами ходит, на шпульку студента наматывает. И тебя вроде затягивает и держит – не бросишь, пока не узнаешь. Вот тогда я и понял – только погоня и азарт! Так и «бездушные», черти эти, кто тебя через дрон достать хочет. Поэтому ты не ворчи и не возбухай, а ступай, куда я прикажу: след в след. Тогда и дойдём. А дойти надо, знаешь, что несём, это тебе не хухры-мухры.

Так на вечернем привале в братском «блинчике», куда их приняли гостеприимные тамошние бойцы, внушал Иве «топтун» из бывших вагнеров. Когда они добрели до этих мест, Ива уже дошёл до ручки и перед «норой» пластом рухнул на землю, не имея сил даже забраться внутрь. Он думал, что Рысь поднимет его на смех, но Рысь его состояния вроде как не заметил, дал отлежаться минутку, помог вползти, а потом, сидя на чужом спальнике, принялся рассуждать на отвлечённые темы. Помнится, Ива ещё поражался, что вот, бывший «кашник», отмотал немало, а речь его легка и даже образна, говорит мягко и осторожно, как шагает через минное поле, матерок его не обидный, да и редкий, честно признать, злым словом Рысь не козыряет, а даже наоборот. Вдумчивый такой «топтун», знающий и многоопытный, но и деликатный, как ни странно при подобных-то обстоятельствах.
- Я решил, получу образование, что зря нары пролёживать. Как решил – так и получил. Теперь у меня заочное экономическое, юридическое было начал, да тут к нам явились от вагнеров агитировать, я и записался. Не пожалел ни разу. Да…конечно, многое бывало. Всякое случалось. Вышли раз вдесятером, а вернуться мне одному удалось, да… Такое дело…
Тут проводник замолчал, уйдя в себя и те давние события, а Ива вдруг с изумлением подумал, что на руках у напарника нет наколок.
- А ты тату не …
- Нет, ни одной. Я как сел, так решил выучиться, чтобы потом найти престижную работу, как срок отмотаю. Сам подумай, вот приду я на собеседование, там бабы всякие гладкие, ухоженные, мужики лощёные, а я такой, весь в наколках… Возьмут? Нет, ясно и ежу. Поэтому увольте, глупость это и баловство, понт дешёвый. Приблатнённым не был никогда, да и не буду. А ты что, разочарован?
- Ну что ты, я рад. Я за хорошее в людях всегда радуюсь, я же верующий… это моё, понимаешь? Вот ты на мир смотришь с любопытством, как он устроен, всё разумом охватить стремишься, до тонкости дойти. Ты на самом деле тоже веришь, только по-своему…  Как бы это получше… есть на свете много тех, кто только своё «я» и знает, здесь таких сразу видно, а ты вот и с чужим «я» считаешься, тебе до другого есть дело, иначе, с чего бы мы с тобой тут оказались?
- Да и я сразу понял, что ты нормальный пацан, без закидонов, а то бы не пошёл с тобой, салагой. Хорошо держишься, так и давай. Всё, хэрэ базарить, надо покемарить, а то завтра не пройдём много.
Ива не стал тогда переубеждать Рысь в том, что и ему немало выпало испытать, что здесь он новичок оттого, что почти все его ребята полегли, исполняя тот приказ, а вот его Бог миловал, хоть и долго по госпиталям пришлось проваляться. Напарнику Ивы тогда повезло меньше – он остался без ноги. Иве было как-то не обидно, что Рысь звал его «салагой», ведь на самом деле был он младше годами, да и жизненный опыт у него пожиже.
На следующее утро груз казался необоримо неподъёмным, и представить было невозможно, что кровоточащие плечи и подкашивающиеся ноги выдержат ещё день переходов по буеракам и тропинкам под палящими лучами и совсем без воды. Однако, встали, навьючились и пошли. Каждый шаг был сплошным мучением, вся влага выходила из саднящего тела Ивы и запекалась коркой соли. Выбивая из нормальной колеи и с равномерности шага, выматывая насмерть необходимостью постоянно кланяться дронам, шнырять в кусты, с колотящимся сердцем перебегать открытые участки. А к вечеру, когда глаза уже ничего не видели, кроме расплывчатого рюкзака проводника, когда уши оглохли даже к дребезгу дронов над куцей рощей, вот тогда послышалось мягкое:
- Тут передохнём.
И из милосердной вселенной выплыла рука с флягой – пей, салага.
- Откуда…? Вчера же поделили и выпили всё до капли… Ты не пил? Пей, это твоя доля.
- Да не ломайся ты, салага, герой, твою же дивизию…пей, это я утром лужу нашёл, - безудержно врал проводник, пихая ему флягу.
А Ива более не мог возражать – и пил, пил, так, как никогда в жизни, ощущая, что это не вода, а сама жизнь сочится по капле ему в скукоженный и засохший рот. Пищевод, ранее стоявший, как палка, замучивший его и ссохшийся в ниточку, понемногу разбухал и смазывался крохотными глотками воды, которые тут же в нём рассасывались, даже не доходя до желудка. Но силы прибавилось, и зрение, затуманенное натугой и жаждой, прояснилось.
- Давай, друже, ползи помаленьку, нас ждут, ой, как ждут…
Дальше было то, что и сейчас Ива не мог вспомнить без того, чтобы внутреннее не поёжиться: перед напарниками глумливо ощерился горелыми обрубками стволов редких акаций открытый участок местности, метров двести или больше – видимо постарались термобары, Ива внутренне собраться для пробежки - тут, солдатик, медлить нельзя, тут возьмешь только скоростью. Рысь тогда без видимых усилий, вроде бы еле перебирая длинными ногами и напомнив сохатого, которого Ива однажды встретил в лесу под Курском, в мгновение ока красиво перемахнул «открытку». А Ива, по привычке глянув на небо, потихоньку перекрестился и ломанул, не помня себя… Слава те, вроде легко перебежал, но на последних метрах едва не наступил на нечто… Ноздри его наполнил сладковатый смрад разложения, Ива замер на бегу. Против воли, он не мог отвести взгляд от чёрно-белёсой копошащейся жути, которая была раньше бойцом, бедолага, как ему не повезло… Ива потерялся от зрелища, голову ему повело, а в рот ударила пресная слюна – Иву перегнуло напополам.
- Беги! – напрасно Рысь окриком пытался привести обалделого Иву в чувства, рвотные позывы у того оказались сильнее инстинкта выживания. С быстротой настоящей уральской рыси напарник метнулся назад, схватил Иву в охапку и, дотащив до густой поросли, швырнул на землю, привалившись сверху. Как вовремя! С яростно колотящимся сердцем он слушал приближение «птички», крещендо её моторов над головой и, наконец, с облегчением отметил:
- Ушёл…
Ива приходил в себя, сглатывая подступившую к горлу едкую горечь.
- Спасибо, Рысь…

Они тогда дошли на последнем пределе сил.
Когда до рубежа оставалось метров триста, Рысь связался по рации с командиром того взвода, которому они тащили «такелаж» и, запросив обстановку, получил приказ переждать. Пережидали долго, пока в небе, жужжащем от злых «птичек», не появился просвет. Тут прозвучала резкая команда «Вперёд», и «такелажники» ринулись бежать, совершив свой самый тяжёлый бросок, потому, что был он последний! И ведь справились, Божьим соизволением уворачиваясь от барражирующих дронов, добрались до грохочущего передка, до развалин бывшего городского предместья, до тех немногих, кто сумел их дождаться, кто, не веря своему счастью, протягивал трепещущие грязные руки к куску принесённого ими хлеба, к той нехитрой еде, которой были набиты их заплечные мешки. Напарников втаскивали в крохотные и узкие «норы», выкопанные бойцами, они раздали там всё, что принесли и отдохнули. Их направляли от одного бивака до другого, и везде «такелажники» несли исстрадавшимся надежду, избавление и несколько дней жизни. Одно было хорошо, хоть и удивительно – здесь вода у штурмов была. Потому, что, удивительное дело, один из солдат, отрывая окопчик, остервенело вонзил в дно ямы лопату, и из земли фонтаном забил родник! Что это, как не чудо? Таким образом, вопрос с водой был решён здесь раз и навсегда, хотя набирать её бойцам с дальних позиций было нелегко – под обстрелом и дронами тянуть пятилитровые ёмкости с водой – удовольствие ниже среднего. Да и сидеть у родника, стараясь не шуметь, держа бутыль так чтобы струйка воды била в горловину – опасное дело. А враг здесь рядом, всего в какой-то паре шагов. Вон как лупит!
С каждым отданным в обмотанные бинтами руки куском и с каждым глотком воды взамен Ива оживал и сам утешал бойцов, как мог, как умел, как учил его отец.
- Бог в помощь. Сколько смогли… ребята, простите, знаю, мало принесли, этого так мало, простите…
Смельчаки, осенённые благоволением Божьим и пока укрытые им от вездесущей дроновой смерти поверили ему, Иве, когда он обещал:
- Мы придём ещё, я принесу, правда…
Бывший вагнеровец недоуменно косился на «салагу», надо же, вынослив, чертяка! Еле дополз, а ещё собирается. Ладно, обратный путь покажет, посмотрим, хватит ли тяма.
Тот путь назад Ива просто не помнил, полз и шёл, стараясь не отстать, попасть в такт размашисто-пружинящему шагу «топтуна», дойти, не сбиться с дыхания. Временами ему казалось, что он летит над землёй, тело радовалось, освободившись от былой, впечатывающей в землю, тяжести рюкзака, но тут же Иву охватывало сожаление – мало донесли, каплю в голодном море взрывов и огня, боли, окровавленных бинтов и горькой гари. Он остался должен тем своим, кто год назад лёг в твёрдую и неприветливую землю. И теперь, в память о них, он обязан был попытаться спасти, чем может, вот этих, держащихся зубами за развалины, цепляющихся за последнюю надежду, а это значит - за него, Иву.  Он шёл и шептал молитву, в конце добавляя от себя «укрепи меня, ибо я должен!»
Они оставили за спиной очередной передвижной пост воздушного наблюдения, «глаза» которого прикрывают проходящие группы и их брата «такелажника», а потом были лесистые участки, где их опять приютили на ночь связисты и где стояли ретрансляторы, а ещё потом путь вдруг оказался весь пройден и измерен ногами. Его, Иву, ждали и были ему рады:
- Вернулся, чертяка! Удачлив!
Он слушал новости, радостные и горестные. Проводник как-то растворился, исчез, даже не поговорили напоследок, осталось лишь воспоминание о незабвенном глотке воды, да его позывной – Рысь.

А сам Рысь, доложив кому следует об успешном походе, незаметно и издалека приглядывался к своему недавнему и нежданному попутчику и опекаемому. И вправду, ничего себе паренёк, даром что интеллигент. Хотя кем же ему ещё быть при его семье? Ива как-то обмолвился, что теперь отец его – священник, правда, первый в их роду. Но Рысь знал, что раньше, ещё в прошлой жизни был Ивин отец офицером-подводником советского извода, командиром отсека на атомной подлодке. Об этом ему рассказал друган, незыблемый, как гранитная скала, Коготь, которому по должности всё обо всех знать положено. От Когтя Рысь выведал, что жил и служил Ивин отец на Северах, там и женился, там и родил сына - Иву, значит. Коготь тогда с усмешкой поведал, что был случай, ходила та атомная подводная лодка в прогремевший на весь мир поход, где она случайно или намеренно поймала винтом длиннющую, многокилометровую антенну-хвост секретнейшей американской подлодки, проходящую испытания в тёплых морях. Так что в результате обеим обездвиженным подлодкам пришлось обнаружить себя и всплыть. Якобы, чуть не дошло до сильнейшего международного конфликта, но наш капитан хитрым маневром освободил винт подлодки, взял американские военные корабли «на понт» и ушёл. Коготь божился, что так оно и было, но кто теперь скажет? Советское государство, само потонуло в океане одичалого капитализма, развалилось на отдельные государства бывших республик-сестёр, почти потеряв многочисленный прежде северный подводный флот, величественный космос, и умение строить гигантские самолёты Мрии, выводящие на орбиту первые в мире и неповторимые космические корабли многоразового использования «Бураны», в дерьмовую Перестройку глумливо превращённые в кафе. А теперь огромные заводы, возведённые и оснащённые усилиями всего СССР, передовые советские технологии и обученные инженеры – все скопом приписаны фашиствующей Украине, оголтело воюющей с бывшими братьями-русскими и общим русским Богом. Они, по своей воле признавшие себя «небратьями», безвозвратно потеряны для матушки-России. Жаль, конечно, но уж есть, как есть, не ему, Рыси, судить, не его это дело, судить… его самого судили. А вот поразмыслить над обещанием Ивы, данным бойцам первой линии в порыве энтузиазма и эйфории - обмозговать стоит.
- Я приду ещё, я принесу, правда…
Отважится ли «салага» на второй переход?
Вот в этом-то и дело, вот тогда и можно будет ему, Рыси, судить о силе веры и о самом человеке, так обнадёжившем почти обречённых бойцов передка. Рысь знал, что в одиночку сам он дотащит мало, и поход будет бессмыслен. Пойти большей группой – просто пригласить огонь на себя: непременно и в лёгкую засекут и забьют. Не первый же раз замужем. Только вдвоём и скрытно, в этом вся суть и соль трудов и потов. Рысь долго ходил с отличным напарником, практически – братом, но в последнем походе тот подорвался на мине, и оставил Рысь одного, да... Теперь вот этот Ива, интеллигент и «салага».
Рысь отоспался, пораскинул с Когтем мозгами, но других свободных «такелажников» не было.
Через пару дней Коготь известил, что на квадроциклах прибывает новый груз - «такелаж». Рыси собраться – только подпоясаться, он лёгок на подъём и всегда готов, не случайно он с Северов, ко всему привычный, да вот Ива? Готов ли? Рысь уверил себя, что «салага» оказался «кишка тонка», да Бог ему судья. Опытный «топтун» сердиться не умел, что толку? И гадать глупо. Решил: как выйдет, так и пойдёт. На этот раз возьмёт побольше, рюкзаки вышли тяжеленные – не всякому по силам. Рысь был чернявый и жилистый, сухого телосложения, но удивляющий не знающего его человека силой и выносливостью много пережившего бойца. Он выкручивался из заведомо провальных ситуаций и до сих пор всегда выходил сухим из воды. Казалось, сносу ему нет и не будет, но сам он понимал, что и у его неимоверной удачи есть предел, поэтому-то сейчас давил в себе кусающее за душу беспокойство о напарнике – не спятисотил бы.
А лето разгулялось, разошлось белыми барашками по режущей глаз сини. После первых двух недель пекла под тридцать градусов жары ливанул было дождь, да чего-то испугался и убежал за горизонт. Понёс свою влагу и прохладу в большую Россию, оставив им тут, на южных рубежах, кровавую мясорубку и испепеляющую жару, так, что впору идти только ночами, да это значит попадать под тепловизоры и ночное видение тех же «укропов». Хотя, какие они тут «укропы», почитай, что и нет настоящих «небратьев», так… сборная солянка из наёмников со всего света, прибывших на «сафари», да попавших в русский ощип, как бройлерные тупые петушки. Но оснащены они современной Антантой будь-будь, как положено, да и сверх того. И ещё эта лютая напасть, дроны… А на передке косит и кроет злая арта так, что по шейку в землю зарывайся, а то и глубже. Но приказа «вперёд» никто не отменял… Так что иди, Рысь, неси с напарником хлебушек насущный для штурмов, застрявших там на жизнь или, вернее, на смерть… В тёмных закоулках свеженабитого интеллектуального багажа Рыси шевельнулось: хлеба и зрелищ, но он поправил себя:
- Нет, хлеба и патронов. Зрелищ там с избытком, на всех мызамирников хватит. Об этих убогих Рысь по возможности предпочитал не думать, не травить презрением к ним свою и так истерзанную душу:
- Бог им судья, вот он с ними и разберётся. Дай срок.
А ему, Рыси, сейчас предстоит разбираться с напарником.
Да тот уже и идёт.
В густом и синем сумраке раннего утра или, скорее, поздней ночи Рысь, недаром был он Рысь, различил высокую и крепко скроенную фигуру. Ещё издали что-то знакомое в очертаниях идущего отозвалось в Рыси радостной искрой! Рысь шагнул и протянул узкую, исчерченную тонкими шрамами ладонь.
- Ну, здравствуй, салага.

…Так всё же, сколько прошло времени с тех пор, как они отправились в этот второй путь?
Иве кажется немного странной причудливость своих мыслей: вместо того, чтобы добросовестно считать часы нового перехода, он упёрся в доброе воспоминание о том мгновении, когда Рысь увидел его. В тот миг Ива явственно почувствовал, что разведчик рад, доволен, что они снова напарники.
- Не сдрейфил, салага, не подвёл. Ну, с Богом.
Это следовало произнести ему, Иве, но сказал Рысь, а Иве было приятно услышать доброе напутствие от безбожника и охальника вагнеровца. Но в этот миг Рысь разглядел напарника и понял, что Ива вознамерился двинуться в путь налегке – без броника!
- Вот как, - зло прошипел тогда Рысь, - Уверен?
- Уверен, Рысь, - примирительно произнёс Ива, - я так больше отнесу. Считаю так правильно, понимаешь? Мы же ради дела идём, а за тобой я, как за каменной стеной.
Доверие «салаги» тёплым дождём омыло сухую и выжженную равнину души разведчика, он даже подумал, не размяк ли ненароком, поэтому грозно глянув, Рысь резанул:
- Хватит болтать, пошли.
И они пошли, снова навьючив спины немерянными килограммами столь полезного на передке «такелажа», но как же пригибающего к земле и превращающего человека в какого-то ишака!

Который уже раз он проходит этим путём? Но каждый раз что-нибудь новенькое. Рысь настороженно и внимательно смотрит вокруг. Лесополки и чахлые рощицы, кажущиеся на первый взгляд безлюдными и пустыми, оживают, когда приглядишься, когда туда ступает нога «такелажника»: вот известный кому следует крохотный «блинчик» с генератором, там точка подзарядки; вот «норы» связистов, они возятся с каким-то оборудованием, вон опытный глаз замечает треноги и штативы постов воздушного наблюдения, а бойцы, их обслуживающие, примостились в густой тени, так, что и не сразу заметишь, даже если упрёшься носом. Ещё в прошлый раз, на пути назад, Рысь отметил про себя свежевозникший промежуточный санитарный пункт, где домовито хозяйничал, устраиваясь, санитар, дай бог, никому из них он не понадобится в этот раз… Рысь знает, что зачарованные пустоши и заброшенные тропы этих мест – только видимость, на самом деле скрытая армейская жизнь здесь кипит вовсю, только не афиширует своё присутствие.

Очнувшись от мыслей о прошлом, Ива трезвым взглядом окидывает окрестности – кажется, он узнаёт это место, они шли тут в прошлый раз. Вот то горелое дерево, только толстый и расщеплённый ствол остался от старой ивы. Жесткая и пока ещё зелёная трава хватала за берцы и мешала передвигать ноги, натруженные и подрагивающие под весом груза. И ещё… да, во вновь путающееся от монотонности и жары сознание опять врезалось небесное зудение… Дрон! Это дрон!
- В кусты! – резко каркает Рысь и растворяется, как его и не было. Но и Ива не лыком шит – научен горьким опытом прошлого раза, когда чуть не попался, но Рысь спас его в последний момент. На полусогнутых он ныряет в чащу кустов американского клёна и замирает – ни вздоха, ни шевеления листвы, выдающего человека. Однако, дрон видимо был «на выдохе», он резко взмыл кверху и вдруг, как будто оператор отпустил его, рухнул вниз на спечённую в камень грунтовку. Небольшой взрыв, и ветерок уже несёт серую дорожную пыль и обрывки серебристого хвоста дроновой нити – всё. Ну что же, следует использовать привал по полной, мало ли, может второй дрон ждёт их выхода из кустов, так что пока – стоп.
 
Ива тихонько спустил рюкзак с затёкших плеч и стал их разминать. Но разминать синяки неблагодарное дело, они отзываются ломотой и живой болью. Однако, когда знаешь точный предел своих возможностей и уже не так боишься, что тело подведёт, ходка на передок выглядит более терпимой. Не то, что в первый раз, когда травмированную спину ломило, а отчаяние брало Иву за глотку так, что даже вздохнуть было трудно. Рысь тогда научил его правильно дышать «как йоги»: сначала раздуть живот, потом наполнить воздухом грудь и медленно выдыхать в обратном порядке – помогало.
- Рысь, ты как?
- Нормально, сиди тихо, сейчас осмотрюсь.
Проводник ужом вполз в траву и только лёгкое колыхание, как морская рябь морщит серебряную поверхность ковылей. Не поймёшь, Рысь ли ползёт, ветерок ли играет седыми султанчиками травы… В глазах рябило, от измотанности Ива немножко забылся. Ему уже виделись бегущие седые волны холодного моря его детства, и чёрная спина подлодки, всплывающая из стальной пучины…
- Эй, ты что? – это Рысь, а в руках его заветная фляга. Не прохлада моря и гул волн о прибрежные скалы, а грохот близкого рубежа вернули Иву к реальной жизни.
- На, салага, пей, я воду нашёл, много, сам уже напился, там родник под холмом и в одной хате старуха теперь живёт, странная такая. Она мне родник и указала.
- Старуха? А как это она тут выживает? Ты не врёшь, Рысь?
- Зачем врать? Ты воду попробуй, холодная.
Вода и впрямь разительно отличалась от их старого запаса, уже затхлого и почти горячего. Новая вода была сладкая, от холода приятно заныли зубы. Ива пил и не мог напиться – какое неземное блаженство!
- Эта старуха тут недавно, деревня раньше стояла совсем пустая, я проверял. Не знаю, но как по мне, так бабка тронутая какая-то. И зовут её как-то так, вроде Серафима. Но, кто бы ни была, а спасибо ей.
- Рысь, мы ей поесть немного оставим, помрёт же тут с голоду, водой не пообедаешь… как думаешь? И ещё, давай, может, выведем её на обратном пути?
Рысь хотел было пыхнуть резкой, наотмашь, отповедью этому «салаге», чтобы не лез к старшему со своими интеллигентскими выходками, но грубое «Без тебя знаю» увяло, не родившись, на его узких и тонких губах. Интеллигент! Всё разжёвывать надо.
- Обязательно оставим. Я ей уже говорил, что пойдём обратно, её отсюда заберём. Но она ни в какую! Чокнутая бабка, на всю голову больная.
Рысь взял немного еды и опять уполз в степь. Вернулся нескоро и рассказал, что старуха отказалась наотрез, что забрать её отсюда можно только силой, что талдычит про какую-то «келью», что пришла сюда не налегке, а с поклажей, принесла семена и бульбы для посадки. Будет с урожаем к осени - не помрёт, и вообще, там посмотрим. Он, Рысь ещё водой запасся. Так что живём!
Освежённые водой, напарники двинулись в путь. Даже рюкзаки не так давили измученные плечи, даже истёртые ноги легче мерили то грунтовку, то степь, то бывшие ветрозащитные, с нынче – спасающие жизни полосы.


По степи вовсю пошло мерцание, мигающее марево – это во множестве клубились и посверкивали тысячи оборванных оптоволоконных нитей фпв дронов. Зрелище было даже красивое, если бы не сулило смерть и преисподнюю близкого противостояния. Вечерняя зорька громыхала и пахла пылью, порохами и гарью. Передок огрызался огнём и взрывами, ворчал и ворочался чёрными дымами. Они почти пришли, дальше только ползком. То тут, то там раздавались короткие автоматные очереди: кто и зачем стрелял –неясно. Быть может, это бой с вражеской ДРГ, заползшей с тылу, или кто-нибудь из наших бойцов отстреливался от дронов, пытаясь выжить в дикой схватке человека с высоко технологичными средствами уничтожения…?

Окрестности были уже изведанные, пути излазанные и проторённые. Выбирая время между выходами снарядов арты, внимательно слушая небо и приказы по рации здешнего комвзвода, напарники совершали тщательный и медленный обход, то ползя на брюхе, то пробегая несколько шагов и ныряя в окоп. Их встречали с такой радостью, так благодарили, что Иве даже стало неудобно, они что, подвиг что ли совершают? Они просто принесли еду и боеприпасы, как без всего этого людям продержаться тут, в этом проклятом месте?
- Ты смотри, пришли, ну точно – заговорённые! Обещали и пришли.
Кроме прочего, в рюкзаках нашлись: и перевязочный материал, и лекарство - оно упаковано было по уму в поршни от шприцов, так, что ни одной ампулы не разбилось, хоть дорога была - не приведи Господи! 
Ива понимал, что под таким небом не дойти, если вместо Рыси был бы кто другой. Рысь, с его сверхъестественной интуицией, знанием местности, с его «чуйкой» и выдержкой не раз выкручивался из патовых ситуаций. Его простые, но такие действенные приёмы выживания на этой войне восхищали. 
А Рысь искоса посматривал на Иву и думал, оценивая:
- А что? Командиром может будет?  Собран, надёжен, как Коготь. Успокоить умеет. Вон, хлопнул парня по плечу, мол - не дрейфь, и не такое бывало, а тот, хоть Иве и ровесник, сразу ожил, глазами засиял! Видать поверил, что «ещё не вечер», что и впрямь «прорвёмся»!
В этой траншее, выкопанной не на совесть, а на страх, собрались исключительно молодые бойцы, Рысь мимолётом подумал:
- Вот как их сюда? Как не пожалели, зачем салаг отправили?
Им бы жить, да жить, а они, сжав губы в серую полоску, исполняют полученный приказ, держатся под огнём и дронами фашистов, стоят. Рысь с Ивой всё раздадут - и назад, а эти тут останутся… дай Бог, чтобы не навечно…

Как вышло, что под конец все отвлеклись на доставленный напарниками груз, как получилось, что и сами напарники ослабили внимание? Знали ведь - нельзя… да вот оно.
Рысь заметил «птичку» только когда граната с неё уже летела вниз, в траншею, прямо на плохо снаряженного Иву. На раздумья Рыси оставалась целая секунда, он трезво принял решение и в прыжке перехватил – распластавшись на гранате всем телом…

Взрыва он не слышал, только обожгло огнём. В последний миг видел: Ива идёт по двору, а к нему с восторженным воплем «папка пришёл!» мчит малец, точная Ивина копия. И ещё разглядел: Ива подхватывает мальца на руки и подбрасывает, радостно восклицая:
- Женя,  Женька !

Тихо вздохнув, Рысь, да нет, Евгений Семилуков, конвульсивно дёрнулся и замер, нашпигованный осколками смерти, уступив жизнь молодым. 
 
2. Ива
Когда осыпалась земля, когда уши разложило, а глаза перестали слезиться, Ива перевернул на спину того, кто сначала был удачливым и быстрым Рысью, потом - другом и наставником, а потом, безвозвратную вечность назад, не раздумывая, принял на себя его, Ивину, смерть. Смотреть туда, где было лицо, страшно, но надо... На груди Рыси рвано зияли остатки шеврона «Груз 200 – мы вместе». Перемазавшись в чужой крови Ива проверил «военник» и медальон, оба были целы. Неожиданно всплыло, как на последнем привале Рысь вдруг разоткровенничался.
- Сел на нары – так ушла сразу. Такие они, бабы, чуть чего, так хвостом круть-верть – и нет её. Да… Мать я ещё раньше похоронил, отца, считай, что и не было. Понимай так – один как перст. Плакать по мне некому.
Ошибался Рысь, ой, как круто ошибался!  Много найдётся друзей, кто подавится колючим комом в горле, услышав, что удачливый и заговорённый Рысь встретил-таки свой конец, и какой!
- Рысь, ты что это, а, Рысь? – Ива со страхом услышал ломкую нотку в своём голосе. Он схватил Рысь за руку, чтобы пощупать пульс, но пульса не было, да как мог он быть, если голова Рыси еле держалась на плечах, почти срезанная взрывом.  Обмякший Ива с ужасом глядел на изуродованные останки, но тут подскочили штурма и утянули его в свою нору. Не слушая сбивчивых отказов и безо всяких сантиментов ребята обрядили его в чей-то покоцанный и заляпанный броник.
- Ты давай, не бухти. Чей броник - тому теперь без надобности, а был бы ты нормально снаряжен, так...
Недосказанность повисла в воздухе.
Жестоко и больно, но правда. И её следует принять.
- Ребята, тело прибрать бы надо… временно… пока не вытащим отсюда.
- Надо, так надо…
Довольно скоро, между обстрелами и налётами, общими усилиями затащили податливое тело вагнеровца в одиночную ячейку, которых на сегодняшний момент, увы, было в избытке. Устроив его там калачиком, как будто спасающегося от летучей смерти, постарались прикрыть, тем, что оказалось под рукой. Ива как будто занемел, он не чуял ни рук, ни ног, голова кружилась, а дышать было почти невозможно…
- А ну, встряхнись! Прекрати бабскую истерику и дыши, как я учил. Живот раздувай, раздувай, говорю!
Гневный окрик Рыси потряс Иву, он даже глянул вниз, в земляную ячейку, почти ожидая увидеть там шевеление, потому, что смерть была обманом, пустым мороком, а теперь Рысь бросил дурить и старается выбраться на свет божий. Но покров оставался фатально недвижимым, ребята мрачно перекуривали в укрытии, и Ива понял, что голос прозвучал только в его голове. Однако, послушно вдохнув всем животом, он затем добавил полную грудь горячей и горькой субстанции, что здесь сходила за воздух, затем медленно выдохнул и повторил. Полегчало.
Ива выполз из «норы» и, подобравшись к краю могилы, тихонько зашептал слова заупокойной молитвы.
- Слышь, ты сюда ползи, хорош под небом маячить.
Это звали ребята.
- Ты что теперь, обратно? А сам-то дойдёшь? Хотя, не первый же раз…Небось все пригорки пузом пересчитал уже. Слушай, а может ты нашего Свата доволочишь? Он - «триста» и течёт. Дали откат. Нога ещё терпимо, а вот рука – погано. Сам он загнётся, как пить дать, загнётся. А то ты ему поможешь, вдвоём доберётесь как-нибудь? Ива недоверчиво глянул в угол импровизированного укрытия – там сидел Сват, молодой бурят с тёмными раскосыми глазами, круглолицый, только в этом зеленоватом лице теперь не было ни кровинки. Перемотанная рука его была повёрнута к телу под странным углом.
- Да как же мы с ним? Такой путь… Под таким небом…
Но Ива уже знал – пойдут и дойдут, иначе просто нельзя. Только надо продумать маршрут, чтобы больше «зелёнкой». Чтобы обязательно прикрывало сверху. Когда они шли с Рысью… с Рысью… тут мысль его как бы споткнулась, но усилием воли он перескочил дальше - тот иногда срезал и выбирал открытые участки, чтобы стрелой промчать по ним и нырнуть под спасительные кроны деревьев. Опасно? Да. Зато быстрее. А теперь как? Ползти Сват не сможет, это ясно. Частью сам пойдёт, частью его придётся тащить. Хорошо, что парень довольно мал ростом, наверное, не тяжелее того рюкзака… Ладно, тяжелее, но не на столько, чтобы…
- Воды надо набрать.
- Слушай, я ничего, дойду, не боись, я выносливый, - это вступил в разговор Сват. Было понятно, что он одурманен обезболом и ему сейчас море по колено. Но Ива видел его руку и ногу и поёжился, представляя путь назад.
Обрадованные его согласием, ребята принялись рассказывать Иве историю бурята.
- Ты не смотри, что он мелкий, он ого-го, какой бешенный! Он принял укроповскую ДРГ, троих. Там дальше за блоками прятался. Двоих снайперски снял, на это он мастак, говорит, с детства на охоту ходит там, у себя. Отец его приучил. Третий укроп давай из автомата то место поливать, ну, откуда Сват стрелял. Был бы наш Сват не такой, ну… компактный, точно пулю бы поймал, а так он скрутился за блоком, и сидит себе. А тот укроп, здоровенный мужик, тоже не будь дурак, затихарился и выглядает, чтобы Сват себя проявил… Так они и сидели. Долго сидели. Потом укроп решил, что, видимо, «достал» снайпера и полез проверять, а там Сват живёхонький!

Нить рассказа перехватил второй.
- На него из-за блока как прыгнет, ну, на того укропа! От неожиданности тот обалдел сначала, и Сват его - ножом! И тут они сцепились, как коты мартовские! Оба с ножами! Мы тут услышали, как они орут чего-то, поползли туда, а там Сват этого укропа уже… того. Ножом под броник, прямо в брюхо… И так крутанул ещё. А укроп ему, мол, дай помереть спокойно, раз ты такой крутой. Сват его – раз, по горлу – и всё. Мы Свата сюда оттащили, ему, видишь, тоже неслабо досталось…   
Они продемонстрировали Иве видео с нашлемной камеры Свата, Ива только крякнул, почувствовав, что кровь непроизвольно закипает в жилах от той дикой энергии, что спрессована в этих картинках, и с уважением глянул на маленького бойца.

Вышли не мешкая, нагруженные только водой и аптечками, для удалого Свата нашлось антидроновое одеяло, прикрыть сверху. Взяв рацию Рыси и получив разрешение командира на откат, согнувшийся в три погибели Ива, всхлипывая молитвы, перебежками нёсся от канавы к канаве, на спине его трясся Сват – нужно было скоростью взять этот рубеж, выскочить из насквозь простреливаемой зоны. Сто веков тому назад, когда Рысь был жив, они здесь больше ползли, и только местами мчались, будто за ними гнались черти… да ведь так оно и было! Сейчас Ива шестым чувством, по наитию угадывал промежутки времени, когда ему вскочить и лететь до следующей канавы ли, бетонного блока ли, развалин или кустов вездесущего американского клёна, а когда обождать и затаиться. Сват горячо покряхтывал ему в ухо. Удивительно, но трудностей с маршрутом Ива не испытывал, его как будто кто-то вёл за собой. Возбуждение и адреналин в крови придавали силы, ноги не дрожали, даже глаза видели лучше, Ива сам удивлялся ясности и стройности коротких мыслей:
- Добираемся до лесополки. Там Сват идёт сам. Мы теряем в скорости. Но я отдохну немного, перед броском через степь. Так. По дороге пойдём только если Сват не сумеет по полю и через рощу. Лучше бы не ходить по дороге. Шансов мало, почти нет. Прорвёмся.

Ива вспомнил, как два года назад, необстрелянным юнцом, шёл он с ребятами по такой же дороге. Вымотанные вконец, они еле тянулись, каждый тащил за плечами кто мешок с провизией, кто патроны, кто мины – шли на позицию. Шли по заросшей обочине старой, советской ещё шоссейки, где корячились остовы сожжённого транспорта, а на самой дороге зияли огромные выбоины и чернели старые пятна крови. Машины по этой дороге уже не ездили – стало невозможно из-за стерегущих небо дронов, а пешком, меж корявых акаций, кустов и карагачей, ещё можно было пробраться. Было ужасно страшно, страшно от беззащитности и какой-то обречённости. Вёл их тогда опытный проводник, «топтун», вёл по зарослям, от одного дерева до другого. «Открытку» они пересекали бегом, и откуда только брались силы?
Ива, передёрнувшись, живо и воочию снова увидел внутренним взором, как упёртый Амбал, всегда знающий всё лучше «топтуна», устав спотыкаться по буеракам и кочкам лесополосы, вдруг самовольно выскочил на дорогу и мчит, желая срезать до поворота, но тут его самого «срезал» неизвестно откуда выскочивший «камик» - дрон «камикадзе». По нервам снова ударил тот всполох огня, который повалил Амбала наземь… По полотну шоссе начала расплываться новая кровавая лужа. Ива тогда впервые видел смерть так близко, так неотвратимо. Проводник заприметил в небе ещё что-то и быстро подал команду «Воздух!». Они все шлёпнулись под деревья и, свернувшись клубком, замерли, переживая произошедшее, осознавая, свыкаясь с мыслью, что Амбала больше с ними нет…

Теперь, когда Ива остался за старшего, тело его жило отдельной жизнью, как будто кто-то другой засел внутри него и рулил. В сумеречном свете уже маячили, шумели листвою живые деревья, резко чернели силуэты сожжённых – Ива и Сват добрались до заросшей обочины тракта, сумели! Теперь главное не расслабляться и наблюдать небо. В колючей тени акации Ива тихонько позволил Свату сползти со спины, тот сдержав стон, мягко повалился в редкую траву…
- Отдохнём тут и пойдём, лады?
- Ага…попить бы…
Ива бережно отмерил запас в крышку от фляги, надо беречь, чтобы продержаться весь путь. Раненому всегда хочется пить, а тут ещё жара, одна надежда на чокнутую бабку, видимо ему, Иве, придётся заскочить к ней в заброшенное село.
Прошло много времени, пока Ива отдышался, отдохнул, а Сват оклемался, собрался с силами. Дальше он побрёл сам. Ива удивлялся, как и когда сумел так ясно запомнить ориентиры, в ушах его явственно звучали команды Рыси:
- Тут не высовывайся, затаись и слушай. Только потом двигай, да не спи на ходу. Вон там, видишь, валун? Там повернуть налево.
- Под ноги смотри. Эти черти, ну, ты понял, кто, в общем – летуны, теперь и «противопехотки» бросают, минируют подходы к ЛБС, так что и небо смотри и под ноги, понял?
Один бы Ива мог идти гораздо быстрее, но Сват еле тянулся, приволакивал ногу и шатался на ходу. Волей-неволей им пришлось много раз присаживаться отдыхать. Ива всё время слышал и видел в небе этих проклятущих «птичек», ему показалось, что на этот раз их больше, да и по виду разнообразнее. Большие и маленькие, некоторые висят так высоко, что ничем себя не выдают, пока не спикируют, вот что опаснее всего. Иве вспомнился недавний спор с Калугой о дронах и о роботизированных боевых действиях.  Ива доказывал, что ИИ хоть по важности и сродни изобретению атомной бомбы, но человека не заменит, а Калуга считал, что скоро воевать в небе, на земле и воде будут исключительно специализированные дроны, а люди смогут жить под их защитой.
- Посмотри на китайцев, – кипятился Калуга, - они уже тысячами, да нет, десятками тысяч выпускают гуманоидных роботов, полна сеть видео, где китаёзы устраивают потрясные воздушные шоу, а как виртуозно они научились управлять дроновыми роями! Видел? Вот это армия будущего!
- А вот врежут атомной дубиной по центру управления твоей дронармией, тогда всё замрёт на месте – бери голыми руками. И опять останется обычный Вася-артиллерист со своей древней «Мстой» или «Тюльпаном».
- Примитивная праща!
- Примитивное тяжелее выходит из строя, да и чинится «на раз».
- А разве танкетка сложное? Та же «тачанка», только без Анки-пулемётчицы, скоро увидишь, вот помяни моё слово, «пулемётную танкетку, все четыре колеса», как прадеды пели!
И Калуга преувеличенно бодро пропел, выкинув вперёд руку в широком жесте:
- Уходи с дороги Ива, и Калуга уходи -
Вишь, братан, танкетка мчится, всё сметая на пути!
И с налёту с повороту посреди травы густой
Застрочит из пулемёту укроробот заводной!
Ива и не хотел, а засмеялся, глядя на разудалого напарника.
- Ну ты и загнул… Это посреди нашего бездорожья, по кочкам и ухабам? Ты сам-то как это представляешь?
- А ты БЭКи три года назад вообще себе представлял? А во множестве, ну… как эти сволочные комары? Нет, без вопросов, лет десять назад в рубрике «Это забавно» где-нибудь там в программе «Взгляд» и размещали видео об испытаниях морских беспилотников США, но так, чтобы не в виртуалках, а во всех военных операциях на нашем с тобой Чёрном море, и чтобы они стаей, да на Крымский мост? Или на беззащитный пляж с курортниками? А мы чем их сегодня встречаем, мон женераль, погранцами только? На катерочках? Заслоном времён Великой Отечественной? И топим с помощью автомата «и чьей-то матери»? А миллиарды ВПК на какие тогда разработки ухлопаны, если даже российский гиперзвук был заложен в «презренном и заплёванном» СССР? А кто у нас науку двигает - древние советские старики учёные, которым по девяносто? А ты попробуй, пробей своё изобретение, предложи его МО, думаешь, доберёшься хотя бы до стадии рассмотрения? Ага, мой отец пробовал-пробовал, да распробовал – горько слишком. Вот и будем против пулемётной робото-танкетки пулемётную тачанку с Анкой выставлять…на всеобщее обозрение!
- Калуга, уймись, ты, вроде, скрипач, или всё же эксперт в области робототехники? Ты уж как-нибудь разберись, а то - спец на все руки!
- Я не спец, а малец при птабатр, Mein Vater, и предан…ммм…или придан, а может передан противотанковой батарее, впрочем, как и ты, мон женераль.
- Тоже мне, «женераля» нашёл…
Переговорить Калугу у Ивы никогда не получалось, языкаст и ершист больно.
Они познакомились в поезде, когда вместе ехали к новому месту службы: Ива возвращался после длительного пребывания в госпитале, а Калуга вообще был новобранец.
Тогда в купе Ива сразу отметил новенькую экипировку соседа, сочувственно разглядел его мальчишечье лицо, про таких говорят - «молоко на губах не обсохло». Рюкзак этого соседа по купе был объёмист, еле вписался в проход, и тяжёл - видимо, старательно и не скупясь снаряжали всей семьёй. Едва поезд отошёл от станции, новобранец вышел к тамбуру и принялся звонить. Через открытую дверь купе Иве было хорошо слышно, что разговор тот - с матерью. Мелодия горячей обоюдной любви и горечи расставания звенела в воздухе, напоминая Иве нежный и тоскливый плач скрипки. Ива и сам пережил и хранил в душе этот миг прощания с родителями, когда даже строгий и властный отец не выдержал, глаза его тогда заблестели, а в голосе задребезжала предательская хрипотца. Сосед, благоухая горьковатым запахом новенькой формы, ещё топорщившейся и не прикипевшей к фигуре, как непременно случится потом, когда военный наряд, многократно стиранный и изношенный, приладится на манер второй кожи, вернулся в купе только когда связь в поезде оборвалась. Взошёл грустный и немного обескураженный, уже оторвавшийся от гражданской жизни, хотя ещё не вписался в новую, военную. Он, не желая показать другим свою растерянность, тут же, очертя голову, ринулся в бой, предлагая соседям явно слишком заковыристую для них общеполитическую тему, а когда не нашёл отклика по причине излишней «фильтикультяпистости» высказываний, обескураженно ушёл в себя. Ива с интересом наблюдал за развитием ситуации, размышляя о том, насколько разных людей СВО сводит вместе, сбивает в подразделение, которое обязано работать, как единый человек. Ему, Иве, было занятно, как этот «мальчик из хорошей семьи» сойдётся с простыми «работягами», бывалыми матершинниками, к примеру - их нынешними соседями по купе. Те двое быстро ушли в воспоминания о специфических происшествиях на фронте, в обсуждение общих знакомых и командиров, их праведных и неправедных поступков, причём, говорили они на том своеобразном сленге, при котором одним и тем же скудным запасом матерных словец умудряются выразить всё многообразие человеческих эмоций, попутно заменяя теми же тремя все прилагательные «великого и могучего». Иве это было не в новинку, он видел подобных ребят в деле, знал им цену, и понимал, что бойцы больше «козыряют», выпендриваются перед новичком, исподтишка закидывая глазом – потрясён он или ещё добить? Но и тот был Иве мил, Ива гордился тем, что вот, человек явно мог избежать, но не стал этого делать и пошёл воевать, отринув всё, что было раньше дорого, все кровные достижения и мечты про светлое будущее.
Это был Поступок.
И ещё интересно, только ли мать провожала соседа? Может быть, там тихо льёт слёзы и гордится любимым или, наоборот, горит гневом на «необдуманное и дурацкое решение» своего парня ещё и девушка? Ива тихонько пододвинулся к соседу и под сурдинку завёл с ним отдельный разговор… из серии тех задушевных, которые так замечательно умел вести его собственный отец, батюшка для прихожан, беседуя с молодыми, находя в них отклик и ответное горение сердец. Новобранец, оживился, он, казалось, только и ждал подходящего слушателя, чтобы выговориться, и Ива был поражён до глубины души, услышав, что перед ним, ёшкин же кот – музыкант, окончивший Гнесинку, которому преподаватели сулили блестящее будущее, лауреат каких-то там престижных конкурсов.
- Не заливаешь? Ты и вправду скрипач? Да как же ты решился?
- Взял и решился. У нас многие, да почти все меня не поняли. Они такую дичь гонят, слушать – уши вянут и в трубочку сворачиваются. Такое впечатление, что не в России живут, а в США. А у меня родители простые люди, они в Калуге на заводе работают, отец – начальник цеха, изобретатель между прочим, а мать – инженер. Я рос, знаешь, в понимании, как будто Циолковский – это дедушка мой родной, а Гагарин и Королёв – тоже родственники. Как же я могу так родину полоскать – это же Родина! Моя - и до самой смерти, единственно, надеюсь – что от старости...
Парень заблестел лукавым глазом.
- Знаешь, в детстве сам в музыкалку пошёл, точно как Филиппок в школу, мне захотелось, не вру! И учился легко-легко, мне все говорили – далеко пойдёшь, талант находили. Гнесинку окончил, а тут СВО. Меня вообще в престижный оркестр взяли, в Большой сватали. Ну, я, поработал, посмотрел, послушал, как они стебаются, психанул - и ушёл, родителей насмерть перепугал, жаль, конечно, да теперь уж ничего не попишешь, только вперёд, назад ни шагу, как говорится. Так что, едем. На войну. Не мог я иначе.
Речь музыканта, обрываемая резкими толчками поезда, впечатлила Иву.
И они сдружились, вернее, Ива взял Калугу под своё крыло, очень удачно получилось. Даже поселились в одном блиндаже, фактически в «норе», вырытой под корнями дерева. Спервоначалу вид этого лесного жилья сразил Калугу наповал: вход узкий, почти лаз, с крутым поворотом, зачем это? Но Ива пояснил, что коли «птичка» залетит, так сразу о стенку взорвётся, а осколки погасятся поворотом, и все в блиндаже останутся целы. К тому же в надежде, что дрон в них запутается, перед входом ребята наваливали кучу жёстких веток.
Эх, теперь бы им такую «нору», с тоской подумалось Иве, когда он понял, что они со Сватом не укладываются в намеченный им график движения и на ночёвку у связистов рассчитывать не приходится.
- Что с ним делать? Он идёт всё хуже, а я совсем вымотан, как тот старик, Курган, тот бывший офицер, который пошёл воевать за погибшего сына. Ива с содроганием вспомнил, как старика шатало после длинного перехода. Да… лицо было серым, краше, как говорится, в гроб кладут, но каким яростным, непреклонным огнём пылали глаза. Этот возрастной мужик, понял тогда Ива, в своём праведном гневе ни перед чем не остановится, даже собственная гибель ему нипочём, ибо он пришёл мстить за сына!
Сейчас Ива вдохновился этой мыслью, какое-то время опять попытался было нести Свата, но небо было «грязное», им пришлось часто нырять и прятаться от дронов, Иве было страшно уронить и совсем покорёжить раненого.
Смерть напала неожиданно, как это всегда случается.
Казалось, что разглядеть сверху их никак невозможно: прикрывает листва, а от дороги загораживает густая поросль молоденьких акаций и цветущих странными розовыми «пуховками» скумпий, так, кажется, их зовут. Внезапно, сквозь прорехи «зелёнки» на них спикировал дрон «камикадзе»… Ива лихорадочно зашептал слова молитвы, обречённо понимая, что - всё, не спастись… что - вот оно, то самое! Но гибкие и густые заросли розовеющих на солнце кустов, живые щупальца которых как будто взметнулись навстречу злой машине, захватили, запутали её в своих тенетах.
- Сейчас рванёт! Падай! – Заорал Ива и сам шлёпнулся оземь…подождал… Но взрыва, сотрясающего небо и землю, забирающего твою жизнь, не последовало… оставалось тихо, странно тихо, только мягкий ветерок колыхал кусты и шелестел листочками акаций. Ива не к месту подумал, что сейчас лето, что природе явно пополам старания людей поэффективнее перебить друг друга, даже вот этой акации наплевать на войну. Единственное, чем она озабочена, это повернуть свои листочки под нужным углом к льющимся солнечным лучам, не принять удар жара на себя, а как бы стряхнуть. Странно не к месту мелькнули в памяти картины крымского берега, томного синего моря, поманила тень под тентом разомлевшего от жары пляжа. 
- В Африке и не тому научишься, если жить захочешь, - полушутя, полусерьёзно объяснял тогда отец маленькому Иве, – Акации прекрасно приспособились к зною в саванне, даже в России не отучились от давних привычек «сливать» с себя лишнее солнышко.
…Розовые обломки ракушек рапанов, обкатанные волнами изумруды бутылочных стёкол, калейдоскоп яркой мокрой гальки, прохладная белая пена щекочет ступни… Волна накатывает и отступает… Нашёл ты, солдатик, о чём думать в эту распоследнюю минуту, оптимист неисправимый.
- Ива, не рванул, смотри ты, не рванул, однако, повезло…
Это монотонно шептал Сват, не успевший улечься-упасть на землю. Он стоял и бесстрастно глядел на замерший, но вовсю жужжащий дрон, примявший себе «колыбель» из тонких веток кустов.
- Ага, торпеда мимо прошла, - в тон ему прошептал, быстро поднимаясь, Ива, который в некотором шоке всё не мог оторваться от мыслей о море, об отце, его словечках и присказках из безоблачного детства.
- Валим отсюда! Сейчас тут будет второй!
Схватив Свата, Ива резво рванул подальше от этого визга и дымка, что вдруг повалил из бракованной «птички», то загорелась китайская некачественная батарея. Видимо, от неминучей смерти их со Сватом спасла «рукожопость» того инженера, кто собирал боезаряд, но спроси кто, Ива ответил бы, что на самом деле смерть отвела страстная убеждённость, та самая жажда жизни, вылившаяся мощным потоком прямиком из его сердца, это она предотвратила детонацию. А если копнуть поглубже, то и в этой его убеждённости тоже был Отец.

…Они шли уже долго, и пора было устраиваться ночевать. Пожевав хлеба, запили его водой. Затем, полечив, как умел, Ива прикрыл Свата термоодеялом, а сам залез в кустарник, так ему было привычнее. Сват моментально заснул, умаявшись за длинный день. Опытный Рысь непременно бы обратился по рации и получил разрешение на ночёвку где-нибудь в близлежащей «норе», но Ива был в шоке и вымотан до ступора, поэтому додуматься до этого не сумел.
Ночь пала душная, всю влагу как высосало пылесосом, в сухом воздухе звёзды засияли в таких количествах, что закроешь глаза, а их свет отдаётся где-то в затылке. Ива устал, но высокое чёрно-синее небо не отпускало его, затягивало глубоко в космос, туда, где по мнению Калуги миллионы разумных глаз встречали и его, Ивин, взгляд.
- Ты пойми, мы не можем быть одиноки и уникальны, разум разлит везде, и, я думаю, они человекообразны, потому, что эта форма самая универсальная и удобная для планет, подобных Земле.
- Учёные говорят, что и наша планета одна единственная такая, - отбивался Ива, - сколько ищут, а не нашли же небесных тел земного типа.
- Я не верю им. Им невыгодно говорить иначе.
Вот и весь Калуга в том. Что такому война, что сиюминутные беды - внук Циолковского, ешкин кот. Ладно, надо отдохнуть, день выдался, ни приведи Господи, как говаривал отец.
Ива провалился в беспамятство тяжёлого сна.
Безветренная ночь прошла под гул и грохот через чур близких сражений. Горло першило, гарь давила лёгкие, бетонной плитой расплющивая, придавливая, возвращая из космических далей на грешную землю. К утру подул ветерок, дышать стало легче, гарь отнесло в сторону. Ива еле растолкал Свата, тому явно стало хуже, Ива так и не рискнул перебинтовать ему руку, хотя повязка сбилась и промокла от крови – он побоялся занести заразу. Надо двигаться дальше, а у Свата высокая температура, вколов тому, что записано в аптечке, выпоив ему почти весь запас воды, Ива взгромоздил раненого себе на закорки и понёс. Шаг, другой, тяжело и неудобно идти по буеракам.
- Дойду или нет?
Иногда Иве казалось, что влёгкую дойдёт, а иногда его сердце стискивало обречённое отчаяние, которое он гнал, ругая себя на все корки.
- Коней не гони, шагай ритмично, дыши, дыши, мать твою!
Голос Рыси отчётливо звучал в голове Ивы… или то было воспоминание, замешанное на самогипнозе? Что бы то ни было, Ива исполнял приказ, или то был совет? На время становилось легче, но потом опять невыносимо изводила жуткая жажда. Может быть, Сват сможет ползти, загребая здоровой рукой?
- Пусти, сам пойду…
Торопливо, Ива спустил Свата вниз, придержал, чтобы тот не упал. Глядите, люди добрые, взаправду Сват пошёл! Ива вздохнул с облегчением – живём!
Днём Сват выпил-высосал весь запас воды…
Солнце уже клонилось к вечеру, а они не одолели и половины пути к той точке, где Рысь показывал Иве промежуточный санпункт. Но рядом была вода!
- Где-то тут был распадок. Я в него нырнул от «птички». Так… Рысь тогда уполз в степь и сказал: брошенная деревня, тронутая умом старуха и родник. Если доберёмся до воды, выживем.
Вот он, распадок, вдалеке видна и сожжённая ива. Это тут. Свата можно положить в кустах и укрыть, а самому поползти на поиски воды, жизни.
- Ива, я с тобой, не оставляй меня, - угадав мысли Ивы, как в горячке, зашептал Сват, - не бросай…
- Да как мы дойдём? Тут «открытка», засекут и прикончат «на раз»!
- Я попробую ползти… Не бросай…
Вот что с таким поделаешь? Идти или ползти?
- Давай за мной.
Уже подсыхающая трава колола, все кочки и пригорки как сговорились мешать и задерживать ползущих, делать всё, от них зависящее, чтобы поле стало непреодолимым.
Ива слышит, как Сват тихонько подскуливает, ворочаясь, как гусеница, как он дёргается рывками, подтягивает тело здоровой рукой, упираясь ногами в сухую землю, ему больно, но он ползёт, старается не отстать.
- Молодец, - думает Ива с благодарностью, - давай, давай, ползи, ещё немного…
Но тут его обострённый слух донёс до сознания страшную весть – рокот моторов «бабки», переделанного для убийства бывшего мирного сельскохозяйственного дрона – той «бабы Яги» , от которой нет спасения, если уж она нацелилась на тебя. По крайней мере, так говорили штурма. В мгновение ока Ива прикинул: за ними след в примятой траве, они тут в поле сверху видны как на ладони. Если даже замрут – им нет спасения.
- Сват, бежим, Сват! – проорал Ива, вскакивая на ноги. – Скорее!
Он обернулся и рывком поставил Свата на ноги, обхватил одной рукой, и они побежали туда, где, как теперь, с высоты человеческого роста было хорошо видно дома. Как оказалось, они почти уже бы и доползли, да вот, приходится бежать, удирать от стапятидесятикилограммового чудовища, ищущего их, чтобы убить. И тут опять случилось чудо – они сразу попали в ногу! Ива так крепко подхватил Свата под мышку, так прижал его к себе, что ему стало казаться – они одно целое.
- Левой-левой-левой, - свистящим шёпотом командовал Ива, и они полетели над ковылями, и ни одна предательская кочка не посмела кинуться им в ноги, сбить их бег, свалить и отдать на растерзание «бабе Яге».
Вот уже улица, густо заросшая сорной травой – куда теперь? Рокот гремит над головой, так по крайней мере показалось Иве. Он круто рванул вправо, ещё вправо – и они ввалились в дверь, которая гостеприимно распахнулась под их напором. Сват повалился на пол в сенях, а Ива тут же подскочил теннисным мячиком, подлетел к двери и запер её на мощный железный засов и щеколду. Так, теперь что? Он опять подхватил Свата (откуда только силы взялись?) и поволок того, лежащего почти без сознания, в темень дома, в самый дальний и глухой угол. В доме было не по времени сумрачно, и Ива понял, что окна наглухо закрыты чем-то, что и в этом беглецам тоже повезло: хата оказалась не старая, а просто древняя, построенная ещё при царе Горохе, со щеколдами, засовами и толстыми ставнями на окнах.
«Баба Яга» искала их? Иве казалось, что она летит над улочкой, где-то задевая за стены, где-то за крыши. Нервы разыгрались: он представил, что она боком ударяет в их дверь… Если она их заприметила, если уронит заряд на эту прогнутую и прогнившую крышу – всё, конец! Или моментальная смерть от взрыва, или сгорят заживо… В темноте на стене что-то поблёскивало, Ива пригляделся и разобрал: тонкая рамочка, оклад современной иконы.
- В трудный час – молись, не отчаивайся, просто отдай себя на волю Божью, - так наставлял его отец в миг расставания, - молись.
И Ива зашептал старинные слова, затверженные и малопонятные в детстве, но налившиеся смыслом и силой сейчас:
- Отче наш, иже еси на небеси…

Вот тут и прогремел взрыв.


3. Бабка Серафима

К ней в дом они зашли к ночи. Их было пятеро, измотанных вконец, в чём только душа держится. Она увидела их, только когда уже вылезла из подполья. А вылезла потому, что услышала в подполе приглушённый взрыв, а это верный знак, что нечисти больше нет. Она теперь всегда пряталась в подполье, когда слышала особый рокот в небе, поторопилась спуститься туда и сегодня.

В погребе ей спокойно и уютно, знакомо пахнет сыростью, на пустых деревянных полках вместо бесконечных закруток, как бывало в её прошлой жизни, она собирает теперь всё полезное, что находит в брошенной деревне. Неяркий свет «жужжалки» выхватывает то рваные чуни, то два погнутых алюминиевых таза. Тут и старая стиральная доска, и разнообразное тряпьё, и ржавый колун, и коса, и много всяких лопат на черенках и без оных. Вот всякие ящики и посуда – в основном – щербатая, да это не помеха, правда же? Большие и мятые алюминиевые кружки с широкими ручками из алюминиевой же полосы, древние оловянные ложки и щербатые вилки, попадались и современные… Ножей всего два, зато хороших. Она наточила их, как смогла, и старается, конопатит щели между брёвен, подстругивает ставни, чинит топчан, да мало ли зачем в деревенской жизни нужен нож? Особенно обрадовалась она чугункам: маленькому, в нём теперь варит пустые крапивные щи, и другому - огромному - его Серафима старательно оттёрла песком и хранит в нём запас воды.
- Главное, - так думает старуха, - вода. Вода приманит.
За последнее время родник привёл к ней несколько групп военных, они всласть пили родниковую водицу и оставляли ей еду, один даже пообещал заходить почаще. Другие поведали, что они «штурма» и зарыли в углу её двора два ящика консервов, когда думали, что она ушла в огород и не видит. Однако, она видела и поняла, что это их неприкосновенный запас на то время, когда пойдут обратно. До сих пор они не вернулись, хоть Серафима уже долгонько их выглядывает… Тогда, выждав неделю, Серафима разрыла их заначку, нашла там ещё и хлеб, который за это время почти заплесневел. Ящики с консервами она не тронула – пусть ждут хозяев, но хлеб прожарила в печи и съела. Другая команда оставила ей пшённую крупу, она мечтала о гречке, но и пшёнка тоже хорошо, даже отлично! Нынче в крапивные щи она клала по горсточке крупки, надолго хватит. Днём она возилась в огороде, опекала тыквы, морковь, свёклу, огурцы и картофель – всего по чуть-чуть, но ей достаточно.  Когда она шла сюда, создавать свою келью, то захватила семена, зная, что начинать с чего-то надо, так отчего бы не с огорода?
Бабка Серафима помнила, какой пышный и ухоженный был прежний её сад, как заглядывались на него соседи, какие зрели помидоры и клубника… всё, хватит! Она избегала думать о клубнике, горохе и малине, потому, что их ели внуки, а об этом думать нельзя, потому, что тогда она валится на пол и начинает безудержно выть в голос и воет часами, а потом, охрипшая, мокрая от пота и слёз, на ватных ногах еле доползает до топчана и лежит, ослабевшая, с одной-единой мыслью в голове – помереть.

Бабка Серафима знала, что спасение только в том, чтобы работать, копать, мыть или прилаживать что-нибудь, а думать дозволительно только о далёком и спрятавшемся за пеленой времён. Иногда, ранним утром, солнечные лучи, играющие на молодой зелени, вдруг переносили её на берег речки, где вместе с матерью весёлая девчонка купается в тихой и прозрачной воде, тёплой, как парное молоко… Серафиме грезилось, как ещё сонное небо лениво стягивает с себя ночное белое марево, являя миру голубые поляны, с которых раннее солнышко шлёт к земле тёплые лучи, как искрится голубой и зелёной росой высокая осока, камыш и рогоз, как жёлтые лилии выныривают из речки, раскрываясь и сияя чашечками, обдавая весь свет свежим, пронзительным ароматом.
Как хорошо вспоминать это, жаль только, счастливое видение быстро пугалось и ныряло назад в память, а настоящая безумная жизнь нагло и настырно колола глаза. Серафима давно научилась ограничиваться одним делом, на нём и фокусировалась, зашоривала сознание, намеренно сжимая кругозор до точки – иначе нельзя.

Но во сне, когда она утрачивала самоконтроль, негаданно-непрошенно наползали страшные, убивающие картины.

…Как начиналось? По тихому городку, кипящему пеной вишнёвых садов, чёрной колонной идут юнцы. В руках у них палки, они направляются на рынок, где сегодня, в воскресный день, толчея. Хозяйственная Серафима сама торгует ранней зеленью и редиской, прошлогодними закрутками и вареньем. Она не подозревает, что случится через минуту.
Чёрная колонна вползает в широкие деревянные ворота и начинается светопреставление: юнцы разделяются на большие группы и начинают избивать всех, говорящих по-русски… Они опрокидывают прилавки и топчут всё, что разложено на них… Перепуганные и растерянные люди бегут в ужасе и кричат, а несколько мужчин и женщина остаются лежать на затоптанной серой земле в лужах собственной крови.

… А это та горькая осень, когда русские войска, занимавшие их городок, второпях уходит, мгновенно испаряется, как будто и не было их тут, словно не они стояли здесь «навечно», не они избирали мэра, не они водружали «триколор» на здание городской администрации, не они агитировали жителей...
И вот на глазах Серафимы та реальность лопается, как мыльный пузырь, и совсем иная действительность глумится над жителями. На окраину их городка на чужих, незнакомых машинах с крестами по-хозяйски неторопливо въезжают военные с жёлто-голубыми флагами и страшными символами на шевронах. Боя в городке даже не случилось, только постреляли немного в пригороде, и вдруг опустилась странная, мертвящая тишина.

…Через два дня приходят за её, Серафимы, сыном, работником бывшей администрации. Когда его уводят затрещинами и зуботычинами, забрасывают, как бревно, в открытый кузов грузовой машины, где вповалку уже лежат другие арестованные, Серафима, шалея от дикого ужаса, всё же собирается с мыслями и теперь крепко держит сноху, чтобы та не кинулась в драку, чтобы поберегла себя для детей, Серафиминых внуков, которые ревут от страха и тоже цепляются за мать. Серафима не догадывается, не может даже предположить, что больше никогда не увидит сына живым, она наивно полагает, что: там разберутся, поймут – что его заставили… Она уверяет себя - его просто подержат в тюрьме, а потом выпустят. Как может быть иначе? Не звери же они, свои же люди? Но по городку уже крадётся слух о дикой расправе за городом, об избиениях и пытках, о яме, куда сваливали трупы…

… Сноха всё старается разузнать об участи мужа, всё ходит к мэрии, чего-то требует, рыдает, но вот, уже вечер, а её всё нет. Серафима ждёт сноху, сидит до утра у открытого окна, но калитка не стукнула. Всё тихо и глухо, соседи затаились один от другого, идёт слушок, что за выданных «ждунов», за «ватников» и «русню» выдают премии, что находятся такие, кто на эти премии польстился. Что на бывшем цемзаводе творится такое, о чём и сказать – язык не поворачивается, что люди пропадают прямо семьями… Утром Серафима ходит, как во сне, бережёт внучат… Сноха так и не вернулась.

… Проклятая поздняя осень прошлого года. В городке полно поляков, злобно колющих взглядами местных, и каких-то солдат ,смуглых, чернявых, крикливых и говорящих на вообще невообразимом наречии. Они ведут себя нагло, местные стараются лишний раз никому на глаза не попадаться. Ходят по домам и квартирам и забирают всё, что приглянется, хозяева запуганы и молчаливо-безучастно смотрят на то, как их грабят. Серафима пережила уже два грабежа, пересидела в подвале, зажимая внучатам рты, чтобы те не пикнули. В первый раз забрали всю бытовую технику, что сын и сноха любовно собирали в доме. Второй раз зашли поляки, вот те брали всё без разбора, обошли только Серафимино тряпьё и детские вещички, побрезговали. Сейчас Серафима загодя увидела грузовик и опять сидит в тёмном подполе с внучатами. Внезапно крышка подпола поднимается, резкий свет фонаря слепит её. Грубый голос на ломаном украинском командует ей выходить и выводить детей. Она не хочет, внутри всё обрывается, она крепко обнимает внучат, застывших, прижавшихся к ней… Тогда сверху раздаётся автоматная очередь, мальчик всхлипывает и бьётся у неё на руках, внучка тоненько визжит, сверху бьют опять. Серафиму обожгло, она теряет сознание.

… Серафима приходит в себя: рядом никого, темно. Неверной рукой она лезет в карман фартука и достаёт «жужжалку». Жмёт со всей силы. Ручной фонарик скупо освещает подвал – никого, только следы крови. Серафима лезет по ступеням наружу из подвала, наверное, внучата опомнились первыми и вылезли? Но в доме её встречает страшный бардак, всё перевёрнуто и разбросано… Она зовёт срывающимся голосом…
Никого, ни звука.
Она бродит по комнатам, прижимая к себе кровоточащую руку, из рассечённой кожи на голове по лицу её течёт кровь –  след скользнувшей и контузившей её пули. Детей нигде нет…
Как в ночном кошмаре, Серафима ковыляет на улицу и тут на неё наскакивает соседка Наталья.
- Бабка Серафима, ты живая? Мы все думали, тебя убили! В доме так стреляли, так стреляли… Тебя что, ранили? Вся в крови…
Но Серафиме не до крови, не до ран, она вцепляется в Наталью здоровой рукой и заглядывает той в глаза:
- Внуки где? Наташа, где мои внуки?
Та отводит взгляд, Серафима обмирает:
- Что, Наталья, что? Говори же!
- Увезли их, сунули в грузовик и айда. Уж они кричали-кричали, тебя звали…
Свет меркнет в Серафиминых глазах, последнее, что она слышит – это собственный звериный вой…

… Идёт снег, Серафима бродит по полуразрушенному городу, она не ела уж не вспомнит сколько. Её гонит только одна мысль – найти, где детки, их надо найти и отвести домой. Странно, но её никто не трогает, никому она не нужна. В городке суета и взрывы, летят осколки кирпича и стекла, но Серафиму это не касается - она ищет. Ноги заносят на территорию бывшей больницы, само здание уже давно лежит в руинах, но в саду стоят большие палатки, видимо, они брошены недавно, возле них какие-то ящики, разбросаны одноразовые шприцы, под ногами хрустят остатки разбитых ампул. Серафима заходит в одну палатку… Первое, что бросается ей в глаза – это кучка детских вещей, а сверху лежит знакомая девчачья кофточка, она вся в крови. Серафима хватает её…  А это что? В куче она замечает брючки и курточку внука…
Как же это? Детки что, голенькими теперь ходят?
Тут до остатков Серафиминого разума доходит смысл того, что она увидела, то запредельно жуткое, о чём шептали в ужасе, а воочию никто не видел. Она осознала: вот оно, то самое… её внучков отдали чёрным трансплантологам, этим бесам, режущим живых людей на органы… Серафима, как подкошенная, падает на колени, прижимая детские вещички к разрывающейся от боли груди…

… Зима почти отступила, везде грязь и ледяная каша. Оправившаяся от ранений, застывшая и отчуждённая от всего на свете, Серафима собирает вещи – она уходит. Уходит в монастырь, ничего, что теперь монастырей тут нет, она сама построит себе келью там, где глянется. И будет в ней доживать свой ненужный никому век. Так сказал ей Голос.
Она берёт немного, только чтобы сил хватило донести до места, назначенного ей. Она сможет это место узнать – ей было видение.
В сумке на колёсиках у неё семена и остатки еды, кой-какие вещи, узнать бабку Серафиму невозможно – так она постарела и поседела, лишь в глазах непреклонность навязчивой идеи. Вот уже Серафима готова и бредёт в чёрно-белую ледяную хмарь, прочь от этого горького городка, где прошла вся её жизнь. Вернее, где окончилась её жизнь, и началось ожидание смерти.

После таких снов Серафима молится, забросив всё начатое, молится исступлённо, истово об одном – о забытье. Она не может пока молиться о вечной жизни для невинно убиенных, у неё сразу начинается нервный приступ. Она помолится об этом, когда свыкнется и хоть чуточку остынет душой, а пока роет и роет землю в огороде, выдирает сорняки, работает на износ и помогает всем странникам, забредшим в её келью.

Серафима слышала – просыпали горох, это ударили из автоматов, затем ужасно взорвалось – и наступила желанная тишина.
В тёмном подполе у Серафимы подкосились ноги, она рухнула на пол и принялась хриплым шёпотом взывать к Богу.

4. Разведгруппа
Они расположились полукругом и по команде ударили, чтобы разом прикончить «бабку», явно выследившую их.
Когда эхо взрыва утихомирилось, а останки тяжёлого дрона рухнули где-то в поле за околице заброшенной деревни, старший среди них сказал:
- Пошли в деревню. Я знаю, здесь где-то старуха живёт, у неё вода есть.
Все просветлели лицами, радуясь, что наконец они передохнут и напьются воды вволю. Жажда измотала их почище трудного пути.
Убогий огород был еле различим среди высоченных репейников, лопухов и прочих жилистых сорняков, немедленно захватывающих ранее холеные, а ныне заброшенные участки. Но вот в этом месте явно поработали трудолюбивые руки, освобождая лоскуток земли для культурных посадок. Огород был разбит на задах бревенчатой хаты, более типичной для белорусских краёв, но отчего-то стоящей здесь. Вероятно, давешние хозяева перетащили сруб из более лесистых мест? Только произошло это явно давно, в незапамятные, мирные ещё времена, когда эта многолюдная деревня встречала путников многоголосым гамом, лязганьем тракторов и фырчанием грузовиков, мычанием коров, гусиным гоготом и квохтанием куриных полков под командованьями роскошных петухов, когда вишни соблазняли прохожего доступной роскошью сочных тёмных ягод, когда стайки белоголовой малышни с визгом и смехом носились по улице, а стаи ласточек и стрижей с резким и пронзительным писком рассекали вечернее небо.
Но теперь перед группой корячились обгорелые и чёрные стены «заброшек», покосившиеся или провалившиеся крыши… Вот и крыльцо дома с огородом, но из трубы не видно дымка. Вот же незадача, может тут уже и не живут?
Они огляделись – в тёмных окнах, за на удивление целыми стёклами ничего не видать, только отражаются в них, как в зеркале, последние красно-тревожные всполохи заката. Однако, на крылечке обнаружились неимоверных размеров резиновые чуни с комьями налипшей земли – нет, здесь она, старуха.
Тихими тенями разведчики проскользнули в дом. Никого, бабка как испарилась.
- Где же она? – спросил Молодой. Это был маленький конопатый и курносый боец, похожий на школьника, непонятно зачем и как затесавшийся сюда, в самую круговерть, где кровь и пот, боль и смерть, но есть и тепло боевого братства, крепче которого вовек на сыщешь! Однако, посторонний наблюдатель сразу изменил бы своё мнение о Молодом, стоило бы только ему взглянуть бойцу в глаза: в них не плясали, стебаясь и искрясь, дурацкие подростковые чёртики, круто замешанные на Тик-токе и девушках, нет, это был холодный, оценивающий и вдумчивый взгляд сорокалетнего, пожившего и много повидавшего на своём веку мужика.
Но вдруг лицо молодого бойца оживилось, и радость заплескалась в пронзительно-светлых глазах, растопив ледок осторожности.
- Глядите!
Возле печки стоял огромный чугунок… с водой, вот удача! На краю его висел мятый алюминиевый черпак. Не торопясь, но и не мешкая, все напились от души, так, что чугунок почти опустел.
- Нехорошо, надо было бабке воды оставить, вдруг у неё больше нет…
- Да где же она, твоя бабка?
- Может, увидела нас и спряталась, испугалась?
Но тут из сумрака горницы, соединённой с просторной прихожей-кухней донёсся скрип и хлопок дерева о дерево, кряхтение немолодого человека, совершающего нелёгкий труд.
- Да вон же она, бабка! Из подпола лезет!
Почему-то это всех развеселило, надо же, как смешно, бабка-то в подполе, оказывается, была, вот же ж ты ж, какая ненормальная бабка, нашла, где жить! В заброшенной деревне, у чёрта под мышкой! Нет, точно тронутая умом!

Серафима выбралась в горницу чуть не на карачках, поохав, разогнулась, выпрямилась – и увидела в кухне военных. Она не удивилась, слышала же, не оглохла ещё. Через дверной проём в тусклом вечернем сумраке она разглядела много, целых пятерых измождённых вояк с автоматами наизготовку. Серафиме захотелось их успокоить - раз они сбили наземь нечисть, значит – божьи люди. Она медленно пошла к ним, на ходу мягко приговаривая:
- Не бойтесь, люди добрые, я вас не обижу…
Вояки ошалело вперились глазами в оборванную патлатую старуху, настоящую Бабу Ягу. Сколько ей лет: девяносто, сто пятьдесят? Идёт лёгким шагом, да ещё их уговаривает не бояться её, с ума можно съехать – это ей следовало бы их бояться, но никак не наоборот…!
Старший сделал знак группе опустить оружие и не волновать хозяйку, да разве такую разволнуешь видом потрёпанного автомата? Понятно, бабка повидала виды, да не озлобилась – своя бабка, своя в доску.
Старший подтолкнул Молодого, тот кивнул и молвил в тон бабке:
- И ты, мать, нас не бойся, прости, мы у тебя всю воду выпили…
Старуха медленно повернула голову, поглядела, и лицо её болезненно перекривилось. Бойцы с удивлением поняли – это была улыбка. Теперь старуха говорила, обращаясь исключительно к мальчику, милому ей своей юностью и тем, что уши его слегка лопушились, как у её внука… Внучонка… Старуха перекрестилась, пошептала чего-то бледными, сухими губами. Голос её теперь звучал надтреснуто и натужно, будто давили её невыплаканные слёзы.
- Ничего, я знаю, многие тут перебывали у меня, все за водой приходят, Бог их приводит, коли добрые люди. Я ещё наберу, не переживай, сынок. Вот угостить не знаю, смогу ли…
Странности водятся на белом свете, ещё минуту назад каждый блаженствовал, налив целое брюхо родниковой водички, а стоило бабке сказать, что поесть у неё ничего нет, так сразу противно засосало под ложечкой и веселья как не бывало… Серафима чутко уловила смену их настроения, оголодали, видать. Она решилась как-то сразу.
- Тут давно, может месяц назад одни шли, туда шли, - она махнула рукой в ту сторону, откуда летит нечисть, - шли и сказали, что они «штурма». Зарыли два ящика в углу на дворе. Коли совсем край подошёл, отрывайте, я покажу, где. Станете?
Это их добило: старуха так осунулась, видно же, сама голодает, а заначку штурмов не тронула, святая, что ли?
- Когда, мать, они прошли? – на всякий случай уточнил Старший. – Месяц назад?
- Давно жду, не возвращаются…
- Помолись за них, мать, вряд ли увидишь их опять.
Серафиме вдруг стало темно на душе и до невозможности жаль тех отправившихся в бой «штурмов», один из которых так живо напомнил ей её пропавшего сына, сгинувшего в застенках безумной украинской власти … Опять защемило сердце и онемели руки-ноги, она испугалась, что сейчас начнётся приступ: она зайдётся в диком вопле, упадёт и насмерть перепугает этих, которых к ней привёл их ангел-хранитель. Вероятно, она здорово побледнела, потому, что мальчик вдруг оказался рядом с ней, заглянул в лицо и, подхватив её сухонькое невесомое тело на руки, перенёс на громоздкий ларь, который служил ей и лавкой.
- Ничего, бабуля, на вот, выпей таблетку.
 Он порылся под латами, которые вояки называют особым словом «броник», выудил свёрток и достал оттуда таблетку, выдавив из серебряной фольги. Другой уже подавал ей черпак с водой. Не раздумывая, она выпила лекарство…  Помолчала, подумала.
- Чего же тогда их закладку беречь? Пойдём, достанете, пусть вам сгодится.

Через время вся команда уже сидела за столом, примостившись, как вышло: кто на ларе, кто на принесённом со двора чурбачке – и ели так, что за ушами трещало. Серафима любовно поглядывала на них, молодцы какие, широкие, сильные, всё сладили, а ещё натащили ей досок, навалили грудой у печки, теперь топлива надолго хватит. Хорошо, что печь была ещё тёплая, еду разогрели быстро. Ели при тусклом свете походного фонарика, чуть освещавшего стол с неземными яствами – тушёнкой с кашей.
- Там ещё хлеб был, только в земле он стал плесневеть, я его съела, - повинилась Серафима. Но гости её не ругали, а наоборот, похвалили, что не сгноила еду. Расслабленная атмосфера дружеского застолья опьяняла, приводила всех в благодушное настроение так, что оказалось полной неожиданностью, когда дверь заскрипела и на порог легла тень – к ним пришли.

Стриж сменил на посту Цыгана и привычно слушал небо, но услышал землю. Кто-то крался по улице, прячась в тенях домов. Неизвестный шёл один и явно таился – вот кого бы чёрт занёс в это заброшенное место? Ловко сливаясь с ночным сумраком, Стриж двинулся навстречу пришельцу.

…Ива долго отдыхал, потом уложил Свата поудобнее, и двинул на поиски таинственной старухи – хозяйки родника. Рысь тогда сказал ему, что дом её на дальнем краю, и родник там же рядом. Пала ночь, всё затихло, как раз время поразведать. Он осторожно продвигался по улице, ища хоть лучик света в каком-нибудь окне, не может же бабка совсем без света? Или всё же может? Как её отыскать, не тыкаться же в каждый дом? А Свату после пробежки по полю, когда он выложил последние силы, стало худо, без воды теперь никак.
Краем глаза он поймал мерцание в окне самого дальнего по улице дома, да, точно, как будто кто-то водит фонариком внутри…
Луна вышла из-за туч, и деревня перед Ивой будто вынырнула из мрачных морских пучин: в стальном сиянии ночного светила всё обнажилось, стало видно, как днём, только страшнее - резко и безжалостно. То целые, то разбитые дома, колыхающиеся от ветерка тени крон деревьев, преображающиеся то в чудищ, то напоминающие людей, везде груды мусора и заросли сорняков, отметающих всякую надежду на то, что это место обитаемо.
- Прямо ужастик какой-то, не хватало здесь ещё Вия встретить, или эту…как её… упыря-панночку!
Иве, всего навидавшемуся за эти три года на фронте, подумалось, что и ему не по себе от навалившихся со всех сторон развалин и остовов прежде кипучей и полнокровной жизни, что всё это вызывает в памяти атмосферу повести, которую он, таясь от отца, в сладком ужасе прочёл в детстве и долго не мог потом спать без ночника. Как там её? Да, «Семья вурдалаков». По наводке дружка -Шурки, в потрёпанном четырёхтомнике одного из Толстых, (А.К. Толстого) он отыскал-таки повесть. И сейчас всем существом осознавал: нечто колдовское и ужасное, гадкое и безумное таилось в этих покинутых домах, в их тенях и потрескивании… Зачарованному полнолунием Иве почудились даже как будто и шаги…

- Стой, - вдруг негромко и до ужаса реально прозвучало сзади, - замри.
Ива хотел было развернуться, но в поясницу его упёрся ствол автомата.
- Говори, ты кто? Что здесь потерял?
- А ты кто?- не ударил в грязь лицом Ива, - Ты что здесь? Тоже за водой?
Чистый говор без налёта украинской «мовы» несколько успокоил обоих, но хозяином положения был явно Стриж.
- Давай, топай вперёд, Старший разберётся.
А Ива и не возражал, пожалуй, он был даже рад тому, что встретил своих, теперь он ни секунды не сомневался, что это свои, поэтому спокойно пошёл туда, куда его подталкивал автомат. Морок лунной ночи с её потусторонними выкрутасами полностью рассеялся, уступая место насущным проблемам.
 
…Все вскочили, направив оружие на дверь, но тут же и опустили, заметив Стрижа, вводящего пленного. Пленный был крепким молодым парнем, с приятным лицом. Он скорее принадлежал библиотекам или концертным залам, картинным галереям и научным диспутам - но был здесь, в этой страшной мясорубке. Он стоял перед ними прямо, без замешательства, без тени страха в глазах, в плохо пригнанном бронике, явно чужом. Сероглазый и по-русски красивый, глянешь на такого – веселее на душе. Старший несколькими профессионально построенными вопросами моментально прояснил ситуацию, а когда Ива рассказал о смерти Рыси, то вся пятёрка потупилась, было видно, что не чужой им этот вагнеровец. Дальнейший разговор повёлся уже в дружеском ключе. Ива поведал им о Свате, что тот ждёт его в доме на окраине. Диковинная бабка, до времени скрытая мраком кухни и до того сидевшая молча, напугала Иву чуть не до икоты, когда вдруг подалась вперёд, а в неверном свете фонарика выступило её полубезумное худое лицо в обрамлении всклокоченных седых патл.
- Рысь, это такой чернявый, худой, он на днях ко мне заходил за водой? Ещё еду в упаковках оставлял? Это его Бог к себе прибрал? – Она помолчала, добавила печально качая головой, - Светлая душа.
Все, сидевшие за столом, согласно помолчали.
- Пора, - неожиданно засобиралась старуха, - пора за водой. Я хожу несколько раз за ночь, пока чугунок наберу.
Но в этот раз с ней отправились Ива и Молодой.
В ложбинке под заросшим травами, невысоким холмом из-под камешков бежал ключ. В ярком голубом свете луны можно было разглядеть, что ложе ключа углублено так, чтобы было удобно погружать в неглубокую ямку ковш, приделанный на тонкой цепочке к колышку рядом. Скоро все мыслимые ёмкости были наполнены, водоносы двинули назад. Две ходки – и бабкин чугунок опять был налит до краёв, а полные фляги приятно холодили бока путников.
Бабку Серафиму шатало от усталости, день оказался длинным  и полным сюрпризов. Ей бы прилечь да отдохнуть, может быть, это действовала на неё солдатская таблетка, а может быть, сытная еда, первая такая за месяц… Старший заметил это и предложил перебазироваться в тот дом, где лежал Сват.
- Пусть  старуха поспит, она еле живая. А мы к тебе пойдём. Там и потолкуем, обсудим, что делать будем.
Сердечно поблагодарив бабку Серафиму, в сотый раз спросив, не пойдёт ли она с ними отсюда, из-под дронов, в тыл, к людям, в сотый раз получив резкий отказ и путанные разъяснения, что здесь Серафима монашенствует и помогает всем добрым людям, ибо таков назначенный ей свыше урок, разведгруппа покинула новоявленную «келью», оставив её странную хозяйку отдыхать.

 Скоро Свата напоили, покормили консервами штурмов и постарались облегчить жизнь лекарствами, да уколы отчего-то почти перестали снимать боль. Казалось, Сват должен бы удивиться, увидев новые лица, однако, отчего-то не удивился, только спросил, когда пойдём дальше? 
Ива тоже хотел бы уточнить, вдруг им по пути? Оказалось, что да.
Решили поспать и выдвигаться.

В серый предрассветный час тихими тенями покинули они развалины деревни, так неожиданно радушно принявшей их. Разведчики были ходоки, хоть куда, местность знали – лучше некуда. С их помощью Ива и Сват почти не измучились окончанием пути, странно, но даже «птички» отвязались и оставили их в покое.
Что же, и так случается.

Старший шёл и размышлял о сыне, который подставил Свату плечо, подхватил под другую руку, когда раненый в очередной раз споткнулся. Всегда так, его сын первый, когда надо помочь. Он, не раздумывая, увязался за отцом на эту войну, а ведь мог по примеру одногруппников приписать себе кучу болячек, или ещё как-нибудь отмазаться. Так нет же:
- Пап, я с тобой!
Они уже долго с сыном одни, пять лет назад умерла их мать, её сожрала онкология. Он привык заботится о сыне, делить с ним мысли и переживания, может, это и называется мудрёным словом «воспитание»? Старший поудобнее перехватил автомат. Он поспорит на что угодно, что это его малец сбил вчера проклятущую «бабку», это его рук дело. Да и то, ведь не первая «добыча», за два-то года. Он их щёлкает, как семечки, и это не отцовское бахвальство! Хорошо, что теперь у них есть «Мавик», его прислали волонтёры, давние друзья из Подмосковья.
 - Вот куда бы мы без них? – рассеянно думает Старший.
Теперь, как его малой освоил «Мавик» и наловчился «удить» этих «бабок», как иной ловит рыбу, его не удержать! Навяжет патроны на манер грузила на верёвку, штук по десять, один за одним, лесенкой, и завесит эти двухметровые «бусы» под брюхом у дрона.
Да, Старший хорошо помнил тот первый раз, тот брызжущий восторгом триумф, когда с помощью этого нехитрого приспособления его малец сбил наземь первую «бабку», завесив свой «Мавик» над ней и опутав её винт своей верёвочкой с грузилами… Весь фокус в том, чтобы вовремя сбросить с «Мавика» эту «удочку», чтобы и его не утянуло. Да он и без «Мавика» -мастак, штук сто посбивал, не меньше… Однако, вечереет, надо бы привал, вон и знакомый «фонарь» - лесополка.

Им навстречу выдвинулись тени и вскоре полетели сигналы…
- Братан, здорово, я из сто семнадцатой бригады, у тебя есть такие позывные: Старший, Цыган, Молодой, Стриж… Ещё Ива.
- Да , есть.
- Мои говорят, на «фонарь семь» вышли, документов там нет, но есть один трёхсотый.
- Да-да. Мои. Братуха, если можешь, пожалуйста, размести до утра.
- Какой разговор.
- Утром уйдут, а пока пусть к выносу твоему подключатся, выйдут со мной на связь и доложатся.
- Лады.

… А следующим утром Ива шёл и думал о Рыси, что его надо скорее вытащить, чтобы похоронить по-человечески, потому, что – «груз 200 – мы вместе». О том, как необыкновенно удачно складывается обратный путь, как будто кто-то приглядывает за ним, Ивой, как будто идёт рядом, поддерживая и помогая. Ещё он думал о тех тридцати своих ребятах, которые погибли год назад, о тех новых знакомых, кто остался сейчас на передовой, принимает удары на себя, и ждёт его, Иву, с новым желанным грузом, о тех неизвестных штурмах, чью тушёнку с кашей они ели у бабки Серафимы, об их отцах, не знающих участи сыновей, о своём отце, день и ночь молящемся за него, Иву, и за всех-всех бойцов, о несчастном мирняке, брошенном в горнило хитросплетений политики. Он гадал, отчего бабка Серафима свихнулась и так невыносимо наказывает себя, сердце Ивы болело о матери, перенёсшей пять операций, для неё он ещё в госпитале заготовил пачку открыток, которые отец выдаёт ей время от времени, как будто это свежая почта, а она верит и радуется…Он вспоминал Калугу и гадал, как тот без него, Ивы, с кем перетирает падения и взлёты нашего космоса и обсуждает нюансы исполнения каприсов Паганини? И ещё, в самом дальнем тайнике сердца Ива лелеял надежду, что Оля… Но тут же мысль эту обрывал, не смея дать себе воли – потому, что пока не время, не здесь и не сейчас. Потому, что сейчас – новые пути и сражения, встречи и потери, солдатский фарт и продуманная удача, поля и рощи вместо комфорта городов, нора блиндажа вместо старинной комнаты в Тверском-Ямском переулке, лесополосы и овраги вместо Ленинградского шоссе, гудящие от усталости ноги вместо удобного кресла серебристого «мерина», грохот взрывов вместо фейерверков «Алых парусов», отвратительный стрёкот и зудение дронов вместо пения птиц...
Он шёл и вёл Свата…
По русской земле шёл её защитник-солдат. 
 
4. Сват

Какая жара, как давит сушь! Можно ли привыкнуть к такому?
Сват со всей силы попытался вдохнуть полной грудью, но стоялый горячий воздух не проскальзывает в лёгкие, застревает непроходимой пробкой, а уж если удаётся пропихнуть его вовнутрь, то он не наливает силой, а давит и распирает так, что хочется выкашлять его обратно. А кашлять Сват побаивается – собьёшься с шага, станешь обузой, и так ясно, насколько Иве и другим мужикам неудобно тянуть его за собой…
При этой мысли горячая волна благодарности обдала Свата и даже как будто подхватила приливом, придав сил - ведь не бросил его этот странноватый пацан, а ведь сколько раз мог бы, и никто бы ничего не узнал. Но этот Ива упорно то ведёт, то тащит его, Свата, туда, где есть врачи и помощь, выводит оттуда, где лопнувшее небо падает на голову дронами и осколками, оглушая и ослепляя, где гарь выедает глаза и лёгкие, где день перемешался с ночью. Тут же Сват подумал, вот ведь: даже ухэлэй шуурган… как это…бурану смерти не по силам оказалось пробить спокойное хладнокровие, неторопливость парней, воюющих здесь. Свату было легко с ними, он как будто знал их всю жизнь. Примерно, как тех пацанов, что в незапамятные времена, наверное, тысячу лет тому назад, в совсем иной жизни провожали его на вокзале станции Мысовая. Но те, провожающие, реально были только пацаны, а эти уже настоящие мужики, каждый -дайшан.

…Однако, как бы не задохнуться… Голова у Свата плывёт, мысли мешаются и путаются, но он идёт, как та заводная игрушка, которую он, маленький, так любил запускать в родном Бабушкине, благословенном тишиной и птичьим свистом… Далёкий Бабушкин, странное поселение на треугольном мысу, вдающемся в священное море - Байгал далай, Байкал, значит.
…Шаг, ещё шаг, можно вообще не дышать, только подсасывать воздух короткими всхлипами и вспоминать, вспоминать…

Он опять видит тот ветреный и холодный байкальский день, себя, тогда ещё просто Серёгу.  Он пьёт мокрый воздух всеми порами, глотает, как освежающий тараг, который мать летом всегда квасит из коровьего молока. Нет, раньше квасила… Сват с трудом сглотнул.
…Мать они похоронили полгода назад, отец теперь скрипит один: на нём и дом, и огород. Отчего Серёга так хорошо говорит по-бурятски? Это мать учила, даже однажды в тайной надежде сердца свезла его неблизким путём в дацан, да там Серёге не понравилось, сказалось отцовское воспитание. Отец-то всю жизнь проработал на железке с машинами и механизмами, повидал всего и не верил ни в бога, ни в чёрта, однако, воспитывать сыновей как жене нравилось не мешал - любил её сильно. Вот что Серёге передалось от отца, так это покровительственное великодушие к женщине и ещё немногословие. А так-то видом он пошёл в мать, настоящий бурят: смуглый, низенький, тонкокостный и тонкокожий. Но это ему жизни не портило, он знал, что в компании довольно было одного его тяжёлого раскосого взгляда, чтобы приструнить зарвавшегося «пришлого» или загулявшего «своего». Зная неожиданно вспыхивающую ярость Серёги и его завидную нечувствительность к боли, даже крупные соседские парни остерегались и не задирали:
- Оставь его, бешенный, убьёт!
Старший брат, Арсалан, и тот не рисковал переламывать заупрямившегося меньшого - если уж тот упёрся, что зря лезть на рожон? В семье-то, чтобы не обидеть ни отца, ни мать, детей назвали через одного: по-бурятски и по-русски - вот и вышло, что старшего, крупного, статью в отца, назвали Арсалан - лев по-русски, а младшему мать долго выбирала имя, но в конце концов решила, пусть будет «защитник» - Сергей. Братья учились, как все, звёзд с неба не хватали, но школу окончили, хотя дальше учиться не поехали. Пошли работать. А однажды Арсалан объявил:
- Женюсь.
Мать захлопотала, растревожилась было, но, узнав, кого ведёт он в дом, успокоилась, девушка хорошая, да и то сказать, в Бабушкине все друг друга знают как облупленных.
Да. Не прошло и четырёх лет, как рассудительный и могучий Арсалан ушёл на фронт, оставив рыдающую жену и двух уже ребятишек. Были такому решению основания: не стало работы.

Бывший купеческий городок Бабушкин вырос из поселения у паромной пристани Мысовой, от которой до сих пор на берегу озера огрызком прошлого величия торчит исторический памятник - английский маяк. Городок тогда не бедствовал, ибо стоял на «Великом чайном пути» из Китая. Здесь начинался Удунгинский тракт (его ещё называли Кяхтинским). В 1900 году жизнь городка круто переменилась, паромная переправа вообще приказала долго жить, ибо в окрестностях уже кипела стройка Кругобайкальской части Великого Сибирского пути, Транссибирской магистрали. Отец, который, как казалось Серёге, знал всё на свете, однажды рассказал сыновьям, что по преданиям именно в этих местах отбывал наказание Котовский, известный бузотёр и аферист давних времён, при этом настоящий супергерой. Мальчишки засомневались в подобном почётном звании, но отец тут же предъявил DVD диск и показал пацанам старый советский фильм. Чёрно-белое кино парням представилось как бы документальным и явилось неоспоримым подтверждением правдивости слов отца. Диск с фильмом пошёл по рукам, и скоро вся школа прониклись уважением к основательно позабытому Котовскому. Бабушкинцам было лестно втайне протягивать ниточку, связующую их, сегодняшних, с этим странным персонажем канувшей в прошлое истории. Однако, и хохотали все, узнав, что Котовский, этот враль, бандит и налётчик, сначала честно попытался заслужить амнистию своим первым в жизни добросовестным трудом, но узнав, что ни при каких обстоятельствах его не освободят досрочно, просто махнул на всё рукой и вернулся к прежнему стилю жизни -  сбежал с каторги! Вот шельма… улетел, точно Бэтмен какой-то! Не раз и не два мальчишки с отцом ходили к предгорьям северных отрогов хребта Хамар-Дабан, искали следы тех каторжных лагерей, вдруг и от Котовского что обнаружится, да найдёшь ли теперь?

…Чем жили? Да как и все в Бабушкине, отец с матерью работали, огородничали, собирали ягоду и грибы, мать солила и варила, отец охотился и рыбачил, но основой жизни была железная дорога, вокруг неё всё вертелось. Бывало, за столом родители сетовали, что вон в советское время, особенно после Отечественной войны, город начал было развиваться, вишь, в центре стоят четырёхэтажки, власти принялись налаживали какие-то цеха, отремонтировали кинотеатр, много ещё чего, но…
Но пришли девяностые…
Белыми черепами с чёрными зияющими глазницами- окнами стоят теперь эти недостроенные цеха, эти советские надежды взвинтить промышленный бум на южном байкальском берегу - иди, погляди. Энтузиазм иссяк, подрубленный на корню, а сегодня, где оно, это процветание и подъём? Заросшие кустарником «заброшки» топчутся вдоль шоссе или по сторонам железной дороги, есть они даже у озера… Строили из бетона, из привозного кирпича, тащили стройматериалы на платформах издалека, да, как оказалось, напрасно старались. В сволочные девяностые и нулевые, после непонятной местным «перестройки», большая Россия напрочь забыла о маленьком Бабушкине и его жителях. И так-то людей было немного – чуть более восьми тысяч, а потом, когда каждый выживал, как умел - город реально ополовинел.
Ни работы, ни денег.
Советское ветшало, силы иссякали, надежды угасали. Даже наличие рядом трассы и железки не сильно-то помогало городку, да какой это город теперь? Обычное село, что бежит за проезжающей по трассе автомашиной, предлагая выставленные на табуретах овощи или ягоды из корявого сада, яйца или прочую лабуду, утомляя глаз водителя неухоженными домиками, сараюшками, клетями, пристройками, штакетником, полукруглыми теплицами и прямоугольниками огородов в сорняках.
Даже кинотеатр, где работала мать, закрыли.
Даже огород стал родить меньше, а корова не давала помереть с голоду и только.
Молодёжь, не задумываясь, бросала родной город: в столицу Улан-Удэ или «на материк» отбыли почти все одноклассники Арсалана, да и сам он размышлял об отъезде, но было жаль родителей. И ещё, куда податься? У Лиды родных нет, круглая сирота, вот уедут отсюда, кто поможет детей поднять, а?
Тягостное решение подоспело само, на Украине уже долго творилась какая-то чертовщина, и вдруг, зимой из Москвы объявили о начале СВО, новости эти неспешно доползли до Сибири и столь же неспешно внедрились в умы и тамошнюю жизнь. Хоть и постепенно, а, тем не менее, произведя во многих семьях основательную перетряску понятий и быта. Вот и Арсалан ушёл по контракту, обеспечив на какое-то время семью деньгами.
Сначала он умудрялся сообщать о себе, потом о нём долго не было ничего слышно, отец поехал в Улан-Удэ, стучал там кулаком по столу, навёл шороху, да всё без толку. Как всегда бывает в таких случаях, откуда-то у старого механика взялось понимание, что нужно делать, тут же завязались у него неожиданные знакомства… в общем и целом, через некоторое время и через комиссованных бойцов выяснилось, что Арсалан скорее всего погиб, но так как тела пока не нашли и в 522 ЦПООП в г. Ростов-на-Дону не отправили, то ответ отцу выдали довольно циничный и не вызывающий доверия: «живой, переходит в другой батальон». Сражённый подобной формулировкой документа, отец вернулся домой в Бабушкино полностью обескураженным. Серёга видел, как потухла душой и истаяла эхэ-мать, как исходила слезами бэри-невестка, как чернел лицом старый аба-отец… Вскорости мать снесли на погост… Для себя Серёга понимал теперь только один путь – вот им и отправился. Потому в тот холодный день, когда Байкал гонял коричневые грязные прибрежные валы и бесился от надвинувшейся злой разлуки, пацаны провожали его на станцию. Не привыкший лгать ни себе, ни другим, он спокойно признавал, что шёл воевать, во-первых, разузнать о брате, во-вторых (и не в последнюю очередь), чтобы обеспечить невестку и племянников, а кому ещё это делать? В таком умонастроении по истечении положенного срока и установленных процедур Серёга прибыл к месту службы.
Прибыл и сразу угодил в штурма. Серёга – нет, Сват, теперь он и сам звал себя только позывным - вдруг осознал, что кроме тех двух причин, в глубине души зреет и неожиданная третья – ненависть к фашисту вообще. Сколь ни была коротка его военная дорога, она уже явила ему иной мир, вовсе не тот, бабушкинский, когда мальчишкой он рыбачил на вечерней зорьке на озерной косе, что у старинного маяка, или, когда с классом шёл к памятнику Бабушкину, или, когда летом гонял корову на травку, что пыжилась вырасти на лужке между прибрежным асфальтом и городом… Этот завывающий и убивающий «иной мир», полный разрушений и злобы, чужой его уху «мовы» и рассказов в полголоса о невиданных и запредельных пытках «укропами» наших пленных ребят, об измывательствах этих сволочей над мирняком – вызывал в Свате приступ дикой ярости, досады и желания отомстить. За всё и всех, но особенно за брата. С детства по указке матери привыкший смирять норов, Сват теперь давал себе волю в бою, и уж тогда – выкладывался по полной, чем и заслужил безоговорочное уважение матёрых мужиков. Нет, не просто так учителя дома постоянно водили детей к трём главным памятникам: героям Великой Отечественной войны, месту расстрела революционера Бабушкина и его пятерых товарищей и героям Гражданской войны. Не просто так маленькому Серёге и другим рассказывали о смелости, о защите Родины, о долге и чести, о погибших земляках, о страшных бедах… Всё, сказанное с должным чувством, как-то незаметно отпечаталось в бесхитростной душе его и подготовило к этой вот новой жизни.

…Двигаясь на автомате в полу беспамятстве, Сват воочию видел лощёных, ухоженных гестаповцев, глумливо улыбающихся и переключающих рычажки управления боевыми дронами, слышал киношную лающую немецкую речь. Сват приготовился умереть, но, сверкая наголо выбритой головой и вальяжно улыбаясь, Котовский уже выводил его из под дронов к брату, а тот, сияя радостным удовольствием, шагал навстречу, распахнув объятия…

- Держи его, паря сомлел совсем…
- Ничего, почти дошли. Под руки его, вот так, а я за ноги ухвачу… Ага, норм, пошли.

…Сват стоял на Горючем камне Хамар-Дабана, с него было далеко видать, сзади шумело море зелёной тайги, а в лицо ветер бил свежестью от синей и бесконечной вечности Байгал далая. Косые лучи заходящего солнца ласково гладили его измученное лицо, Серёга ощущал века и слышал далёкие удары колотушки о бронзовый гонг, ему захотелось взлететь и он взлетел…

5. Оля
- В одном переулке московском,
Двенадцатый дом от угла,
Хорошая девушка… Оля… по этой прописке жила, - пока жила - так поддразнивала мама, ещё помнившая шлягеры, хиты по-современному - песни тех далёких эпох, след которых и в бинокль уже не виден юным глазам. На самом деле песня была о прапрабабушке, так, по крайней мере, считалось в семье, хотя, кто теперь определит? Антонина Денисовна, вроде бы настоящая героиня песни, приходилась Оле далёкой бабушкой и прожила на свете порядочно, девяносто с лишним годков, оставив несколько рукописных тетрадок со своими невозможными жизнеописаниями, с 1900 по 1980 олимпийский год. В последних тетрадках бабушка Антонина отмечала рождения, но выходило, что больше смерти, много смертей близких, а круг её знакомых, слава Богу, охватывал поразительное количество людей, среди них немало было и весьма известных. Иногда, несколько скупых замечаний автора записок вдруг показывали эти личности с неожиданной стороны, при этом, если Антонина Денисовна и путалась «в показаниях», то не слишком. Жизнеописания прапрабабушки были поделены на две неравные части: до Войны и после, причём война для прапрабабушки Антонины существовала только одна – Великая Отечественная, прочие она считала досадной неразберихой и конфликтами местного значения. И в детстве Оля живала в «бабушкиных комнатах», передававшихся в семье по женской линии. В тех самых, что в сталинском доме Тверского-Ямского переулка. Квартира тогда поражала Олю величиной настоящих «барских» апартаментов, но и неухоженностью, потому, что после смерти их хозяина-авиатора пятикомнатные апартаменты оказались разделены на коммуналки. Последние годы жизни прапрабабушка Антонина занимала только две из своих прежних пяти комнат, но ни в какую не соглашалась на щедрые предложения желающих приобрести или выменять эти хоромы целиком вместе с остатками дворянского духа, некогда здесь поселившегося.
Старинный резной буфет тёмного дерева царил в гостиной, после «уплотнения» ставшей сразу и спальней, и жилой комнатой. Этот огромный и важный господин задавал тон и с порога объяснял всем пришедшим, кто удостоил их аудиенции. Бывало, Оля ночевала во второй комнате, той, что при входе и изначально предназначалась для домработницы Раисы, давно упокоенной на погосте. Маленькая Оля в упоении разглядывала диковинки, украшавшие стены комнаты - китайские лакированные панно с пионами, хризантемами и нарциссами, великолепный образчик «гудяо», резьбы по слоновой кости. Лак облупился, кость потемнела, некоторые детали панно обсыпались и пропали безвозвратно, но цветы, мастером выполненные в натуральную величину, поражали детализацией исполнения – каждый лепесток, даже самый маленький, был непохож на другие и выглядел совершенно живым. В углу стояли никуда уже не годные части   развалившейся антикварной ширмы, инкрустированной перламутром. А прямо напротив двери в глубине узкой комнаты под высоким окном корячился и требовал внимания необъятный письменный стол с многочисленными надстройками и отделениями для писем, явно из тех, что англичане называют «pigeon-holes», к нему полагалось деревянное и очень неудобное кресло с прямой спинкой. На глади стола умильно улыбался благородной патиной странный бронзовый чернильный прибор в виде прудика с кувшинками, где торчали камышины-гнёзда для ручек - и зияло пустое место под утерянную чернильницу. Миленькая бронзовая лягушечка грелась на листике кувшинки и лукаво поглядывала на Оленьку, когда та с любопытством расспрашивала – какой же была та таинственная чернильница - рыбкой, да? Никто не помнил, мало ли какие вещи за столь долгую жизнь прошли через этот дом и бесследно растворились в прошлом? Оля любила рассказы о давно ушедшем, но таком ей родном, тем более, что подкреплялись они, то альбомом с фотографиями, на которых невысокая и кокетливая девушка, стоя в пол оборота, дразнила лукавым взглядом, то серебряными столовыми приборами с вензелями, обитающими в тугом и скрипучем ящике волшебного буфета, то это была стопка пожелтевших писем, перевязанных выцветшей лентой. Но и сегодня Оле нравилось разбирать витиеватый почерк в древних тетрадях дневников, хранивших, казалось, всю жизнь прапрабабушки и удивительным образом превращавших ту в сверстницу, подружку своей далёкой кровинушки.
Оля закрывала глаза и видела в воображении кокетливое, но искреннее личико, слышала быструю речь с непривычными теперь интонациями…

- В юности я не была красавицей, но, как многие говорили – с изюминкой…
- …откомандировали в Среднюю Азию. Я была ещё так молода, почти девчонка, между нами с первым мужем стояло некое сословное неравенство… Бог знает, отчего я приняла тогда его предложение, скорее, потому, что горячим напором и угрозами самоубийства он сломил моё сопротивление…  могла случиться беда? К тому же, мы с мамой остались совершенно одни на всём белом свете… В Туркестане мы жили тесной русской общиной авиаторов… Я часто говорила ему, заламывая руки: «Мне так трудно здесь, без культурной жизни я задыхаюсь…» Он приносил домой зарплату в лётном шлеме, вываливал ассигнации на скатерть и громогласно провозглашал: «Вот тебе твоя «культурная» жизнь!» Это так меня коробило, до слёз…

- Василий Станиславович, человек моего круга, он прибыл к нам в полк по служебной надобности. Мы только взглянули друг на друга и сразу поняли, что бороться с судьбой бесполезно. Это я первая предложила ему тайно бежать, он прежде хотел объясниться с моим мужем, но я знала безудержность мужнина нрава и боялась, что тот Васю убьёт, поэтому уговорила уехать втайне. Поезд отходил днём, муж был на службе и ни о чём не догадывался. Мы уже отъехали, но поезда тогда ходили медленно… Не знаю, кто известил, но на полустанке тот, бывший муж, верхами догнал поезд… Он не помнил себя, выхватил револьвер, но я рванулась вперёд, закрыла Васю собой и прокричала, что-то вроде – убивай тогда и меня! У него опустились руки, муж понял, что проиграл, что меня не вернёшь… Он ругнулся грязным словом, круто развернулся и ускакал… Потом выслал развод. А мы с Васенькой поженились.

- Васенька любил меня очень сильно, просто носил на руках и я говорила ему: «Живу с тобой как в сказке!». А он смеялся и спрашивал: «Чем дальше, тем страшней, да?»

- Вася любил делать сюрпризы, особенно, когда за службу его награждали деньгами, ему бы хотелось покупать мне драгоценности, но я не разрешала. Наш друг и сосед, изо всех командировок привозил жена, красавице Ниночке, то перстень с редким аметистом, меняющим цвет, как хамелеон, то солитер - бриллиант чистейшей воды, то гарнитур с изумрудами. Немного поносив очередной подарок, Ниночка прятала его в банковский сейф к остальным. Часто я любовалась её новым украшением, но ничто во мне не вспыхивало, холодной страсти к стяжательству я не одобряла. Считала - не к добру, ведь потом этом может отразиться на детях... Увы, жизнь доказала мою правоту. Жадность родит жестокость…
Грустно… Ниночка умерла на чужих руках в больнице, туда её сдали дети, тяготясь её старческой немощью. А ведь после смерти мужа она разделила и выдала долю наследства каждому! Однако, умиротворения в большую семью это не привнесло, каждый дулся и был недоволен, в глазах сквозила вечная обида на другого и на мать… Как печально мне было наблюдать деградацию ранее дружной семьи, всё из-за денежных распрей, из-за этих драгоценностей и генеральской дачи… Куда ушла душевность их семейных празднеств?  Теперь, если семья и собиралась вместе у матери, разговоры тут же касались имущества. В конце концов, я перестала бывать у них, хотя наши квартиры и соединялись общим балконом.
Васе же я изначально поставила условие – никаких драгоценностей, лучше поедем куда-нибудь в отпуск или будем чаще выходить в свет. Тогда он покупал мне духи, их я обожала и не могла отказаться… Вообще, я предпочитала вкладывать деньги в добрые дела, так учила меня мама.

-Боже мой, как ждала я его с Войны! Но виделись мы редко… Он писал с фронта…

- Мы постоянно помогали нашим знакомым материально, после Войны многим так плохо приходилось, все эти годы мы непременно делились…

- Мама почти впала в маразм и разговаривала только по-французски. Раиса, наша домработница, просила её: «Мария Петровна, говорите по-русски, я же вас не понимаю!» На что мама в великолепном недоумении отвечала - и снова по-французски: «А я на каком языке тебе говорю?» Смешно было наблюдать за их беседой…

- Признаю, была невелика ростом, пигалица, поэтому всю жизнь, даже в возрасте, последнее, что я сбрасывала, ложась спать, были туфельки на высоком каблуке… Я никогда не выглядела не comme il faut и никогда не позволяла себе расслабиться, даже дома…

- Он любил шутить, помню, придумал раз сказать моей маме «que faire avec кефир?»,  мы долго смеялись.

- После Войны у нас собирались гости, наш круг, мы были очень хлебосольны, веселились, танцевали под пластинки, я не могла удержаться от кокетства, оно у меня в крови, он также был очаровательно галантен с дамами… А после, ночами, мы так страстно любили друг друга…

- Мы жили безумно счастливо… В тот Новый год он обещал прийти пораньше, наряжать вместе ёлку. Уходя, улыбнулся у порога, а у меня отчего-то заныло сердце… Ввечеру ко мне вошли его сослуживцы, и я сразу поняла, случилось непоправимое… Оказалось, в тот день Василий Станиславович летел с инспекцией, а один пилот из Средней Азии на своём маленьком самолёте решил втайне от диспетчера сесть на лесную поляну, чтобы срубить себе ёлочку. Он снизился без разрешения и протаранил крышу самолёта, на котором летел Васенька… Погибли все, и тот лётчик тоже… Когда мне сообщили о смерти Васеньки, я упала в обморок. После, когда пришла в себя, не хотела жить, целую неделю не могла произнести ни слова, но взвесив всё, решила, что жить должна для дочери… И сдержала слово. Но никогда более истинного счастья я не знала…

Оля много раз ездила на свидание с прапрадедушкой Василием, пепел которого был захоронен в стене на Новодевичьем кладбище, но откровения прапрабабушки каждый раз читала с замиранием сердца - не сказать, как она понимала Антонину, как сочувствовала ей. А в глубине души надеялась, что и ей выпадет на долю вот такая цельная и стоящая любовь, пусть и переливающаяся перламутром смеха и слёз. Пусть будет трудно и временами больно, главное, чтобы у неё, Оли, была та родная половинка, с которой жизнь была бы «как в сказке», и даже с «чем дальше, тем страшней» - на это она, Оля, согласна! Но до сих пор жизнь преподносила ей только «обманки».
Родители жили в подмосковном городе, мама, Вера Ивановна, работала при театре, а папа, Олег Никифорович, офицер, мог бы спокойно оставаться на пенсии и игнорировать СВО. Но не такой был он человек. Поэтому Оля даже часто не знала, куда на этот раз судьба забросит беспокойного волонтёра. За четыре года военных действий Вера Ивановна, казалось, должна была привыкнуть к частому отсутствию мужа, так нет! Вот и сегодня Оля, во время телефонного разговора, успокаивала мечущуюся мать, которая театрально не находила себе места из-за того, что отец не выходит на связь. Хорошо модулированным голосом мать вопрошала небеса:
- Ты же знаешь, он едет в самое пекло, он неуёмный, он попадёт под дрон, что тогда я буду делать?
- Мам, ну не надо, успокойся, побереги нервы, сколько раз так бывало, а потом ты обещала, что больше не будешь распускаться и психовать…
Это было ошибкой, Оле пришлось выслушивать получасовую нотацию о неподобающем отношении к матери и чёрствости…

В Москве Оля учится в Сеченовском университете, ей хочется стать патологоанатомом, у неё страсть к упорядоченности и определённости, ей нравится находить исчерпывающие ответы на архиважные вопросы - в этом она пошла в отца. Мать же мечтала, чтобы дочь стала актрисой. Сколько копий, фигурально говоря, было сломано несколько лет назад, когда Оля оканчивала школу…
-  С твоей-то внешностью и умением подать себя ты непременно пробьёшься! У меня есть кое-какой человечек, на первых порах он обещал помочь, так что, собирайся в Москву. Только театральный – не спорь!
Ольга и собралась.
Но поступать в театральный? Глупости, к чему ей это. Даже сейчас, вспоминая те лихорадочно-грозовые дни, Оля мысленно пожимала плечами: пусть её мама всю жизнь крутится рядом со сценой и втихаря сожалеет о не случившейся славе, её, Олю, блеск и угар лицедейства отталкивали всенепременным довеском интриг и сплетен, зависти, недоброжелательства и подножек, чем так богат мир искусства. Это-то Оля знала чуть не с рождения, ведь обязательным атрибутом любых семейных посиделок был калейдоскоп театральных новостей, по большей части: перечисление открытых поединков и тайных уколов словесным отравленным стилетом. Спасибо – там прекрасно обойдутся и без неё. Мама старалась приобщить дочку к театру, и Оля даже пару раз исполняла незначительные детские роли, когда маме удавалось надавить на руководство, поэтому правильно держать себя как на сцене, так и с экспансивными и эксцентричными взрослыми она умела. Однако, стать частью этой искусственно-вычурной и кастово-замкнутой сферы? Такое будущее Оле виделось «монашеством навыворот». К тому же, честно признаваясь самой себе, она, в отличие от мамы, театром не горела и никакого актёрского таланта за собой не замечала. В любви и в работе Оле всегда хотелось чего-то стоящего и серьёзного, чего-то большего, чем радужные пони, неизменно и удручающе превращающиеся в хмуром свете следующего утра в заезженных кляч.
Мать часто упрекала отца, коря того – твоя дочь! Отец, Олег Никифорович, далёкий от мишуры и наигранных страстей театра, в редкие часы досуга стремился водить Олю и её школьных друзей в пешие походы на природу. Доброжелательно и не спеша, он расспрашивал дочь о школьных делах, а если та горячилась и клеймила подругу – исподволь учил быть терпимей и слышать обе стороны спора, а не только с пеной у рта отстаивать свою. Он-то сам умел делать это в совершенстве, потому и прожил с артистичной до позёрства женой в любви и согласии, при этом не попадая под каблучок и не теряя себя. Оля временами рот разевала от удивления, как это отцу удавалось купировать мамины покушения на истерику, без видимого вреда их отношениям, исподволь переключать жену на иные, интересные той темы. Он умудрялся искусно оставлять Веру Ивановну в полной уверенности, что это именно она взяла верх, но великодушно уступила мужу исключительно по доброте душевной. Оля считала, что быть бы отцу семейным психологом – грёб бы он златые горы, но Олег Никифорович не мыслил себя вне армейской службы. Прежде, длительные поездки отца по горячим точкам мать особо не пугали и не напрягали, оттого, что рассказывал отец мало, к тому же так нарочито легковесно, что создавалось впечатление безопасного вояжа.
Не то сейчас.
Вуаль секретной таинственности с СВО грубо сдёрнули сонмы интернет-комментаторов и военблогеров. Оля поняла, что пугающие картины близких сражений в Курске, Белгороде и на Донбассе, страшные и кровавые картины военной реальности дошли, наконец, до ума и сердца матери, и она впервые стала бояться за своего неуёмного пожилого мужа. А тот ездил по лесополкам и грунтовкам, развозил гуманитарку, и снова возвращался домой, чтобы участвовать в сборах и закупках того, о чём просили знакомые командиры. Но вторая молодость не приходит как второе дыхание – отец поистрепался в нервных и изнурительных поездках, и впервые в жизни Оля услышала, как дома на законный вопрос жены,
- Когда же это, наконец, кончится? - отец отвечал резко и даже грубо, чем напугал своих «девочек» до изумления.
- Если твоим псевдо-интеллигентишкам, гейской своре, волю дать, так всё враз и кончится, вернее, и их и нас всех разом прикончат, пристрелят или прирежут, до тебя хоть это доходит? До тех пор, пока «мы и мои» держимся, «твои» могут стенать и морду кривить! Поэтому молись, чтобы «это» не кончалось, умница! Чтобы мы держались!
Случилась немая сцена, затем мать вышла, хлопнув дверью. Оля как раз после выходных собиралась в Москву и была безумно рада, что продолжения ссоры не увидит. Слова отца испугали Олю, как будто в безжалостном свете софита её одну-одинёшеньку вытолкнули на сцену, внизу дышит чёрный и ждущий зал, а она не знает, что сказать…
- Неужели даже отец растерян от происходящего? Он, который был незыблемой опорой и всегда точно знал, как надо уладить, чтобы в конце концов и это окончилось хорошо… Он растерзан и потрясён до того, что накинулся на маму за вчерашние выпады её друзей по театру? Но ведь раньше он легко относился к их «детским рассуждениям и неразумностям», а сегодня такое неприкрытое озлобление, которое бывает только от бессилия… На фронте что-то не так?
Впервые страх и неуверенность грызли Олю в электричке.

В Сеченовский университет она поступила не с первого раза, пришлось пару лет поработать, понабраться опыта и помучиться со всевозможными репетиторами. Чего это стоило, лучше не вспоминать, но, в результате Оля покорила и эту вершину, причём, на бюджет, а в её зачётной книжке важно значилось «Первый Московский…». В группе Олю любили за отзывчивость, но считали, что она излишне «заморачивается» с учёбой и слишком много «берёт себе в голову», впрочем, добавляли снисходительно, в медицинском каких только чудиков не встретишь. Оля же в компаниях тему СВО не затрагивала, всех больше волновало то, что ближе: учёба, сдача всевозможных проектов или историй болезни, бесчисленные курсовые или что делать с тем, что, «опя-ять вырос «хвост», и как «задолбали» академические задолженности, что график отработок и консультаций для студентов-медиков составлен секретариатом явно с бодуна, поэтому так неудобно фиксирован и, жуть какая, строго ограничен, потому, что «преподы» больше носятся со своей основной работой, а не со студенческой братией… ну и что с того, что все они  действующие врачи и профессора, подумаешь, могли бы и гуманнее быть, и что вообще мрак - никаких поблажек от кафедр, да и ждать их не стоит! К тому же, многие однокурсники, как и Оля, подрабатывали на четверть ставки в различных больницах, поэтому ни у кого времени совершенно не оставалось, только немного потусить – так до СВО ли им? Но, если эта тема всё же вплывала в разговоры злой феей Карабос и распугивала веселящихся студентов, то Оля со страхом видела, как её единая и дружная до той поры компания моментально растекалась по полюсам, разнящимся до животной ненависти друг к другу. Оставаться «на нейтралке» ни у кого не получалось, поэтому (и во избежание), фею Карабос старались не приглашать. Стоит ли парится? - жизнь-то идёт, вот она, данная всем в ощущения, пробуй её на зубок или вцепляйся зубами и когтями, как у кого выйдет. Пока у Оли выходило довольно весело: на курсе была она на отличном счету, «преподы» считали её серьёзной и надёжной студенткой, выделяли среди «золотой» разгильдяистой массы и прочили, прочили… в общем, кто во что горазд. Редкие «хвосты» она «купировала» с блеском, а два или три легковесных романа с однокурсниками не оставили заметных шрамов на сердце – затаившись, Оля ждала своего часа.

В этот раз, вернувшись в Москву, же она сразу встретилась с Ивиным, просто столкнулась с ним в бесконечных больничных коридорах. Среди бесцветных и каких-то картонных фигур обычных больных с однотипными, как нарисованными лицами он показался ей до невозможности красивым и живым. Он увиделся ей ожившей древнегреческой статуей с той особой волевой округлостью подбородка и чеканным профилем. Только вокруг новоявленного «Аполлона Бельведерского» мерцала мягкая аура русского интеллигента, заброшенного в вихрь событий и с успехом старающегося вихорь тот оседлать. Олю как окатило кипятком – ей показалось, что она узнала этого человека, может быть, они виделись раньше? Но нет, это узнавание было иного рода: глубинное и окончательное, как диагноз. Зашуршали хрупкие от старости листки рукописных тетрадок, а в голове Оли зазвучал взволнованный девичий голосок: «Мы только взглянули друг на друга и сразу поняли, что бороться с судьбой бесполезно.»
Неужели оно пришло, то самое, о чём Оля просила того Всемогущего, кто управляет судьбами всех живущих?  Ивин тоже смотрел на Олю и в глазах его ясно читалось,
 - Это ты…
Не подойти было немыслимо… Подойти было неудобно…
Но тут помог случай.
- Оля, ты не поможешь отвести парня в палату, меня срочно вызывают!
Хорошенькая и пухленькая Валя, жизнерадостная палатная медсестричка, для пущей убедительности помахала телефоном.
- Отведёшь?  Ему в четырнадцатую.
Как во сне, Оля слегка взяла Ивина под локоть, но он досадливо поморщился и сбросил её руку, вот, мол, новости - он что, сам не дойдёт? Но через пару шагов молодой великан приостановился, слегка побледнев. Профессионально и делово Оля, медработник во всем, снова твёрдой рукой взяла его под локоть и почувствовала, как Ивин доверительно опёрся на её руку.
- Не спешите, понемногу дойдём.
- Простите, девушка, это я бы должен, наоборот, то есть… Ничего, говорят, скоро всё восстановится… Ранили, знаете…
- Знаю, не разговаривайте. Внимательнее, споткнётесь - мне вас не удержать.
Оля и не хотела так сурово отрезать, но медицинский апломб, понимаете ли – вторая натура. Ивин вспыхнул и замолчал, сосредоточенно глядя под ноги, действительно стараясь дойти без приключений. Оля завела его в палату, где на неё с интересом глянули три пары глаз.
- Ну, что тебе сказали, Ива? Комиссуют или как?
Оля помогла Ивину опуститься на койку и тут же ушла, не обращая внимания на обычные шуточки скучающих больных, стремящихся зацепить любой ценой.
- Серьёзная, - бросил кто-то ей в спину, - няшка, а строгая, ууу, боюсь-боюсь! Заругает! - Кто-то обидно хохотнул. Оля не поняла, кто именно, но точно не Ивин. Неожиданно ей стало горько и досадно, как случилось однажды в глубоком детстве. Тогда она весь вечер старалась, рисовала поздравление Олежке, соседу по парте, потом, стесняясь, безрассудно подарила ему на перемене, а он собрал вокруг себя ребят, и они хохотали, вертя эту бумажку в руках и отпуская колкости по её адресу. Как давно это было, но горячая краска воспоминания залила Оле лицо, а избыточная порция адреналина закружила обидой голову и придала скорости её шагам.
- Куда изволите лететь, сударыня?
Натолкнувшись на зелёную робу, Оля подняла глаза, это, конечно, был Анатолий Петрович, хирург, с недавних пор избравший её скромную особу объектом неуместно-избыточного внимания. Он наигранно-комично стремился целовать ручку при встречах и прощаниях, загромождал речи расфуфыренными фразами, видимо полагая, что уподобляется аристократам позапрошлого века, но, не удержавшись на этих лингвистических кручах, тут же соскальзывал и шлёпался в нарочитую неграмотность и просторечие. Оле подобные изыски поведения были не в новинку, слава богу, в мамином театре всякого хватало, а актёры особой щепетильностью обращения не отличаются, часто уходя домой, так и не выйдя из недавней роли.
Поэтому, чётко придерживаясь избранной линии поведения, Оля скучно-монотонно отчиталась о проделанной работе и поставленных ей на сегодня задачах, не допуская ни отблеска шутливой игривости, потому, что знала – дай она хоть одну зацепку, сделай хоть один неверный шаг по пути дружеского подтрунивания, он заведёт её в такие двусмысленные дебри, что мама дорогая! Сколько раз она наблюдала начало головокружительных служебных романов, а потом в комнате для персонала участливо выслушивала слезливые или озлобленные излияния разочарованных и разжалованных «джульетт». Хотя, теперь частенько случалось и иное, когда цепкость и здравый смысл приводил объект начальственного внимания на стартовый стол, придавая новоявленной «ракете» ускорение при взлёте… по карьерной лестнице. Но ни один из перечисленных вариантов Олю не устраивал, заставляя окружающий медперсонал недоумённо пожимать плечами, что это она - белая ворона, девица со странностями? Да кого ей надо, принца на белом коне, что ли? Оле было хоть и обидно, да она утешала себя мыслью, что это не работа, а подработка, и что ей плевать на то, что думают о ней здешние Маши и Наташи. Да, она ждёт, ждёт того настоящего, что нашли и удержали  её бабушки и мама, а она чем хуже их?
- Кажется, пришло!
Оля и сама вздрогнула от этой, прозвучавшей в ней мысли. Этот? Этот здоровенный и потерянный раненый Ивин? Сероглазый больной из четырнадцатой палаты, кажется, собирающийся комиссоваться? Это он-то принц? Боже мой, уж не сошла ли она с ума, зациклившись на древних записках прошлого века? Сегодня всё на свете иначе, и звёзды светят другие – кто нынче в здравом уме откажется от драгоценностей, обменяв их на поход в театр? Сегодня не шепчут, интеллигентно страдая, «Капризная, упрямая, Вы сотканы из роз…», сегодня во всеуслышание и глумливо провозглашают с эстрады: «Я беременна, это временно!»  Былая ироническая гипербола «постель не повод для знакомства» вдруг обернулась пошлой аксиомой и помчала по душам и судьбам… Довольно, надо быть, как все, бежать, успевать, хватать, когтями рвать выгоды и с высокой колокольни плевать на убыточные «высокие чувства»!
Но тут повеяло ароматом духов, из-под большой шляпы на Олю искоса глянули лучистые глаза кокетливой девушки, одетой в платье старинного покроя, а нежный голосок пропел: «Бороться с судьбой бесполезно, дорогая» …
- Так о чём вы замечтались, прекрасная панна? Я наблюдаю за тобой минут пять, а ты всё в глубокой отключке, колёс наглоталась, что ли? На работе не полезно, давай после отбоя полетаем вместе, я сегодня дежурю, придёшь? А то, смотри, сам прибегу и лягу подобно борзому псу у ног красавицы, нагой и равнодушной…
Крепкий и коренастый, как и положено хирургу, замечательный своим апломбом, уверенно преподносящий бестактности, как божественные откровения, зав. отделением  явно любовался собой и приглашал остальных разделить его восторги, но, Боже, откуда только он выкапывает эти пошлости? Впрочем, как раз эту Оля признала, недавно слушала аудиокнигу Стругацких «Трудно быть богом». Наскоро обрубив абордажные крючья зелёного пиратского фрегата, парусник Олиной надежды полетел дальше по гулкому коридору к пункту своего назначения, оставив чуть лысоватого «флибустьера» досадливо поджимать полные губы.

- А вы знаете последнее, Анатолий Петрович разводится!
После этих слов Вали в комнате для обедающего чем Бог послал персонала воцарилось ошарашенная тишина. Потом Светлана Ивановна, дама в летах, умудривших её опытом больничной жизни, непроизвольно глянула на Олю и тут же отвела глаза. После неизбежных «Врёшь!», «Как это?» и «Ух ты!» смущённо возникла непрошенная пауза, а в воздухе повисла недосказанность. Вроде бы никто Олю ни о чём не спрашивал, ни к чему не приплетал, но все откровенно пялились, как будто ждали объяснений, причём, именно из её, Олиных уст. Заговорить на предложенную тему было бы ошибкой и признанием причастности, поэтому она использовала привычный отцовский приём перевода внимания на другую тему.
- Валя, а кого это ты мне сегодня навязала, ну тот парень из четырнадцатой, Ивин, кажется? Еле его довела. Он же твой, что с ним такое, на комиссию готовят?
Валя, всегда готовая пролить свет на укромные уголки чужой частной жизни, отворила шлюзы красноречия. Обычно Оля слушала в пол уха, пропуская большую часть потока мимо сознания, но не сегодня! Она жадно ловила мельчайшие подробности личного дела больного Ивина, выяснила, что лежать тому ещё месяц, не менее, что лучше бы комиссовали, а то ему, бедолаге, опять на фронт. Тут же, Валя, закатив глаза, сладко пропела, что он вечно на неё, Валентину, пялится… но она ещё поразмыслит, подумает, хотя, конечно, такие добротные кадры на дороге не валяются, а лежат только у них в госпитале, так что, грех не подобрать.
Олю передёрнуло, кольнуло в сердце горькая досада на себя, досужие разговоры и на прапрабабку с её сказкой о любви.
- Ну и ладно, ну и пусть, грош ему цена, раз на Вальку польстился, пусть себе и забирает… сплетница! Вот из-за таких семьи и рушатся.
Тут мысли её приняли иное направление
- У Анатолия Петровича тоже проблемы, выходит? Кто-то что-то накапал его благоверной?  Не госпиталь, а какой-то клубок доброжелателей…
Нет, просто отлично что она, Оля, нацелилась приобрести себе иную специализацию, работать тогда придётся в отдельном строении или где-нибудь в закутке, подальше от участливых, ласковых расспросов, за спиной клубящихся ядовитыми сплетнями… Спасибо, уже полной ложкой нахлебалась.
Перерыв на обед окончился, и Оля опять побежала по делам, но где бы она сегодня ни оказывалась, часто взгляд её утыкался в зелёное пятно хирургической формы. «Флибустьер», казалось, и думать забыл о приличиях… Хорошо, что скоро у него одна за другой пошли операции, а у Оли тоже хлопот полон рот!
После смены, уставшая, измотанная бесконечными картинами людских несчастий, с разочарованием, сосущим сердце, и дав себе твёрдое обещание выкинуть на помойку бабушкины бредни, Оля ехала домой. Устроившись на сидении, она оценила достоинство новых вагонов метрополитена – реально удобно. Немного ныли уставшие за день беготни ноги, ровное покачивание вагона действовало успокаивающе, и она на минутку прикрыла глаза…

- Площадь Маяковского…
Как ни странно, но Оля всё ещё жила той же квартире изначально принадлежавшей её прапрабабушке. В тех же двух комнатах, остальные три недавно выкупил у соседей состоятельный господин, занимающийся недвижимостью. Сейчас он обхаживал Олину мать, формальную владелицу комнат, надеясь задёшево отжать себе квартиру целиком. Ему уже удалось заграбастать зеркально-расположенную квартиру из соседнего подъезда, потому, что обе квартиры соприкасались стеной и выходили на огромный общий балкон, скорее, веранду. Приобретая обе квартиры, предприниматель закинул мыслью объединить их в одну, тогда цена на эту недвижимость в самом центре подскочила бы выше небес. Но пока делец не спешил, жался и скупился, полной цены не давал, а Оля, понимая, что судьба бабушкиных комнат предрешена, жила на Маяковке с надрывом, как в последний раз, спеша надышаться ускользающей атмосферой семейственности, рушившихся традиций и гибнущего прошлого. Теперь она занимала бабушкину спальню, а бывшую «комнатку прислуги» сдала пожить подруге, так материально было легче. Но Натуля, уже ординатор, уезжает на практику в родной город. Если мама не сговорится с этим жучком и дотянет до зимы, можно бы сдать на время комнату другой студентке, но лето придётся перекантоваться без дополнительных денег. Оля не хотела официально оформлять сдачу жилья внаём, очень уж хлопотно, предпочитала приятельские отношения. Теперь придётся затянуть потуже поясок, ведь скоро она вообще распростится с родными пенатами. Мама её, хоть и трепетный человек от искусства, и в беседе обожает рассыпать перлы вроде: когнитивный диссонанс, парадигма и газлайтинг, амбивалентность и эпично - но деловая хватка у неё, как у прагматичного бультерьера, даром что в жилах Веры Ивановны циркулирует не менее двух литров дворянской крови. Поэтому за маму Оля спокойна – та свою цену из прижимистого покупателя выцедит, так, чтобы хватило и им с отцом на старость, и Оле на новое жильё. Оля пока не определилась, впереди ещё год учёбы, а там видно будет.
Но сейчас всё в жизни так зыбко и непрочно, война потихоньку подбирается всё ближе - вон, до московской окраины долетел беспилотник ВСУ! Дроны целенаправленно и цинично бьют по российским городам, по блокам АЭС, становится просто страшно, хотят взорвать Запорожскую атомную станцию, разве это не ужас? Медсёстры (и Оля) теперь часто говорят обо всём этом, хоть и нет у них инсайдов в генштабах, многому от раненых понаслушались, поднабрались разных мнений и прогнозов, при случае могут отстоять себя в беседе.
С недавнего времени Оле казалось, что она живёт сразу в двух мирах: в свободном и мирном студенческом и в тревожном и обескураживающем - госпитальном.
Вроде бы вокруг неё шумела любимая Москва с её умопомрачительными высотками и широкими проспектами - вихрем многоцветия и изысканности бутиков, с потоками наимоднейших авто, идущих плотными рядами, презрев все препоны и пробки, точно как кета на нерест, со сверкающими витринами кафе, прельщающими уютным шиком продуманных интерьеров, зовущими гурманов на пир, с афишами концертных залов и театров, тоже манящих на пир, но иной – пир - духа, с музеями, выхваляющимися друг перед другом новыми экспозициями или старинными сокровищами искусства, с бульварами и парками, разбитыми и собранными руками утончённых мастеров ландшафтного искусства… Москва, где везде и надо всем витает дух благополучия, роскоши и подспудного стяжательства, подстёгивающий толпы адептов «гедонизма и эгоцентризма».
Но тут же, вторым планом всей этой ярморочной круговерти, слепящей блеском и оглушающей попсовой музыкой, воют тревожные сирены, проносятся «скорые», в нарядных толпах то тут, то там мелькают диссонансы защитного цвета, новости в ленте заставляют попритихнуть, а знакомые, ранее никогда на говорившие об СВО, теперь, наморщив лоб и поджав губы в раздумьях, наконец выкладывают наболевшее: где-то сожгли квартиру, а там – дом, попало в машину, а там видели пылающий бензовоз, и, знаете, мы в Крым побоялись этим летом – мало ли что, говорят, там вообще война, вы хоть сами понимаете, что творится? В этих случаях Оля больше отмалчивалась - по опыту зная, что жёстко рубануть своё мнение может и приятно, но это только испугает человека и навсегда испортит отношения: пусть плод понимания дозревает сам и со своей личной скоростью… если его не сожрёт парша. В сетях же откровенная «чапаевская рубка» уступила место вкрадчивым фейкам, одуряющим и проползающим через глаза в мозг; хоть и вычищаешь непрошенные навязывающиеся рекламы и посты, а они в ленте всё прибывают.
Дымка неуверенности окутывала Олину Москву.
А теперь ещё и в личной жизни. Вот как так может быть? Ещё утром она уверилась, что встретила его, того самого, а двух слов Валентины, да ещё вкупе с грубостью мужиков из четырнадцатой палаты ей хватило, чтобы напрочь разочароваться, вот как же так? Выходит, она опять ошиблась? Да ещё этот Анатолий Петрович, ну и что, что он хирург от Бога, что его за глаза зовут Моцартом от хирургии, что пациенты валом валят и телефоны обрывают, надеясь попасть к нему на стол, ну и что, что он…
- Просто бабник! - вдруг отчётливо прозвучал смутно знакомый голосок.
Оля вздрогнула и принялась озираться, никого… вернее, по Садовому кольцу и по Тверской шли и шли говорливые толпы, а сверху, на них, на Олю и на Триумфальную площадь, загромождённую неуместными пристройками, качелями, арт-объектами, встрёпанными и хворыми голубями и замученными клумбочками, глядел бронзово-грозный Владимир Маяковский тёмный от разочарования в своих ожиданиях. Видно, что ему тоже было тошнёхонько, как сейчас и ей, Оле, хоть и уверяли создатели памятника, что Маяковскому - «Хорошо!» и даже написали о том на постаменте. Покрутив головой и не увидев никого, кто бы к ней обращался, Оля признала, что ей просто послышалось, что надо скорее пообедать, или то поужинать? В общем, надо поесть и отдохнуть, потому, что очень нелегко работать и учиться, тем более, в их «универе».
- Отдохнуть немного –и сесть за работу, всякая дурь отвалится сама собой!
Резво повернув направо от столичного шума и суеты и пройдя немного в тишине и интиме старого переулка, Оля увидела в глубине небольшого двора свой (пока ещё свой) дом. Невысокий по современным меркам, он казался ей оплотом надёжности и строгой красоты. Построенный в далёком 1938 году по проекту архитектора, предки которого занимались совершенно иным делом и поэтому подарили потомку фамилию Ткач, дом с разнообразием окон и балконов, со странными стенными украшениями, обнимал входящего во двор буквой «П», казалось, заманивал к себе. Вот и подъезд, широкая лестница с гремящим старомодным лифтом – Оля полезла в сумочку за ключами, но их не оказалось, видимо оставила дома, одна надежда, что Натуля уже вернулась. Оля протянула руку к старомодной кнопке звонка.

…Лёгким, пританцовывающим шагом Антонина подлетела ко входной двери и распахнула её… но на пороге стоял не Вася, на пороге оказалась совершенно незнакомая девушка, в каком-то театральном костюме, девушка в шоке таращилась на неё.
- Вы к кому? Вам плохо? Входите же скорее, вам надо присесть! Раиса, воды!
Антонина помогла незнакомке дойти до гостиной и усадила на диван. Незнакомка силилась заговорить, но слова не шли с языка… Раиса укоризненно подала стакан воды, выразительным движением брови по-свойски указав хозяйке на странную одежду гостьи: на потёртые до огромно-страшных дыр синие штаны из какой-то рогожки и на неприлично просвечивающую беленькую кофточку с узким и глубоким вырезом, длинный ремешок сумочки на манер патронташа перепоясывал гостью наискось, придавая той какой-то солдатский вид.
Понятно, что домработница опять пеняла хозяйке, что та по свойственной ей доброте душевной вновь приветила какую-то побродяжку.
- Милая, пейте же, вам станет лучше, вот так… Вы, верно, ошиблись адресом? Куда вы шли? Может быть, мне вызвать вам доктора?
Град неотвеченных вопросов застыл в воздухе, воцарилась напряжённое молчание, чреватое взрывом. Перед Антониной была высокая и неправдоподобно тонкая девушка, чем-то напоминающая испанку, только открытое выражение карих добрых глаз уверяло: эта телесная красота одухотворена русской душой. Тёмные волосы гостьи тяжёлым узлом лежали на длинной и изящной шее, узкие кисти рук с прозрачными пальчиками, унизанными многочисленными и тонкими золотыми ободками, бессильно замерли, незнакомый и лёгкий аромат дорогих духов кружил в воздухе, а уж в духах-то Антонина знала толк! Нет, голубчик Раиса, гостья, не смотря на свои приключения, явно не побродяжка!
Боже мой, незнакомка, волею чародея сошла с картины Крамского, только злые люди тут же её ограбили и вырядили в лохмотья? Антонина чуть усмехнулась этой мысли, но гостье явно было не до смеха, она слегка сморщила лицо, как будто собиралась заплакать, но вместо этого еле выдавила осипшим голосом,
- Бабушка Антонина? Антонина Денисовна…? А это я, ваша праправнучка Оля… Неужели мы встретились… Я так хотела, так мечтала, и вот - Вы!
Антонина Денисовна хотела перепугаться, но вместо этого стала с напряжением вглядываться в лицо гостьи.  Неверие в её глазах стало постепенно уступать место осознанию, затем – забрезжил свет невозможной истины…
А через полчаса свыкшаяся с причудами хозяйки Раиса уже накрывала в гостиной стол, покрытый белой скатертью с узорами ришелье, только недавно искусницей Антониной выбитыми на машинке.
- Ладно, пусть это сон, но какой прекрасный!
Так восклицала Антонина, сжимая руки Оли в своих.
- Я боялась будущего, а теперь вижу, что напрасно, какая ты красавица, и лицом в Васеньку: его глаза, его волосы, его нежность в губах, его грусть во взгляде… Кстати, отчего грусть? Кто обидел тебя, Оленька?
- Бабушка Антонина, я так долго читала твои дневники, так долго, мне стало казаться, что ты всегда рядом, с тобой я как бы советовалась, а ты мне как бы отвечала, и вот теперь наконец вижу тебя, держу за руку, моя дорогая…
Оля опять чуть не заплакала, но совладала с собой. Бабушка сидела на диване, держа спину так прямо, что впору балерине, только изредка, чуть подпрыгивая от врождённой непоседливости, меняла положение. Оля непроизвольно тоже старалась держаться прямо, но с непривычки спина быстро уставала, плечи опускались.
- Да что это я о пустяках? Надо же говорить о самом важном, а иначе, для чего всё это устроилось?
- Да что же важное?
- Я, кажется встретила самого главного человека в своей жизни, но всё пошло наперекосяк и я не знаю, что мне делать. И вообще, знаешь, мир так изменился, все говорят только о деньгах и карьере, о выгодном замужестве, а попробуй им сказать о любви – будешь выглядеть дурочкой из переулочка, лохом и …
- Так ещё говорят? Забавно. Только не «лох» – «лоха» или «лошица», это в старину так говорили, неужели словечко вернулось? Но, дорогая, что же именно расстроило тебя?
Оля, торопясь и глотая слова, поведала всю историю своих сегодняшних обид и разочарований, но Антонина повела рукой, будто отводя все факты и фактики в сторону, как пустяки.
- Ты сказала, что в его глазах читалось: «Это ты…!», ты сказала, что он путался в словах и стыдился показаться тебе слабым и больным? И ещё ты сказала, что он смутился и не знал, что ответить на глупую шутку другого – это же твоё основное разочарование – он не защитил тебя от дерзости? Но представь, если бы он кинулся в драку, не вызвало бы это новой порции шуток по твоему адресу и гораздо более обидных? Поверь мне, иногда лучше делать вид, что тебя это не касается, что всё это вздор, и переводить разговор…
- Да, так именно мой папа и поступает, но вот тут… Не знаю, но мне хотелось… Вот я бы… я бы кинулась на выручку!
- То, что ты желала, возможно на иной, более близкой стадии отношений, да ещё прими во внимание, что мужчины не в пример сдержаннее, чем мы, женщины, а неуместная защита часто рушит репутации и гораздо быстрее, чем молчание, как ты полагаешь?
- Но Валентина так уверяла, что он за ней…
- Оленька, разве жизнь не научила тебя, что чаще хвастают не тем, что есть, а тем, чего нет, чтобы компенсировать собственную неудовлетворённость и неудачу, не так ли? Мне вот показалось странным несоответствие того, что ты видела сама и того, о чём говорила твоя приятельница.
- Приятельница? Мы просто работаем вместе в госпитале.
- Так моя далёкая внучка – сестра милосердия в госпитале? Какой ужас, у вас опять идёт война, опять гибнут лучшие русские люди ибо они всегда первыми откликаются на зов Родины!
Оля импульсивно наклонилась вперёд, чтобы поведать Антонине об СВО и её раненых пациентах, но… 

…Но тут ей наступили на ногу. Не очень больно, но чувствительно. Оля сидела на скамейке метро, сжатая с обеих сторон пассажирами. Жёлтый свет нисколько не смягчал привычную картину часа пик. Оля потрясла головой, прогоняя остатки дрёмы из уголков глаз: перед ней пожилая неуклюжая толстуха переминалась с ноги на ноги, неодобрительно глядя в упор, протирала на Оле дырку настойчивым взглядом, в котором читалось стандартное: «Вот хамка! Ты молодая, уступи же мне место». Будучи не из толстокожих, Оля поднялась и стала проталкиваться к дверям, но на этот раз удача толстухе явно не улыбнулась – неряшливо одетый юноша с «яблоками» в ушах быстро ввинтился в опустевшее пространство и плюхнулся на Олино место.
Вторично за этот вечер Оля слышала размеренный голос робота: «Площадь Маяковского», вторично поднималась по новым красным ступеням к вечернему шуму и тёмному небу, чтобы мимоходом ещё раз посочувствовать мрачному бронзовому поэту, от досады сжавшему руки в кулаки.
Но сейчас самой Оле было легко: странный и до ужаса реальный сон разогнал все печали и сомнения, вечерняя жизнь Москвы бурлила вокруг и лопалась пузырьками шампанского, лёгкими пузырьками надежды. Завтра все будет хорошо, нет, будет просто прекрасно!

6. Коготь
Коготь в который раз перемалывал в уме сообщение этого Ивы о смерти Рыси. Сколько ни говори себе, что это война, что на ней убивают, а легче на душе не становится. Кто угодно мог погибнуть, только не Рысь, не этот «везунчик», как шлёпали языком плохо знающие его мужики. Коготь даже не сдержался, слушая их трёп.
- Ты про Суворова слыхал, знаешь, как он таким, как ты ответил? «Раз везение, два везение – помилуй Бог, надобно же и умение», - вот так!
- Да ладно, Коготь, Рысь сам говорил, что он везунчик…
- А ещё что он говорил, помнишь? Кто глубже копает, тот дольше живёт! Я сегодня весь день за вами, мужики, наблюдал – на чужом горбу в рай хотите въехать, чтобы завтра вы у меня путём окопались, и отставить разговорчики!
- И что, помогло ему? Копай, не копай, а результат – вот он, нет Рыси. И конец…
- Конец концу рознь, Рысь братана спасал, на гранату пузом лёг, понимать надо.
Сейчас его группа устроила стихийные поминки, как издревле водится, вот же ничем не истребимый обычай! Но он, Коготь, не с ними, фильтрованная вода здесь прямо на вес золота и переводить её на самогонную бражку – последнее дело. Как ни старается он, как ни изощряются другие командиры, а злостный этот сорняк цветёт пышным цветом. Оно Когтю понятно, страх и шок, эти оба идут рука об руку с рутиной войны. Однажды Коготь набрёл на стихотворение поэта Симонова, повоевавшего и на собственной шкуре узнавшего по чём фунт лиха.
 
Когда ты по свистку, по знаку,
Встав на растоптанном снегу,
Готовясь броситься в атаку,
Винтовку вскинул на бегу,
 
Какой уютной показалась
Тебе холодная земля,
Как всё на ней запоминалось:
Примёрзший стебель ковыля,
 
Едва заметные пригорки,
Разрывов дымные следы,
Щепоть рассыпанной махорки
И льдинки пролитой воды.
 
Казалось, чтобы оторваться,
Рук мало — надо два крыла.
Казалось, если лечь, остаться —
Земля бы крепостью была.
 
Пусть снег метёт, пусть ветер гонит,
Пускай лежать здесь много дней.
Земля. На ней никто не тронет.
Лишь крепче прижимайся к ней.
 
Ты этим мыслям жадно верил
Секунду с четвертью, пока
Ты сам длину им не отмерил
Длиною ротного свистка.
 
Когда осёкся звук короткий,
Ты в тот неуловимый миг
Уже тяжёлою походкой
Бежал по снегу напрямик.
 
Осталась только сила ветра,
И грузный шаг по целине,
И те последних тридцать метров,
Где жизнь со смертью наравне !

Сто лет сочиняй, лучше не скажешь! Коготь всегда читал это новым, прибывшим взамен… да, взамен. Взамен ушедших героев, богов спецназа…
«И те последних тридцать метров, где жизнь со смертью наравне!» В ту войну ещё ходили «стенка на стенку», сейчас ты не видишь, не знаешь, откуда и в какой миг с невинного ясного неба на тебя спикирует нечисть. Поэтому сегодня «жизнь со смертью наравне» не тридцать метров, а все 24 часа на 7 дней в неделю.
Коготь, даром, что окончил Рязанское десантное, любил поэзию и других к ней приучал. Он считал заучивание стихов наизусть чуть ли не панацеей от обречённости и страха, неизбежно приводящих к «выгоранию» бойца. Частенько, вместо отбывания обычных наказаний, мужики Коготя, тихонько матерясь, задалбливали наизусть указанные им стихи. Мода, заведённая Когтем, постепенно приживалась и у других. Наверное, не было по всему участку фронта другого такого «интеллектуального» края. Да, этот спецназовец успел навидаться кое-чего в жизни и мог сравнивать несравнимое - было у него в загашнике нечто, о чём он никому не рассказывал, даже Рыси, светлая вагнеровцу память…

Коготь, росший по большей части безотцовщиной, прошедший неласковую школу военных училищ, офицер, знающий всё на свете, с каждым умел поговорить на доступном языке: по понятиям со вчерашним уголовником, синемордым уркой, или литературным русским со скрипачом Калугой о том, и с помощью какой программы ИИ ловчее положит на музыку вот эти, приглянувшиеся Когтю стихи. Говорил Коготь так, что становилось ясно – ему открыта самая потаённая суть вопроса. Что же, ведь в этом человеке по-настоящему сошлись два несопоставимых мира.
В девяностые годы, Коготь был ещё маленьким пацанчиком, но он довольно скоро понял, что за дядьки время от времени собираются у них, и отчего стоит отцу тихо молвить словечко, так все споры сразу прекращаются, будь мужики хоть трезвые, хоть «под мухой». Время было бандитское, а отец был не из последних.
Мальчишкой, он чуял пышащую от отца волчью власть вожака, видел его нелюдимость. Был отец сдержанным и немногословным, хоть и любил своих сыновей, хоть и баловал безмерно, заваливая дорогущими игрушками, но никогда сердцу воли не давал, часто хмурился и уходил. Мать больше помалкивала, бродила по дому бледная и зашуганная. Слушая застольные разговоры отца с матерью, Коготь прошёл первые свои «университеты»: освоил «понятия» и словечки.
А с отцом его вышло так.
В многодетной семье рос паренёк по имени Лёха, было это в деревне под Рязанью, где до тех пор сохранялись ещё меж парней старинные «забавы» ходить «стенка на стенку». Мать, тоже родом из этих мест, рассказывала потом сыновьям, что парни для задора слегка «принимали на грудь», брали колья и ехали в соседнюю деревню. Там, громко гогоча и стуча кольями по доскам заборов, вызывали тамошних на бой. Чаще местные прятались, но бывало, парни отвечали на вызов приезжих. Вот тогда «махались» знатно! К счастью, до серьёзных увечий дело не доходило, уговаривались «до первой крови». По воспоминаниям матери, все были здоровяки – косая сажень в плечах, даже странно, что ни разу никого до смерти «не уходили». Потом, как мать с отцом поженились, отец решил переехать в Москву, там такого бугая сразу взяли в «Зеленстрой». День-деньской Лёха с бригадой ездил по пригородным лесам, выкапывали молодые берёзки, осинки, красивые кусты и везли в Москву - озеленять. Серьёзные мужики любовно пристраивали деревца в парках и на бульварах, подвязывали, поливали и сдавали работу учётчику - занятие как раз по плечу деревенскому. «Зеленстрой» не поскупился на жилье, Лёха был у них на хорошем счету. Так бы всё и шло тихо-мирно, растили бы мать с отцом своих двух сыновей, да накатил мутный вал бандитских девяностых… Перестройка для Москвы, как и для других мест вылилась в перестрелку: банды начали делить город. Здоровяка и молчуна Лёху заприметили «крутые», а так как денег в «Зеленстрое» уже не платили, а жить было нужно, то Лёха согласился на их предложение, тем более, что поручено ему было охранять заводы, уже «отжатые» другими «бригадами». Мало-помалу, он всё глубже входил в рэкетирское ремесло, сам дорос до «бригадира», потом обрёл независимость решений. Но по мере восхождения по криминальной карьерной лестнице, Лёха терял человечность, испортились отношения в семье. В том и была, как Коготь впоследствии размышлял, циничная подлянка и грязная изнанка бандитской вольницы: продавая себя ради семьи, отец, на самом деле, всё проиграл, положив затем и саму семью на алтарь бандитского братства. Мать откровенно боялась мужа, ставшего совсем чужим и страшным, сыновья рано научились замыкаться в себе и задумываться. Вот тогда Коготь познал сладость рифмованных истин.
В школе его заставляли заучивать Пушкина, Фета, Есенина, другие ребята ныли и отлынивали, а Когтю не мешали «непонятки» – слова, значения которых он не знал и только угадывал. Зато, рассказывая стихи в классе, Коготь как выливал из себя накопившиеся боль, страх, надежду на то, что однажды домой придёт не холодный и страшный «серый волк», а тот родной отец, заколдованный сейчас злыми людьми. Маленький Коготь так жаждал этого!

Однажды отца долго не было дома, потом он вернулся - весь избитый, со сломанными рёбрами. Отлёживался молча, глядя мёртвыми глазами внутрь себя. Сыновья понял, что произошло что-то ужасное. Потом, вроде всё пошло, стало как прежде, только иногда Коготь ловил на себе странный и тоскливый взгляд отца – будто он навек прощался. А через несколько месяцев в окно отцовского роскошного джипа кто-то закинул гранату, погиб и отец, и его телохранитель, и водитель…
На том и окончилось роскошное бутовское житье.

Похороны, безусловно, были королевские, Когтю запомнился поразивший его роскошный катафалк и аляповатое строение, всё в блеске золота, в котором мальчику трудно было признать гроб. Вокруг могилы провожающие отца «в путь иной» стояли в три круга: «авторитеты» со всех городов и весей, их попечительная охрана, а окружал всё это бандюковское сборище - спецназ. Поминки проходили в огромном зале шикарного ресторана. Вот там-то маленький Коготь и открыл для себя, что деньги не всесильны, а время бандюков подбирается к концу: как выяснилось из авторитетных поминальных речей – отец, якобы, братство не предал, угроз не испугался и на уговоры не поддался.
Мать поторопилась рассовать сыновей по военным училищам и вернулась домой в родную деревню: круг её мытарств замкнулся. К изумлению всех родных старший брат на последнем году бросил училище и ушёл в духовную семинарию, после – в монастырь, замаливать грехи отца и его «братвы».
А Коготь… а что Коготь? Вот же он, глядите на него, тянет армейскую лямку. Иногда он звонит брату и просит отмолить и его грехи, а накопилось их - уух! Сколько походов он помнит, сколько случаев, сколько бойцов ушли за край, положив жизни в битве за русский мир… За общий мир…
Вспомнилось давнее.
- Ты за что сражаешься? Вот ты, бурят, ходишь с нами, бьёшь поганых нациков, этих хохлов-туземцев, ты-то тут что потерял? Ну ладно, семью ты обеспечил на время, а ещё?
Так несколько провокационно Коготь подначивал Бурого, большого и сильного увальня, обладающего поразительной зоркостью и меткостью стрельбы. Ответ Бурого несколько ошарашил.
- Ты что, Коготь, один здесь правильный? Так ты знай, мой отец тоже русский, а мать бурятка, мы все в одну школу ходили: и русские, и буряты, и другие в городе тоже – мы что, разбирали, когда к мемориалу школой ходили, за кого это из нас в Отечественную земляки погибали? Все за всех погибали. Тут не в национальности, однако, дело, а в том: нелюдь ты, ухэдэл, нечистая сила по-нашему, или человек. Помнишь, Коготь, ту яму? Я теперь с нациками за ту яму сражаюсь, не успокоюсь, пока не отомщу.
 
Коготь знал, о чём это Бурый толкует, они были на Донбассе и отбивали крохотный посёлок. В посадках на краю цементного заводика разведчики обнаружили ров с останками мирняка, там были и дети, зверски изуродованные, и женщины, почти разодранные и брошенные в эту яму. Смотреть было страшно, в голове звенел вопрос – зачем? Зачем так издеваться, если хочешь убить – просто убей, а не глумись над беззащитными, отданными тебе во власть!
- Ты понимай, Коготь. Ты говоришь - «русский мир», ну ты скажи «бурятский мир» или «белорусский мир», ты как хочешь скажи – суть одна: люди во всех этих мирах признают, что другой человек тоже имеет право жить, что он такой же, как они, и тоже чувства имеет. Русский? Ну пусть «русский мир» - это уже привыкли говорить, когда эрэ х;н, мужчина значит - строит, а не ломает, когда он сострадает, а не издевается, как тот, ороолон, упырь, что женщин и детей растерзал и в яму скинул. Хочешь сказать «русский мир»? Ну говори «русский», однако, видишь ты, это теперь не о крови, не о национальности, это уже о духе, обо всём, что с добром делается и всеми одинаково понимается. А тот, кто орёт и воюет против этого «общего доброго мира» - есть шудхэр, чёрт по-бурятски, он по сути никого не жалеет и себя считает выше всех, он нацик, он фашист, как хочешь, скажи - только после него остаются такие… ямы. Хочу выкопать им всем хуур, могилу…
И выкопал.
Потом они были в составе группы «Север». Их небольшое подразделение бродило по лесистому краю Харьковской области, определяя «располаги» противника, находя «схроны» боеприпасов ВСУ и обезвреживая ДРГ противника. Бродить поздней осенью – дело неважнецкое, темно, слякотно, холодно. Определив небольшой опорник ВСУ, видимо, давно заброшенный, они втроём зашли туда погреться и поесть. Наплевав на конспирацию, разожгли что-то типа очага, чтобы вскипятить воды. Скоро в этой берлоге стало довольно уютно и даже жарко. Четвёртый, Бурый, стоящий на посту, не выдержал и бочком просочился внутрь – кто в такую непогоду их засечёт? Коготь решил не возбухать и не выставил Бурого наружу. Тот устроился у входа, попивая горячий чаёк. Неожиданность свалилась, как снег на голову, а разве бывает иначе?
В темноту берлоги, чуть оттеняемую мелкими язычками пламени в импровизированном очаге, медведями ввалились двое: один за другим. Первый на «мове» беспечно приветствовал сидящих разведчиков. Второго Бурый уже огрел по башке и отправил в нокаут, а на первого Коготь направил автомат… Замешательство длилось ровно столько, сколько потребовалось, что прибывший разобрал цвет скотча на автомате разведчиков… Сам он был весь в шевронах с бесовскими символами и синим скотчем на рукаве. На рядового бойца он явно не тянул. Коготь хмыкнул – сержант. Тот другой, что лежал у порога брёвнышком, оказался… темнокожим наёмником. Сержант попытался отбрехаться, но как тут отбрешешься? Сопровождал, мол, замёрзшего военспеца, хотел, как лучше, думал, что берлога стоит пустая, зарулил – а там ватники расположились чайку попить? Ну чем не анекдот? И было бы анекдотом, если бы не короткий всхлип в темноте… Тащить с собой здоровенного «языка» группе оказалось не с руки, вот Бурый и словил немой намёк Когтя.
- Ребята, вы чего, вы не того… У меня жена и пара ребятишек в Харькове, что вы, не люди?
Взгляд сержанта заметался с одного разведчика на другого, звериным чутьём узнал он старшего и, забыв «мову», на чистом русском вылил свою смертную тоску, ужас грядущего…
- Ребята, я из Харькова, меня только недавно загребли, я же ничего ещё не…
- Из Харькова…? Ну, садись, чайку попей.
Коготь сунул ошалевшему сержанту кружку с кипятком тот принял её обеими руками, чтобы не пролить. Надежда выглянула из его глаз… Но сзади Бурый ловко и профессионально уже обшаривал карманы в поисках телефона.
- На, Коготь, что там, смотри.
Сержант хотел перехватить телефон, да как ты сумеешь? Только облился кипятком и взвыл, но тут же замолк, получив тычок в спину.
Коготь листал экран…
- Так ты и под Суджей успел побывать, сержант… У Пятёрочки пофоткался, а сказал, только вчера загребли ТЦКашники…
Вдруг лицо Когтя одеревенело, глаза сузились…
- Так ты вот какой херой? С детишками…? Не пожалел, сука…
От увиденного в телефоне Когтя перекосило, он коротко велел,
- На выход.
Сержант всё понял, он хотел дёрнуться, но стволы автоматов упёрлись в него. Бурый с Филином вывели пленного наружу. Скоро вернулись.
- Смотрите, что он творил в деревне, фашист поганый.
Бурый опасливо взял телефон, глянул и заголосил по-бурятски.

А через несколько дней их засекли, Бурый неудачно высунулся, пуля попала ему в лицо, он умер мгновенно. Отбивались долго, отрывались с трудом, вытащить тело не смогли…
А вот сегодня ребята Когтя вернулись и приволокли с собой чужого штурма, бурята, вроде. Напарник Рыси, Ива, говорит, что это Сват. Он так старался, устраивал отправку раненого к медикам, что Коготь не смог остаться в стороне и тоже посодействовал. А когда сам подошёл к раненому и спросил, пришедшего в сознание пацана, откуда он, то против воли вздрогнул, услышав: «Бабушкин». Да точно же, у Бурого был брат Серёга! Коготь наудачу спросил:
- Ты Серёга, братан Арсалана? – и поразился, как мгновенно изменился  с землистого на алый цвет плоского лица. Сват налился жизнью и чуть не вскочил с лежанки,
- Откуда знаешь? Где он?
Нелёгкое это дело - сообщать о смерти. Сват-Серёга долго расспрашивал Когтя о брате, о том, как он воевал, что делал, как говорил, в каких местах приключился окончательный его бой, жадными и жалкими глазами глядел на командира и очевидца, желая вытянуть всё новые подробности, потом снова потух, обессилел и только расспрашивал, как ему вытащить и доставить домой тело Арсалана. Пришла машина, и Свата увезли.
- Чистого неба, - напутствовал его Коготь.
 Дай Бог, чтобы хоть этому брату повезло, но дорога страшная, «птички» могут «заклевать». Да и «буханка» - последняя из оставшихся у них на ходу машин, остальные ржавеют по полям, сожжённые или разбитые в хлам атаковавшим дроном. Вот и ходят «топтуны», доставляют и относят грузы, питают передок… И что-то не видать новых людей, группы никто не заводит, а здешние мужики устали, вымотаны… Впереди закрепы, штурма воюют почти без еды, бойцов всё меньше. Коготь подумал, что не представляет себе, как можно обойтись без мобилизации, но также он отдавал себе отчёт в том, какая при этом поднимется волна…
Что же, пора заканчивать вечер воспоминаний, самое время уходить в свою берлогу, скоро пойдут дроны-ночники с «теплаками».

7. Ива вспоминает
Свата увезли, Ива шёл назад.
Ему до ужаса хотелось увидеться с Калугой, посмотреть на родимую «нору». Он переживал, какое пополнение им сейчас прислали? Ещё саднили воспоминания о позапрошлых «сменщиках», которые ничего из еды с собой не принесли, только дрожжи. Всю фильтрованную воду они втихаря извели на бражку и оскотинились вконец. Ива попытался их наставлять, но они оказались неуправляемыми, пребывание «на передке» воспринимали, как форменный конец света, наступление которого добросовестно отмечали попойками, когда Ива и Калуга вышли на б/з, боевое задание, оставив свою «нору» в полное распоряжение вновь прибывших. Обойдя дозором вверенные километры, двойка вернулась к, образно говоря, пепелищу. Эти трое из ларца (на самом деле с зоны), одинаковы с лица (синюшностью), испохабили жильё до жуткой степени, перешерстили рюкзаки обоих друзей, забрав или изгадив чужие вещи, и валялись невменяемо пьяными.
- А утром невинная мордашка и честные глаза... ничего не помню, это не я... Да я же бухой был! Ага, это конечно снимает всю ответственность и делает святым… автоматически, да, Ива? – Так иронизировал Калуга, честно стараясь удержаться и не съездить «виновникам торжества» по физиономии.
- Рембы, вояки, а ещё взрослые мужики, что они жёнам втирать будут про своё геройство? Морды поразбивать, покалечить друг друга – это их геройство? Ну конечно, товарищи за них сходят в наряд, на развод, на задачу… а эти всю службу и войну на чужих плечах? Конечно, пусть дерьмо полежит отдохнет, поспит - оно же бу-хо-е! А этот, что на тебя с ножом кинулся? Потом объясняться будет - голова мутная, поблазнилось с перепоя, прости, мол… Вот Тарас Бульба, тот бы его поучил, больше не повадно бы было!
- Ты про что, Калуга?
- А у Гоголя, помнишь: кто убил по пьяни товарища, того в могилу живьём закопать и всё тут.
- Ну ты, Калуга, блин, даёшь… Ты, что ли закопаешь? Или я? Помогай, тащи «брёвна» эти, они совсем отрубились. А вообще, знаешь, когда я в самом начале был в «штурмах», так там таких «учили» просто – врежут от полноты души, да к дереву верёвкой на два или три дня прикрутят – постой, милок, да подумай над своим поведением. Второго раза обычно не бывало. Да… у нас иное дело. 
Чуть не час измотанные дорогой Ива и Калуга с трудом заволакивали перепившихся в «нору», чтобы скрыть от «ночников». И ночью поспать не удалось. Нет, ты попробуй, сладь с обезумевшими вооружёнными людьми, особенно, если те решили в пьяном бреду, что за ними пришли ВСУшники! Хорошо, скоро явилась другая смена, а этих уродов, когда они чуток оклемались, отправили обратно в деревню, в тыл, где «вояки» принялись безудержно хвастать о своих «героических геройствах на передке». Если ВП, военная полиция, там их не загребёт и не отправит «в штурма» прямиком «на железку» - их счастье. В тот раз Иве и Калуге пришлось немало потрудиться, чтобы привести всё в порядок, хорошо, что следующая нормальная смена принесла еду и плёнку, бойцы устроили навес для вещей, аккуратно вычистили «нору», грязный песок скрытно оттащили в кусты, чтобы не привлекать внимания с воздуха… Тогда Ива утешал Калугу.
- Ничего, прорвёмся. Видишь же, есть много просто отличных мужиков.
Но Калугу аж трясло при одном воспоминании о той братве.
- Вот честно, думал, не справимся. Это же надо так, до «белки» допиться... И ещё вопят - не подходи! Глаза на выкате, истерика... А потом этих деятелей в дом затаскивать … эти пьяные рожи… да под прилетами, под «птичками»!
- Тяжело, - вспоминал, идя к себе, Ива, -  было очень тяжело тогда тащить всех по одному, не сдаться и не показать Калуге своего отчаяния и ярости. А ведь разбирало, хотелось от души вмазать этим «телам», но сдержался. Не дай Бог опять такое! И зачем только на фронт позволяют идти уголовникам всех сортов и мастей? Ладно, когда они были в своём формировании! У «вагнеров» и порядки были контингенту под стать, но теперь, когда этих -только что с зоны - перемешивают с обычными мужиками, как с ними сладить? И жаловаться на них тоже… как-то… не с руки, ведь, тут же явится ВП – и в «штурма без права выхода», другим в назидание. А там кричи по рации, что ты, мол «300», не кричи – один ответ.
Ива третий год на войне, он-то понимал, сколько подобных «героев стакана» помрут от перепоя, погибнут от собственной неадекватности под дронами или замёрзнут зимой по пьяни. Хорошо если семьям их потом заплатят, и командир с товарищами простит, покроет всё это дерьмо, если стерпит... ради выплат, чтоб вдова с детьми или старики где-то в деревне на хлеб получили…

Так, размышляя на эту невесёлую тему, Ива добрался до своего «блинчика» и застал всё в движении – их с орудием перебрасывали вперёд! Фактически, заново окапываться предстояло примерно там, где Ива уже два раза топтал дорогу. По сути, они будут соседями с бабкой Серафимой. Мужики из новой смены, посмеиваясь, поведали Иве, что в деревне, где разбит тыловой лагерь, сидят, наверное, человек двадцать, тюкают в телефоны, морально готовятся.
- С нами пойдут и птичники, аж целых двое, им дали две фпвэшки на сутки: один «глаз», один «сбросник». А там впереди что? Там-то какие дела, ты же только оттуда?
- Там «птичников» у фашистов чуть побольше, разведчики говорили: около двадцати.
- Человек?
- Не-а, двадцать расчётов. Ещё арта и миномёты.
- Угу…
Посидели, подумали, да что тут надумаешь? Приказ выполнять надо, значит – так тому и быть. До утра Ива решил не заморачиваться сантиментами и отоспаться.
Ночь была на удивление тихая, ласковая и звёздная. Комары не мешали, их уносил прочь ветерок, ласковыми пальцами разглаживающий горькие и тревожные складки на лицах бойцов и заботливо навевающий им мирную дрёму. Звенели цикады, пели о своём, о вечном, которое было и всегда пребудет под луной, падут ли царства, возникнут ли новые империи, родятся ли другие народы или погибнут завтра вот эти солдаты – разве цикадам важно? Всегда и всем будут сладко стрекотать виртуозы микромира, философы и утешители, эти волшебники летней ночи. Краем уха Ива слышал, как изредка вскрикивает беспокойная ночная пичуга, кто её знает, какая, может быть, козодой?

Ива крепко спит, и снятся ему Олины глаза, в них пульсирует любовь и нежность. Во сне Оля видится ему совсем не такой, какой он впервые увидел её в залитых холодным светом коридорах госпиталя. Тогда его сразу поразило: гибкая и высокая девушка, но во взгляде её - вязкая и неутолимая тоска. Ему показалось тогда, что незнакомка ищет, жаждет чего-то, но горечь поражения уже принялась вить в ней своё отравленное гнездо.
Спроси кто его в тот миг – красива ли она, он бы возмутился:
 - Какие мелочи, какая незначащая ерунда эта ваша пресловутая «красота»!
Главное, что тогда Иву как током ударило невесть откуда взявшееся понимание -  да ведь это его женщина, его родная половинка, его плоть и кровь, только с ней жизнь зацветёт теми алыми розами и забьёт голубыми фонтанами, о каких давным-давно мурлыкала себе под нос мама, когда Ива был совсем маленьким мальчишечкой, а жили они на ветреном берегу великого и холодного океана в военном городке. Песня показалась такой зовущей, что душа переполнилась и он заплакал, а мама перепугалась и замолчала, не понимая, что маленький сын ощутил вкус невозможной романтики, увидел отблеск зарева взрослого восторга… То же самое долгожданное предчувствие, причём близкое, только руку протяни, внезапно охватило Иву в больничном коридоре при одном только взгляде на незнакомую медсестру. Ну посудите сами, было ли ему тогда до детальных разборов: красива или нет виновница его озарения? Валя, которая водила его на комиссию, вдруг глянула в телефон, захлопала крыльями, окинула коридор ищущим взглядом и облегченно закричала: «Оля!»
Так незатейливо Ива узнал, что судьбу его зовут Оля, более того, сейчас она поведёт его в палату. Конечно, Иве хотелось бы выглядеть в её глазах Стивеном Сигалом, но поясница решила иначе, боль не позволила пофорсить, пришлось принять помощь. В палате Оля отчего-то вспыхнула и поджала губы, он не понял, что именно стряслось, но не очень расстроился, ведь главное - всё-таки нашёл ту, которая заведовала в корявой Ивиной жизни радугами и дождями, розами и счастьем!
А нескладной жизнь его была оттого, что какой-то злыдень перепрограммировал девушек, полностью переменив им настройки. Сегодня жёсткий прагматизм хищно светился в их глазах, заменяя босые пробежки за любимым на край света на престижные и дорогостоящие поездки с крутыми мужиками на сказочные острова тёплых морей или, на крайняк, в Турцию. У Ивы на всю жизнь отложилось в душе, как трепетно и самозабвенно мама ждала отца-подводника из его дальних походов, как безропотно сносила тяжёлый нрав и бессильное отчаянье мужа, когда вместе со страной рухнул весь смысл его военной жизни, как она всегда поддерживала его и соглашалась на все его решения…
Так где они сегодня, девушки, что за любимым и в огонь, и в воду? Один раз Иве показалось, что он нашёл! Но отец тогда строптиво ворчал, что сына «окрутили», а Ива злился, орал и бесился от отцова непонимания и косности, как думалось ему тогда… Но, прошло опьянение, пелена с глаз упала, и Ива с горечью понял – отец-то был прав… не любовь рулила в молодой семье, а удобство и себялюбие. Но Ива не сдавался, всё надеялся. А за прекраснодушие схлопотал по морде - скоро жена ушла от него, причём «с повышением» своего статуса. Странно в этой истории было одно - Ива не переживал, а даже вздохнул с облегчением: баба с возу, коню легче. Он попробовал «веселья», такого, каким потчевали его сослуживцы, да это оказалось не по нраву, он будто всё ждал чего-то, или, может быть – искал кого-то?

Потом запылало, загремело СВО, врезало осколком по позвоночнику, и контрактник Ива оказался в госпитале. Считай, ему немыслимо повезло, ведь из его первого захода штурмов в живых осталось только двое: сам Ива и ещё один, но тот - инвалид и уже комиссовался, а Иве врачи пообещали полное восстановление. Однако, который месяц уже лечат, а пока ходить больно.

…В ту ночь Ива летал, в детстве он часто летал во сне, раскинув руки поднимался к облакам, парил над полями, над зелёными вершинами сосен, блаженствовал. Но уже много лет этот сон не приходил к нему – а тут солдатик полетел! На следующий день в «процедурке» он спросил медсестру Валю про девушку Олю, но получил такой удар, что потемнело в глазах.
- Оля? Ого, зацепило? Да брось, не про тебя наша Оленька. Она ещё та штучка, себе на уме, вертела, крутила, а теперь Анатолий Петрович, ну, тот хирург, кто тебя вытащил - разводится Анатолий Петрович из-за нашей Оленьки… Куда как плохо захомутать такого? А Оленька наша сразу на него нацелилась, как сюда пришла. А что ей, она скоро мед. закончит и к мужу под крылышко, принцесса. Высоко метит, не нам чета!

…Вот тебе и «фонтаны били голубые, и розы красные цвели»…
Ива осторожно заковылял к себе, да не смог дойти, в груди бушевал шторм, как в детстве на океане, гнев на себя захлёстывал и кружил голову.
- Какой дурак, не мальчик же, в сказки верить!
Он облокотился на стеночку и прикрыл глаза, чтобы не выплеснулось из них  дикое разочарование, не затопило бы чёрной водой и этот коридор, да и весь госпиталь вместе с медсестрой Олей и её хирургом…

- Ивин, вам плохо? Давайте, потихонечку доведу вас?
Ласковая рука подхватила под руку, тепло фонтаном поднялось в душе, Ива раскрыл глаза… и утонул! Вот говорят: «утонул в глазах», что же, так оно и произошло, он потерял старого себя: своё циничное одиночество, свою усталую горечь, свою привычную боль и ожидание бесконечной пустоты существования, а впустил в себя её радость встречи, её веру в бесконечное счастье, её восторг жизни и детское ожидание волшебства!
Оля сияла ему навстречу, отметая, отгоняя наветы и злобные тени, Оля заполнила собой вселенную и протягивала ему алую розу, так, по крайней мере, в эту ночь приснилось Иве.

…Наутро двинулись: вперед ушла малая группа разведки и один «птичник», потом и Ивина семёрка.
Чем дальше, тем страшней, так, кажется, рассказывала Оля? Шли скрытно, затратили целый день. «Лесополка» оказалась «знатная», шириной метров двадцать пять, разрослась, давно не чистили. Она уже плотно сомкнулась с рощей, что шумела слева от дороги, но от многих деревьев остались одни срубленные и горелые стволы под два метра, высоченная крапива кругом, ступить некуда.
- Всё, как мы любим, - шутил Калуга.
Но как тут нормально окапываться? Ива и Калуга привычно и трудолюбиво завозились, а другие присели передохнуть.
- Эй, не спи, замёрзнешь! Рой давай, отдыхать потом будешь, видишь, высматривают, им сверху видно всё, - напутствовал Калуга товарищей.
Над лесополкой медленно тарахтела «птичка» - похоже, «глаз».

Вот тут на них и полетело. Утюжили «зелёнку» знатно: из стволки и миномётов! Пригнись к земле, а лучше, вбейся в неё по шляпку. Привычный Ива успел-таки помахать лопатой – вышла хоть не яма, а ямка, да всё равно, лучше так, чем никак! Когда он, наконец, смог поднять голову – рядом на примятой крапиве без движения лежали двое из их семёрки. Э-эх, бедолаги, не успели, не было сноровки, да теперь и не будет никогда… Горе ты горькое, горе солдатское…
Осталось их всего пятеро.
Тяжёлый переход завершился импровизированными похоронами и изматывающей работой, вот так-то братики-солдатики, такова она, доля военная, а приказ есть приказ.
Скрытно распределившись по «зелёнке», принялись аккуратно обустраиваться. Следы работы за собой убирали, оттаскивали песок в крапиву, прятали в зарослях, чтобы не выдать своей новой «норы».
- Ива, ты говорил, тут где-то деревня есть?
- Есть, брошенная давно. Но там живёт бабка Серафима и вода имеется. Придётся ходить туда, заодно и бабку присмотрим, она, хоть и самостоятельная, а всё же не в себе. Жаль её.
- Надо быстрее копать,  чтобы было куда нырять. Так что, давай, скрипач, бери инструмент.

8. Анатолий Петрович

… Тогда в госпитале счастье, написанное прямо поперёк физиономии Ивы, настроило соседей по палате на лирический лад. Конечно, отклики их, как говорится, соответствовали мере испорченности каждого, а по сути, полученному жизненному опыту, набранному после того, как глумливые и циничные единицы разодрали и присвоили тело огромной Страны Советов, переведя остальное её население в состояние нолей, на него же помножив мораль, нравственность, воспитание, школьное обучение и культуру гуманизма, при этом с эстрады, экрана и кафедры агрессивно заменяя всё вышеперечисленное на одичалость эпатажа, рвачество и эгоцентризм малограмотного монетаризма.
- Вот я тебе сейчас скажу, все они одним миром мазаны, все эти подруги, все эти переписки по сети. Ты слушай, была у меня одна, такое писала, прямо любовь-морковь, ну я в отпуск к ней подался, ничего себе, ладная бабёнка, весёлая, прямо на шею вешалась. В ресторан я её повёл, потом к ней поехали, она мне дала жару, думал – нашёл свою! Однако, как говорится, доверяй, но проверяй, зря что ли я два года в разведке? Она - в душ, а я ей - в сумочку, паспорт посмотреть. Глянул – мама дорогая! За два года уже трижды замужем побывала… Не, своей смертью спонсировать развесёлую жизнь вдовушки не хочу, спасибо. Тихо собрался и ушёл. И в «бан» её кинул, чтобы всё, чтобы и следа не было! Теперь, небось, другим сети расставляет.
- Паучиха значит, порядочной прикинулась, да? – другой сосед грязно ругнулся и пояснил:
- По мне, брательник, так лучше, едрит-мадрид твою, когда по прейскуранту: столько - за час, столько - за ночь. Да-да, нет-нет, и гуляй, свободен! Не-е, блин, тут тоже разводят… Другана моего накололи. Зимовали тогда возле городка в лесах, прямо до фига там нас набралось, все ездили в город тако-разно по магазинам, а ребята телефончики друг другу рассылали, это самое, даже из Москвы туда горячие бабёнки подзаработать приезжали, но плату вперёд требовали, а потом наводку кидали – тако-разно, езжай, к горбольнице к десяти вечера, мол, я тебя там на ступенях ждать буду. Ну, друган мой деньги перевёл одной, приехал, куда договорились, а её нет как нет, кинула… и концов не найдёшь!
- Пацаны верно говорят, деньги наши нужны, а мы никому не нужны, - так безрадостно заключил первый.

Иву сии разнотолки не задели, он жил бок о бок с этими парнями, знал их, как облупленных, видел их достоинства и недостатки, умел говорить на их языке. Но вовсе не таким был его отец на Дальнем Востоке, когда служил на флоте, и, ясное дело, не такой он сейчас, когда принял сан. Не такой и Ива. Дома у них не принято ругаться, а принято любить и оберегать друг друга, и, что особенно важно – ценят литературное слово. Много читал и Ива, причём, находил в книгах ослепительные истины. В детстве он замучил до дыр сборник фантастики, как ни странно, полусерьёзная философия Роберта Шекли удерживала Иву на плаву и сегодня.
- В этой Похлёбке жизни, - откровенничал с ним лукавый фантаст, - всякий овощ найдёт своё место. Но для успеха следует перевоплощаться и временами вести себя иначе. Например, если ты жемчужно-белая луковичка, то ради разнообразия или для выживания становись-ка ярко-оранжевой морковью!
- …Я говорю о тех типах, которые не дают тебе жить… Они должны так поступать, потому что они - морковь, а морковь именно такая и есть.

Ага, теперь Ива соглашался с ироничным писателем «на все сто», что ребята именно такие, какие есть, их не поменять, но и ему самому вписаться в Похлёбку жизни необходимо! Поэтому, солдатик, тяни военную лямку наравне со всеми и не возбухай особо, но если уж посчастливилось, то не теряйся! И слушать разную болтовню тоже не след!
С того дня Ива и Оля стали существовать в своём особом мире для двоих, туда не долетали ни сплетни, ни завистливые толки, ни советы недалёких доброжелателей, ни пиратские наскоки неуёмного «флибустьера». Как-то всё устроилось, больничная рутина постоянно сталкивала, они вели нескончаемую беседу взглядами и сообщениями в личке, ни до кого им не было дела.
- А знаете, Ивин, мне скоро съезжать с Маяковки, мама продаёт наши комнаты, соседи по коммуналке уже пакуются. Так что, вот, живу на чемоданах. А я не рада, мне так трудно, просто невозможно думать, что больше никогда… что оборвётся нить… Мне порой кажется, бабушка Антонина какой-то частью жива, пока семейное гнездо ещё существует, пока стоит её ужасный буфет, набитый всякой всячиной… Эти мелочи – как проездной в прошлое, в историю. Мне кажется, вот она, рядом… Только руку протяни. В вазочке у меня до сих пор лежит её изломанный древний браслет, узбекская серебряная скань, почернел весь, такой, трогать страшно, его бабушка привезла из Средней Азии сто лет тому назад. Я попыталась отнести ювелиру, а он побоялся браться, тонкая работа. Боюсь, говорит, пережгу, плетение, на ладан дышит. А вы, Ивин, видели когда-нибудь тонкую узбекскую работу по серебру, когда кажется, сплетено из шелковинок, а не из проволоки…?
Да! Они были на «вы», это их как-то не напрягало, наоборот, казалось правильным, сглаживало острые углы, переносило назад в то время, когда в моде была трепетная вежливость, а не бестактная и пошлая резкость, круто замешанная на цинизме. Тёмные омуты Олиных глаз нежно затягивали, противится искушению не было ни сил, не желания, такого Ива вовек не переживал. Он нервно сглотнул и кивнул в знак того, что понимает, что тоже ценит семейную память и сочувствует Оле в её скорой потере…

Сам Ива шёл на поправку семимильными шагами, было ли это от того, что нежданное счастье бурлило в нём, помогали ли процедуры и лекарства – но через несколько недель речь зашла о выписке из госпиталя и переводе на долечивание в санаторий. Тот санаторий не принадлежал к системе министерства обороны, но был заключен контракт, и теперь в отдельном корпусе участники СВО проходили и лечение, и реабилитацию.
Назревало расставание. Когда Ива разузнал даты, то поспешил поделиться новостью с Олей. Искренность её ответа ошеломила.
- Не представляю, что вы уедете, и мы больше не увидимся. Я так не могу… не хочу! Я тоже поеду! Ой, но как же… у меня же работа?
Слова вырвались непрошенными, Оля не знала, как это вышло, но слова произнесены - и всё оказалось правдой, прапрабабушка Антонина поняла бы и одобрила. К чему Оле лукавить перед собой? Она действительно призывала в свою жизнь этого русоголового богатыря с мальчишеским взглядом серых глаз, в одну головокружительную минуту ставшего и родным, и нужным. Звала его, так легко смущающегося, всегда так проникновенно и нежно глядящего на неё, как будто она – фарфоровая статуэтка и может разбиться или фея воздуха –дунь, развеется. 
- Оля, правда? Вы правда хотите, чтобы… чтобы мы… Ну… вместе… чтобы мы не потерялись?
Он хотел сказать - чтобы мы поженились - но отчего-то испугался, вдруг она в удивлении вскинет брови, скажет, что он всё неправильно понял, обидно засмеётся и уйдёт из его жизни, стуча каблучками по плиткам пола, как будто заколачивая гвозди в крышку гроба его неуместных надежд. Такого ему не вынести - он запросто умрёт на месте! Но Оля положила пальчики ему на сгиб локтя и, запрокинув голову, глядела так, что эти глупые мысли сей же миг отлетели, а пришло головокружение и восторг…
- Ольга Олеговна, вот ты где! На вверенном тебе…вам рабочем месте обыскались, а она тут лясы точит с пациентами! Пойдём…те со мной.

Ожегши Иву недобрым взглядом, Анатолий Петрович возмущённой кометой полетел по коридору, захватив с собой в светящемся шлейфе раздражения провинившуюся медсестричку Ольгу. Ива поглядел им вослед и присвистнул, вот так доктор, выходит, нет дыма без огня…? Впервые по сердцу резанула мыслишка, так ли всё ладно в датском королевстве его сумасшедшей влюблённости, не стоит ли простодушному солдатику малость попридержать коней? Их с Олей тихий мир, казалось, был наглухо изолирован от наглой пошлости и бесцеремонности разных «огненно-рыжих морковин», от военной грязи и боли… они пребывали в своём «жемчужно-белом луковичном раю», но стоило одной непрошенной мыслишке чуть приоткрыть двери их крепости, как тут же в узкую щель вставило ногу сомнение. Имеет ли он право? Иные мысли сорняками прорастают в душе – попробуй, выведи! Даже если вырвешь их с корнем, они уже уронили семена новых всходов… А закроешь ли на правду глаза, зажмёшь ли уши?
… Анатолий Петрович был влюбчивым, иначе и быть не могло, разве талант и страстное увлечение - не вещи одного порядка, разве не их комбинацию выписывают в рецепте небесной амбулатории, чтобы Провизор жизни изготовил из этих компонентов судьбу земного таланта? Пальцы Анатолия Петровича, чувствительные и искусные; присущие ему тонкие токи интуиции, в моменты, когда ассистирующие ему  с коротким непроизвольным всхлипом втягивали воздух то ли в ужасе от его смелости, то ли в восторге от его умения; неизменное самообладание и выдержка вкупе с блеском и виртуозностью операций – этого вполне и с избытком хватило бы, чтобы любая околомедицинская особа женского пола, зачарованная и покорённая его талантом, фигурально говоря  готова была целовать эти руки в том же экстазе, в каком лет двести тому назад экзальтированные дамы высшего света кидались на колени и лобызали волшебные персты гениального пианиста Ференца Листа. Но, как будто природе и этого показалось мало, Анатолий Петрович был наделён тем всепобеждающим обаянием, каковое неизменно сопутствует успеху и триумфальному шествию по жизни. Уверенный в себе до настырности, (хотя, можете ли вы представить себе неуверенного хирурга, он же окажется катастрофой для больного!), по роду своей деятельности привыкший совмещать сугубо профессиональный медицинский жаргон с грубыми шуточками; церемонность и официальность с развязностью; неукоснительное соблюдение  правил и ритуалов с определённого рода бесчинством, правда… только там, где это приветствовалось - восходящее светило отечественной нейрохирургии немного походил на балованное дитя, привыкшее ко вседозволенности. Неудивительно, что лёгкие амурные победы только добавляли шарма и взвинчивали атмосферу в отделении. Супруга Анатолия Петровича была дамой хладнокровной и весьма даже от мира сего. Кому, как ни ей, дочери знаменитого советского хирурга, было известно то безумное напряжение всех сил, та выматывающая сосредоточенность, с которой раньше - отец, а теперь и муж проводили свои хрестоматийные операции, спасая пациентов, возвращая к нормальной жизни и восстанавливая изломанные судьбы. Сама Ида Равиковна тоже могла бы двинуть по этой нелёгкой медицинской стезе, но предпочла роль лоцмана, проводящего танцующий в волнах чайный клипер карьеры супруга через буруны подводных камней политики, выводя корабль семейного благополучия на спокойную воду и всегда предпочитая закрывать глаза хоть и не на невинные, но весьма (с её точки зрения) оправданные неизбежные шалости, неукоснительно следя только за одним: чтобы внешне всё выглядело если и не благопристойно, то хотя бы вмещалось в рамки приличия, пусть и боком. Вопрос о супружеских изменах домашнего идола допускался в семье исключительно в тоне милой шутки и салонного подтрунивания над извинительной слабостью гения.
Учитывая всё вышесказанное, можно ли было осуждать Анатолия Петровича за его вспыхнувший охотничий азарт, когда в отделение на четверть ставки пришла студенточка, тонкая и звонкая, как гитарная струна, но неулыбчивая и сугубо официально державшаяся, так, что все его рискованные комплименты и залпы медицинского юмора отскакивали от Олиной брони, как стрелы от шкуры Немейского льва, точнее говоря, львицы. Возомнив себя Гераклом и желая непременно совершить сей славный подвиг, хоть вовсе не первый, как положено по легенде, Анатолий Петрович пошёл на приступ сердца «львицы», но чуть сам приступ не схлопотал, разбившись о её вежливое равнодушие. Полгода новоявленный Геракл пробовал всевозможные способы заполевать желанную добычу, но потом вспомнил первоисточник и решил заманить «Немейскую львицу» в тёмную пещеру, чтобы одолеть её - как и положено по легенде – голыми руками. Иначе говоря, он, отчаявшийся ловелас и полу-влюблённое светило, донельзя распалённый неуступчивостью и сопротивлением этой мелкой сошки, ничего из себя не представляющей, но задирающей нос (так он утешал себя), разработал коварный план соблазнения, желая сыграть на алчности и поманив престижем, сиречь -  миражом законного брака. Для этого им в присутствии первой сплетницы отделения была запущена «деза», дезинформация.  Уж теперь-то «гитарная струна» должна была отозваться ответным звоном и сердечными вибрациями!
Однако, хотя сплетня достигла ушей каждого в отделении, Оленька как и не слышала: она всё так же отстранённо-мило отвечала на его начальственные подначивания и шутливые комплименты, продолжая в упор не видеть VIP ухаживаний.
Да как она посмела! Не заметить, не ответить, не понять, что её счастье руках у него? Анатолий Петрович смутно припомнил, что, даже, кажется, эти слова слышал, в советское время такое пели. Дома теперь тучи ходили хмуро, а Анатолий Петрович безосновательно сердился и был раздражён сверх всякой приличной меры. Ида Равиковна снизошла до наведения справок и по доверенным каналам выяснила, что в конкретно данном случае её супруг невинен аки агнец. Вот когда она действительно встревожилась…
Анатолий Петрович, как всякий избранник Тюхе, богини удачи, введённой в широкий оборот обрушающими царства успехами Александра Македонского, причём баловень, осознающий справедливость снисходительного отношения к нему сей богини за его честно-упорный труд и талант, был скорее эгоцентричен, поэтому ему простительно было не сразу заметить перемены в «Немейской львице». Студентка Оля вдруг засветилась изнутри, засияла, как капля росы поутру, даже, кажется, перестала касаться подошвами туфелек плиток коридоров – летала. Сначала Анатолий Петрович обрадовался, что пущенный слух подействовал, но проведя допрос с пристрастием всё той же Вали, узнал, что Ольга крутит амуры, да ещё с кем! С его собственным пациентом, с армейским «кирзачом», или теперь следует сказать – с «армейским ботинком»? С малой щепкой в костре войны! Да что она себе позволяет… шуры-муры на рабочем месте! Да он… да ей… где раки зимуют, мало не покажется, ну погоди, вертихвостка на четверть ставки!
Распалённый праведным гневом, надёжа и опора российской нейрохирургии понесся по коридору в направлении четырнадцатой палаты и, надо же, он тут сразу их и увидел. Парочка замерла, как будто в волшебном круге, погружённая в беседу и в сердца друг друга. Проходящие по коридору малозначащими тенями скользили мимо, а эти двое, взявшись за руки, высились живым и полнокровным воплощением Влюблённости, причём, кажется, не замечали этого, не замечали вообще никого, даже его, начальника отделения! Издав утробный рык на манер самого настоящего Немейского льва, Анатолий Петрович, не сдержавшись, уволок провинившуюся медсестричку Олю если не в пещеру, так «на ковёр» и, видит Бог, он желал бы совершенной иного воплощения этой идиомы…
-Что ты…вы себе позволяете? Как вы…ты могла?
Оля смотрела на него далёкими глазами, оставаясь где-то в ином измерении и иной действительности, не зажигаясь даже ответным гневом, Господи, как он хотел бы тут же схватить её в охапку и… поцеловать... задушить в объятьях, как Геракл своего Немейского льва… размахнувшись, дать пощёчину, сокрушить? Пожалуй, всё вместе.
- Простите, Анатолий Петрович, вы правы, я не должна была...
Ну вот, слава те! Она одумалась, наконец!
- Если хотите, завтра же подам заявление на увольнение.
Анатолий Петрович онемел – он ожидал всего, чего угодно, только не этого! Как теперь выпутываться из сложившегося положения? Нахмурившись он принялся лить воду, что – на первый раз - ладно, хорошо, что осознала и чтобы больше не повторялось, погорячились и будет… Но Оля, которая как будто только теперь поняла, что ей следует делать, песнь свою не прекращала и твердила о заявлении, о том, что не может теперь тут работать, что перейдёт ещё куда-нибудь, младший медперсонал везде нужен… Зацепившись за эту мысль, огорошенный начальник отделения опять принял отечески-высокомерный тон и подчеркнул, что – да, младший медперсонал нужен и здесь, что его по головке не погладят, если он начнёт разбазаривать кадры. В общем, столб плюющегося кипятком гейзера поднялся – и опал, скандал увял и осыпался лепестками-сожалениями, как отцветшая роза.
- Идите, Оля, и подумайте, хорошенько подумайте.
Так напутствовал Анатолий Петрович свою непутёвую пассию.
Она молча вышла, а он, обессиленный, рухнул в кресло и первый раз задумался – чего же он в действительности хочет от этой неподатливой девчонки? Как он сейчас с изумлением выяснил, его отношение к ней уже переросло стадию обычной охоты за добычей, пожалуй, это она, мерзавка, его заполевала (тут он саркастически фыркнул) говоря идиомами, почти содрала шкуру и накинула себе на плечи… Если теперь и вспоминать о мифах древней Греции, то скорее об Геракле и Омфале. Пожалуй, так получается вернее? А может быть, права Ольга, заводя речь об увольнении, ведь в действительности Анатолий Петрович никогда о разрыве с женой и не думал. Естественно и определённо – нет! Какая безумная дичь даже предположить подобное!

Оля хотела поговорить с Ивиным, но он был на процедурах в спортзале. А её смена окончилась. Скрепя сердце, она отложила важный разговор на потом, на тот самый «потом», который часто поворачивает уже твёрдо решённое вверх тормашками или отправляет через пень-колоду за семь верст киселя хлебать.
Ивин же качался в спортзале и тоже думал. Но мысли его в отличие от Олиных были тягучие и безрадостные. Она - что? Она ещё девчонка, жизнь её текла гладко, как… как в монастыре, нет, не в прямом, конечно, смысле, скорее всего были там и влюблённости, и друзья, но окружала Олю благополучная рутина «школа-вуз-работа». Она везла Олю как на перекладных, как вагон метро по кольцу. Никаких внештатных ситуаций, никаких серьёзных испытаний или бед, никакого серьёзного выбора, это точно. Да, она говорила ему об отце, который волонтёрит с первого дня СВО, но и тот, как Ива понял, бережёт своих девочек – ничего им особо не рассказывает, переживает сам в себе.
Так что же он, Ива, может подарить Оле взамен её распахнутого и искреннего чувства? Свою любовь, не менее восторженную и огромную? 
Это - да, это так и есть. С этом полный порядок и точка.
Но что же пойдёт в нагрузку?
Расставание, тревога и бессонные ночи – это раз.
Редкие свидания – это два.
А если вообще Иве не повезёт? Тогда что? Слёзы и вдовий наряд?
Это честно с его стороны?
Ведь она обещает ему только радость.
Только уверенность, что он нужен, что его ждут и молятся за него.
Только надежду на то, что когда-нибудь наступит мирная жизнь, и, как любят снимать операторы в кино, побегут они по лугу под грибным дождём, а радуга заиграет семицветием, и рядом с ними - Ива уже видел как воочию – непременно будет дочка или сын, а лучше оба сразу!
Увидел - но тут же оборвал себя. Вот же, молодец, солдатик, нашёл ты, о чем думать посреди войны! Соблазнительные картины такого достижимого семейного счастья искушали, но радужную оболочку сказки уже рвали в клочья взрывы, и в уши ввинчивался визг беспилотников – вот она, его реальность, ему не выскочить из неё. Реабилитация - и снова воевать, он сам так решил, сам выбрал два года назад.
Так имеет ли он право сначала подарить любимой надежду на великое счастье, а потом безжалостной рукой утопить её в чёрном отчаянии и страхе?
В великих сомнениях был Ива.

8. Егоза 
 Дом преображался, старые жильцы благородно и весьма выгодно уступали свои наследственные пенаты новым хозяевам жизни, немедленно принимавшимся тратить свои капиталы на одноимённый ремонт, поэтому только к ночи в подъезде, да и во всём доме смолкал грохот отбойного молотка и утихало жужжание и визг циркулярок. А всепроникающий запах букета всевозможных строительных материалов, видимо, обосновался здесь навечно. Нет, бригады среднеазиатских ремонтников мусор за собой выносили, даже подъезд выметали, но с недавних пор ходить по лестнице Оле было…некомфортно, особенно если смена в госпитале заканчивалась поздно. Вот и сегодня пришлось возвращаться по темноте, предварительно заскочив в ярко освещённый продовольственный. Запасшись «вкусняшками», Оля цокала каблучками по тротуарной плитке, которой устлана вся Москва. Стараясь не угодить тоненькой шпилькой в щель между плитками, она не обращала внимания на прохожих. Садовое кольцо плескало в очи бесконечные рекламы, текло огненной рекой, возрождая детское ожидание праздника, хотелось стать частью этой развесёлой толпы и тоже мчать туда, где распахнуты двери и распростёрты объятия, где нарядные гости и возбуждённый гул преддверия и предвкушения, где нет места сомнениям и печалям… Фата Моргана царила над пятничной Москвой, обещая незабываемые выходные и немыслимые развлечения… конечно, если ты платёжеспособен. Казалось нереальным, что где-то в другом городе тишину ночи прорезают отвратительные и пугающие вопли сирен, пущенные снаряды роняют сердце в желудок и рвут барабанные перепонки воздушными волнами, там пугающе шипят реактивные установки, плюясь залпами ракет, там падают обломки, и побледневший человек, прежде чем обмякнуть в нахлынувшей дурноте, в недоумении глядит на кровь, фонтаном хлещущую из раны там, где раньше была кисть его руки… Странные и путающие сокращения: ПВО и БПЛА, РО и КТО назойливо жужжащие в СМИ, пятничной Москве казались заслуживающими только пренебрежения и досадливой отмашки – да бросьте, где я, а где все эти ваши ужастики?

Оля спешила, ей хотелось столь немного: добраться до бабушкиного мягчайшего дивана и, сбросив туфельки, упасть на него, вытянув усталые ноги… Она свернула в тихий переулок, променяв сверкающий столичный «перпетум мобиле» на сумрак и прохладу переулочного захолустья. Здесь на небе даже были видны звёзды, только что заслонённые ночным сиянием столицы.
Мягкий мрак пролился Оле на плечи, придав всему какой-то старинный вид, но «Бегущая по переулку» того не замечала, по обычаю нынешних дней старательно выискивая что-то в телефоне. Родной двор…
Неожиданно грубые руки крепко ухватили припозднившуюся девушку, телефон упал на землю, а горло сдавило: Оля в отчаянии почувствовала, что крикнуть не выходит. Её потянули куда-то вбок, в темень, она сипела и отбивалась… Напавший злобно приговаривал на чужом языке – явно не русский…
 Но тут дверь Олиного подъезда широко распахнулась и в ярко освещённом проёме появились две женщины, они всплеснули руками при виде дикой сцены во дворе и разноголосицей завопили! Чёрная фигура мигом отпустила свою жертву, и тут же переулок опять был безлюден и мирно-спокоен, как будто ничего и не было. Подобрав телефон, Оля на ватных ногах доковыляла до подъезда. Её спасительницы были ей незнакомы, вероятно, кто-то из новых. Поблагодарив женщин и наскоро ответив на непреложный град вопросов, отказавшись от добросердечного сопровождения до квартиры, ошеломлённая до бесчувствия, Оля скоро взбежала по ступеням…

Дверь квартиры оказалась распахнутой настежь – в проёме монументально утвердилась её соседка, дама со странной фамилией Егоза и прозвищем Егоза-третья. Вероятно, вопли на улице пробудили её любопытство и вывели на лестничную клетку.
- Ольга, там кого-то прирезали, что ли?
- Нет, Екатерина Андреевна, ничего такого.
Егоза не двигалась с места, явно намереваясь всё выспросить, прежде, чем позволить Оле войти.
- Нет, а орали-то чего?
Тут она намётанным глазом заметила некоторый беспорядок в Олиной одежде, бледное до синевы лицо девушки – и милостиво отступила в сторону.
- На тебя напали, что ли? Ничего с тобой не сделали?
Ясно, что историю скрыть не удастся, поэтому Оля пошла по пути наименьшего сопротивления – минимум подробностей, только суть.
- Нет, не видела, кто напал, тут вышли новые жильцы и спугнули урода. Всё отлично, Екатерина Андреевна. Вы не волнуйтесь.
- Ольга, ты так спокойно говоришь, как не волноваться? Полон дом этих строителей, заволнуешься тут! Пойдём на кухню, у меня ужин готов…
Ясно, что за ужин придётся расплачиваться бесконечными разговорами о происшествии и о мигрантах-среднеазиатах – коньке пожилой матроны.
- Спасибо большое, Екатерина Андреевна, я устала, простите, пойду прилягу, извините.
С большой неохотой матрона отпустила восвояси героиню завтрашних дворово-сенсационных сообщений. Скоро измученная девушка уже свернулась под стареньким пледом и прикрыла глаза, пытаясь прогнать сумбур из головы, дрожа от запоздалого ужаса, захлестнувшего её грязной и липкой волной.
- Оленька, вот, тебе чайку и пирожок, пекла сегодня. Сюда поставлю, ну, отдыхай, отдыхай, деточка…
- И Егозе ничто человеческое временами не чуждо, - подумалось Оле, -
правда, минуты просветления наступают нечасто. Увы-увы. 

Так же, как и Олина семья, испокон веку клан Егоз владел тремя комнатами этой квартиры. Когда произошла та воздушная авария, разбившая жизнь Антонине Денисовне, Егоза-первая явилась владеть всего лишь одной комнатой по праву жены штурмана, погибшего вместе с Олиным прапрадедушкой. Антонина Денисовна не возражала, она тогда вообще ни на что внимания не обращала, чёрная от горя, жила за гранью понимания происходящего. Вот так и вышло, что энергичная Егоза-первая тихой сапой отхватила себе и двум сыновьям ещё одну комнату, затем и третью. Но на этом её аппетиты окоротили друзья Василия Станиславовича, погибшего Олиного прапрадедушки. Друзья цыкнули на распоясавшуюся Егозу и указали той её истинное место. Вот отсюда и пошла эта вялотекущая вендетта, переданная Егозой-первой своему старшему сыну Андрею, Егозе-второму, а уж тот не мог не вдохновить на квартирные подвиги свою единственную дочь Екатерину, «третью» ныне. Странные отношения двух квартирных кланов вполне вкладывались в многократно описанные в классической русской литературе рамки преданности-ненависти ключницы к её барыне. Как бы Егоза-первая не желала заполучить в своё владение все пять комнат, она относилась к «барыне» Антонине весьма подобострастно и предупредительно, помогая в бытовых затруднениях, одновременно самым пошлым образом перемывая с подругами «белые косточки». Сплетничать с соседками по балкону у Егозы-первой не выходило – все они были или такого же дворянского происхождения, как Олина прапрабабушка, или жёны больших начальников – им знаться с Егозой вовсе не к лицу, не так ли? Тогда Егоза отводила душу с их домработницами. К примеру, обсасывая детали похода на первомайскую демонстрацию Полины, единственной доченьки «барыни» Антонины. Сладко жмурясь, Егоза лила яд, доверительно сообщая внимавшей ей Фросе, что:
- Барынька наша, интеллигенция босоногая, дочке  кожаных туфель купить не может… Вот вчера пошла Полинка на демонстрацию в своих парусиновых, зубным порошком верх забелила, форсит! А тут дождь как из ведра, порошок смыло, а туфли на ногах прямо чёрные от воды стали! Полинка домой прибегает, вся мокрая, и ревёт, смотреть стыдно. Пофорсила…

В семидесятые годы прошлого века обе престарелые соседки по коммунальной квартире пускали жильцов, обе скоротали свой век вместе, да и умерли в один год, только Егоза-первая была на пятнадцать лет моложе Олиной прапрабабушки. Второе поколение хозяев этой квартиры оставались на тех же позициях… Третьему и четвёртому предстояло расстаться, так и не решив этот давнишний спор и уступив желанный приз – всю квартиру – пришлому «варягу».
Теперь, когда им предстояло разъехаться навсегда, Монтеки Тверского-Ямского внезапно воспылали любовью и приязнью к Капулетти, скорое расставание уничтожило все преграды и причины споров. Вот отчего был и чай, и родственное сочувствие Егозы-третьей. Поев, Оля немного воспрянула телом, но душу саднило и хотелось побежать и спрятать голову в добрых объятиях. Ей не терпелось позвонить Иве, но она боялась, что он выкинет какой-нибудь номер, например, очертя голову помчится к ней через ночь, наплевав на правила «госпитальных полков», а это для него чревато. Пугать маму? Это означает - часа три слушать излияния, как та перепугалась и зачем Оле эта дурацкая работа, и отчего дочь не поступила в театральный, была бы теперь на выездных гастролях подальше от этой Москвы, заполонённой ордами современных чингисханов… Ну как сегодняшней Оле выдержать мамину экспрессивную заботу? Вот почему, прикинув всё это, Оля решила никого рассказами и требованием утешения не беспокоить, что она, ребёнок? Сама справится.
Наутро Егоза-третья всё ещё оставалась доброй тётей, справилась, как бедняжка себя чувствует, даже принесла завтрак и, между делом, поинтересовалась, как Оля теперь будет возвращаться домой вечерами.
- А вдруг караулят именно тебя, а не первую попавшуюся случайную дурочку, которая бродит ночами в одиночку? Ты подумала, что тебе делать? Ну, к примеру, я могу тебя у дома встречать, когда ты дежуришь, но я скоро выезжаю отсюда, мои купили мне однокомнатную… А ты как? Твоя мать продала ваши комнаты или выжидает, пока её дочку не раздерут на части?
Вот в этом были все Егозы, вся их старинная вражда…
Оля не к месту вспомнила, как давным-давно Екатерина Андреевна украдкой насыпала соль в её суп и с невинным видом наблюдала, как изумлённая Оля плевалась от пересола, недоумевая, как это её угораздило посолить дважды. Улыбнувшись воспоминанию о столь детской шалости столь солидной тёти, Оля ответила, что не знает пока ничего, но мама разберётся.
Егоза-третья ушла на рынок, а Оля осталась подумать. Вот что ей делать? Хочешь - не хочешь, а звонить придётся. Но мама позвонила сама.
- Оля, солнышко, как дела? Ты дома? Никуда сегодня не уходишь? А я к тебе с отличными новостями – мы договорились! Комнаты продаём по моей цене! Сделку оформляем, тебе найду квартиру, я уже везде позвонила, мне посоветовали, в каком районе брать. Обе сделки пройдут одновременно, чтобы мы тебя перевезли и ещё успели продать мебель… Сегодня первые придут смотреть буфет.
Оля еле успевала за  галопом маминых смыслов, но последнее известие её добило.
- Ты продаёшь бабушкин буфет?
- А как ты себе представляла, чтобы мы его сохранили? Этот гроб не влезет ни в одну квартиру – только в дом, да и то, если найдётся любитель старины… Кажется, мне повезло таких найти, приедут к тебе, ты им всё покажи, цены я сообщила, не заморачивайся этим, ты у меня непрактичная, просто проследи, чтобы всё было «ок»! Ладно, целую, имена и телефоны для связи вышлю эсэмэской.
У Оли закружилась голова от маминой энергии, вот странности, ничего нового, всё сто раз оговорено, но подходит срок, наступает предел, за которым начнётся совершенно новая жизнь, и тебе становится так не по себе, так хочется задержаться на краю, умолять, чтобы всё оказалось по-прежнему, но жизнь стегает тебя кнутом неотвратимости – и ты с воплем шагаешь в пропасть перемен.
- Да что я так расстроилась? Просто будет легче всем: родителям, они отложат на старость, мне, я избавлюсь от приставучих Егоз. Правда, бабушкины вещи… Но кое-что я не отдам, не отдам и всё! Это моё! Альбомы и столовые приборы, этот столик и ковёр… и, конечно, чернильницу с лягушечкой.
Телефон зазвонил опять.
- Ольгушечка, я главного тебе не сказала – мы с папой хотим, чтобы ты бросила подработку – у тебя ординатура на носу, с продажи мы выделим тебе достаточно, чтобы ты только училась и не отвлекалась, и не благодари, мы так решили! Ну все, чмоки-чмоки!
И мама дала отбой, зная своё чадо и правильно предвкушая первый шквал возмущения и отрицания, прежде, чем справедливость восторжествует, и чадушко скажет за заботу спасибо. Но Оля задумчиво застыла: эти деньги - не ответ ли на все вопросы, не решение ли всех её проблем? Если честно, она устала от такой сумбурно-суматошной жизни! Какая роскошь спокойно поучиться, не выкраивая от ночных дежурств часы на зубрёжку! И Ивин… Сейчас каникулы, завтра она уволится и сделает по-своему! Как раз будет время разобраться.
В общем, всё складывается как нельзя лучше!

9.  Санаторий
Ночью пришёл Приказ.
- Калуга, не ворчать, есть Приказ - делаем!
-- Ты же сам меня учил, не палить по дрону, не обнаруживаться, чтобы ещё с десяток не налетело и не накидало… Ты говорил, автомат только на случай ДРГ и прорыва. Чего же теперь?
- Чего, чего… Отодвигаемся как можно дальше от «располаги» и сбиваем. Что сможем, то и наше. Отработаем все вместе, как ПВО.
Ива старательно внушал азы выживания не сильно-то обстрелянному подкреплению.
- Не пытайся в прицел дрон взять. Бери чуть выше и правее, как бы перед «птичкой». Пуля летит дугой, точно прицелишься, промажешь, дрон, он мчит быстро. А если чуть вперёд и выше возьмёшь, то можно если и не сбить, то планер повредить, посечь крылья или ещё как его покоцать. Он, может, и не грохнется, но с курса собьётся, цель потеряет или вообще не долетит. Всё, расходимся, кучно не стоим. Помните, опережение на несколько корпусов.
Разошлись и окопались. Всё.

И они полетели!
Так вот почему почти трое суток позиции равняли с землёй, пытались избавиться от русских заслонов на пути БПЛА.
Ива подумал, что, пожалуй, за все три года такого не видел: «птички» тарахтели через их позицию десятками, вроде бы даже и не обращая внимания на автоматную стрельбу их заслона. Кому-то уже повезло сбить, дрон взорвался в воздухе, на землю с широким разбросом полетели части. Следом уже свистел другой… и ещё… Где-то сбоку подключились следующие кордоны. Ива не к месту вспомнил потрясший его в детстве диалог хвастливого царя Ксеркса и хладнокровно-лаконичного спартанца Леонида, закрывшего перед персом Фермопильское ущелье.
- Наши стрелы затмят свет солнца!
- Тогда мы будем сражаться во тьме.
Да, сегодня вражеские «стрелы» тучей покрывают небо, похоже, всё НАТО работает на ВСУ, клепают бесконечную беспилотную армаду.
- А нам, - думается Иве, - как в древности Леониду и его трёмстам спартанцам остаётся только одно – заградить им путь.
- Опять, в который бессчётный раз жадные народы двинулись на Русь, - так печально молвил отец, когда Ива после санатория навещал стариков. – Но помни слова Суворова: «Тщетно двинется на Россию вся Европа: она найдёт там Фермопилы, Леонида и свой гроб».
Хорошо бы так, отец, но воюем уже пятый год, а напор врага не только не ослабевает, а ещё и увеличивается. Вот эта бесконечная стая, что проносится над его заслоном, куда летит она? В какую цель будет бить? По российским АЗС, или по нефтеперерабатывающим комплексам, по атомным станциям, или по русским гражданским автобусам с детьми, едущим в летние лагеря?
С нечисти всё станется, так что, целься точнее, Ива!
Иве кажется, что горох выстрелов сыплется из всех уголков вселенной, если не его ребята подранят «птиц», так это будет следующий кордон или следующий, но до цели долетят немногие, а уж там – помогай Бог. В перерывах между очередями Ива отрывисто шепчет слова молитвы.

А если их путь на Москву, к Оле?
Бей, Ива!
Бог Хранит.

Оля… Вот странная штука память, не нужно и секунды, чтобы всё пережить заново, просто какой-то портал открывается в тебе, и ты оказываешься не здесь и не сейчас.

… Ива сидит на застеленной кровати в номере старенького корпуса большого санатория в Подмосковье. Жаль, конечно, что не плещется рядом тёплое море, не скрипит горячая галька под ступнёй, не орут заполошные чайки, но большой бассейн, физеокабинеты и нарядная столовая здесь весьма и весьма на уровне, к тому же – есть большой парк и тренажёрка. Отдыхай, солдатик, лови момент! Ива сидит и старается из всех сил забыть прощание в госпитале, когда он, запинаясь, спросил:
- Можно, буду звонить?
И услышал в ответ сдержанное:
- А зачем?
В его последнюю неделю в госпитале они почти не виделись, хотя, может быть, более никогда… Но Оля была вся в бесконечных хлопотах, раз она уронила на бегу, что мать продала квартиру, а она присматривает за продажей какого-то буфета. Иве было горько, что буфет этот перевесил по значимости их расставание, но утешался: так будет лучше, он же сам решил не портить Оле жизнь собственной неясной будущностью, и зачем будущему блестящему врачу патологоанатому простой вояка? Ладно бы, был он офицером, а то просто сержант… Единственно только за что корил себя Ива, не смог он найти правильных и ясных доводов, неопровержимо доказывающих, что они не пара и он только на то и способен, как испортить её блестящую медицинскую карьеру. Втайне Ива надеялся, что Оля не сразу сдастся на его убеждения, и потом, в полку, ему отрадно будет вспоминать, как она не хотела его оставлять, плакала, но, в конце концов нехотя сдалась под напором его аргументов! В действительности же Оля молча Иву выслушала, потемнела в лице и, извинившись, резво убежала продавать этот треклятый буфет. С тех пор виделись они редко, а перезванивались и того реже. Ива оформлялся в санаторий, а Оля… произнесла своё сакраментальное «а зачем». Так что же ты, солдатик, ты ведь сам так решил, сам, своей волей разорвал горячую нить, которая шла из твоего сердца в сердечко Оли. Ты же прав! Так отчего теперь августовское синее небо кажется тебе с овчинку?
Вошёл Седой, сосед по комнате, и завёл восторженную речь о местных красотах и красотках.
- Тут такие кадры отдыхают, закачаешься! И танцы есть, вот уж повезло, так повезло! Оторвусь по полной, гуляй, равнина!
- Смотри, чтобы тебе кое-чего не оторвали, - досадливо схохмил Ива.
Но Седой, весь в эйфории, кажется, не расслышал и позвал на обед. Кормили тут вполне себе прилично, только маловато для растущего дитяти тридцати лет, придётся запасаться прокормом в местном сельпо. Потом Ива лежал на кровати, без мыслей, без сна, безрадостно тикали часы в коридоре, на улице кто-то весело разговаривал, потом послышался женский смех.
- Наверное, Седой старается, пусть, что ему? Это же не он оторвал от себя самое дорогое, что есть в жизни, порвал душу напополам…
Утро было в хлопотах и беготне по врачам и кабинетам, но вечер просто придавил сумраком и безнадёгой. Ива даже хотел набрать заветный номер, но…вспомнилось: «А зачем?» и он не стал. На третий день Ива просто заболел от тоски, поэтому решил выписаться и уехать бедовать к родителям. Всё равно, здесь одно мучение. Он поднялся с пролёжанной за три дня койки и пошёл к административному зданию, разузнать, можно ли.

В аллее ему показалось, что он бредит: впереди в тонкой девичьей фигурке ему почудилась Оля! Непроизвольно, он ускорил шаг… Её тёмные и душистые волосы, тяжёлым узлом лежащие на хрупкой длинной шее, её стремительные движения…
- Оля, - тихо позвал он. И тут же решил, что точно сошёл с ума, потому, что девушка обернулась – и это была она.
- О, Ивин! Ты тоже здесь отдыхаешь, - вежливо-равнодушно, не сбавляя темпа, произнесла она через плечо, - Вообще, как здесь?
- Ты здесь…? Я имею в виду, ты что здесь делаешь? Нет, не то. Ты ко мне приехала, да?
- Ивин, расслабься, так вышло случайно, родители подарили мне путёвку. Ты здесь вовсе не при делах, дыши спокойно.
И она прибавила шагу, оставив его, поражённого услышанным в самое сердце.
На ужине Ивин вывернул шею, стараясь рассмотреть, где столик Оли. Он так старался, что Седой, с ленивым интересом наблюдавший за его выкрутасами, заботливо заметил, что так можно и миозит заработать.
- Ты новенькую выглядываешь? Не ту?
Он дёрнул подбородком, как бы указывая, а там и была Оля.
- Ничего себе, занятный кадр пропадает. Заняться, что ли?
Ива чуть не убил этого пошляка на месте, но Седой был далеко не дурак и только поддразнивал, изогнув губы в ироничной усмешке – ага, спящий проснулся наконец!
- Заметь, она на тебя ноль вниманья, видимо, не ты герой её романа, а кто же этот герой, ну-ка посмотрим…
Но Оля ни с кем не флиртовала, весело болтала с соседками по столу, потом они ушли в кинозал. Ива тоже поспешил туда, но свет уже потушили, и он сел на первое свободное место.
Дальше следовали двое суток чистого мучения, когда Оля Иву не замечала в упор, на его смс обращения не отвечала, убегала от него и вообще, всем своим видом как бы говорила:
- Я тебя не знаю и знать не хочу.
Седой вовсю веселился над Ивиными страданиями, а сам ходил на свидания «до зари» с одной «пр-р-релестной донной», поэтому одинокие вечера для Ивы были особенно выматывающими. Измучившись вконец, Ива написал Оле сообщение, безнадёжно назначив ей встречу на скамейке в парке.
Самое неожиданное было то, что Оля… пришла!
Безусловно, она, как это у слабого пола водится, опоздала, заставив Иву сгрызть ногти примерно до локтя, но через полчаса, когда он в горьком отчаянии уже поднялся со скамейки, чтобы пойти и утопиться в бассейне, Оля вдруг материализовалась на повороте дорожки и неспешно подплыла к Иве.
- Да, что случилось? Что за срочный вызов медсестры? Кому-то плохо?
- Мне, мне плохо! Оля, я так больше не могу! Что ты со мной делаешь, зачем ты приехала сюда? Изводить меня? Наказывать? Я же люблю тебя и не могу видеть, как ты меня игнорируешь…
Тут он осёкся и понял, что она нежно ему улыбается, так сладко, так радостно, как мать улыбается своему непутёвому малышу, который произнёс первые в жизни слова… До него дошёл весь тайный смысл происходящего и он задохнулся восторгом.
- Так ты это всё нарочно? Нарочно всё это время меня не видела и изводила? Чтобы я… чтобы понял и…
- И не нёс ерунды, да. Зачем ты страшишься просто быть? Разве ты не любишь меня?
- Оля, я… больше жизни, Оля … так сильно!
- Так зачем же бежать от этого? У нас есть время, пусть немного, но оно наше, Ивин! Хочешь, расскажу тебе о любви?
И она поведала ему об Антонине Денисовне и Василии Станиславовиче, показала привезённую с собой старую истрёпанную тетрадку, в которой выцветшими синими чернилами была записана потрясающая история о радости и оглушающем горе, об одиночестве и верности. О том, что сохраняется в генах и передаётся через поколения, а сейчас и им, Оле и Ивину. Будь счастлив теперь, если тебе ниспослано, а уж что потом - не в нашей власти.

Дальнейшее утонуло в радостном сиянии этих счастливых дней вместе. Как-то раз, сидя всё на той же скамейке в светлой липовой аллее, они заговорили о детстве.
- Можешь одним словом сказать самое важное, что было?
- Океан… я видел его так давно, но он будто со мной, знаешь, такой огромный, могучий, вечный. Первое, что помню, это стальная гладь до самого горизонта, холодно, а я такой маленький, в толстом пальтишке, и чайки нагло и резко орут, а тут мама говорит: «Смотри!» Я смотрю, а вода вспучивается, и из неё чёрный корпус вверх лезет – это папа возвращается. Так и запомнил на всю жизнь!
- А моё слово - Театр. Самое яркое…?  Сижу за кулисой, бедная героиня на сцене так жалостно умоляет других, плачет, а артисты на сцене к залу спиной жмутся, гримасничают, видно, что хохочут – оказалось, она слова люто перепутала! Такое выдала, хоть стой, хоть падай!
- А ещё - Храм, отец меня водил с собой на службу. Я стою, не шевелюсь, а внутри мурашки поднимаются, выше, выше, прямо весь в мурашках… Еле дотягиваю до конца службы.
- А ты с другими мальчишками играл?
- А то! После службы – ноги в руки – и айда! Только меня и видели! Я вообще хулиган был, на меня часто жаловались. Набедокурю чего-нибудь, а мне родители – иди сюда, голубчик, пожалуй, книжку читать! Знаешь, сколько я их так прочёл? Кучу! Потом понравилось. Честно скажу, если бы не читал, теперь бы тяжелее было, а так иду, а в голове строка бьётся, даже легче становится. Но, главное – иное. На войне все прозревают и идут к Богу.
Ива послал мяч, но Оля подачу не приняла, говорить о серьёзном ей показалось не ко времени. Поэтому она щебетала о своём.
- А мы с папой тоже в походы ходили, палатку ставили, костёр жгли. Одноклассников брали. Папа очень любит картошку печь и меня научил, как правильно, чтобы она не горелая была. Ты умеешь?
- Не горелая? Так она же в костре, всегда с одного боку до углей обгорает? Мы пекли на выходе не раз, горелая была!
- Это если без ведра. А мы жестяное ведёрко с собой брали и в нём пекли. Сначала картошку закладывают, потом затыкают много травы свежей, понимаешь? – и переворачивают кверху дном, травой на угли и углями же засыпают. Так, конечно, дольше печётся, но как вкусно! Картошка пройдётся травяным запахом, а сама чистая и рассыпчатая. Хочешь, в роще попробуем запечь?

Карие Олины очи искрились лукавством и озорством, порывисто Ива обнял ей.
- Тогда нам с тобой одно место припекут за костёр!
- Э-ээ! А говорил – хулиган…
- Так это раньше было. А теперь кто у нас маленькая хулиганка?

А в другой раз Оля осторожно заговорила о недавнем, ещё трепещущем и больном. Так начался тот разговор, которого Ива страшился.
- Тебя мобилизовали или…? Как ты оказался там?

Ива  старательно подбирал слова. Хоть бы она поняла, хоть бы!
- Понимаешь, ещё когда в Бауманке учился, всё думал, моё ли это? У нас в семье все были военные: и прадед, и дед мой по отцу, и отец, пока он не принял решение стать священником. Он хотел, чтобы и я тоже по его следам, но каждый идёт своим путём, куда Бог ведёт. Правда, отец считает, я блуждаю вокруг, да около, а нужно просто обратиться к Богу напрямую, вот так: «Отче наш…». Дед мой, ты бы его видела, вся грудь в орденах, участник всех «конфликтов», как тогда называлось, все точки горячие прошёл. Он много рассказывал всякого, чего и не следовало бы, может… Я в школе математику любил, сам подготовился и сразу поступил. Учиться учился, но чем дальше, тем как-то скучнее становилось. Отец не хотел, чтобы я в «военку» пошёл, вот и вышел Бауманский. Сейчас думаю, не надо было уступать, был бы офицером, может, командовал бы штурмовой ротой… Бы да кабы!
Но Оля твёрдо вознамерилась выпытать всё до капельки.
- А работал ты где, ну, до того? В Москве?

Ива глубоко вздохнул и очертя голову ринулся в нелёгкие признания.
- Ага. Я на последнем курсе, знаешь, это… ну, мы с Ленкой…
- Тэ-эк… Договаривай… Что вы с Ленкой? Поженились, что ли? Так вот оно как…
- Оль, ты не злись, это же когда было, да и было-то несерьёзно, по крайней мере с её стороны. Она думала, я в науке карьеру сделаю, ведь меня при кафедре уговаривали оставаться. Сколько скандалов она мне закатила, я как чумной ходил. Но, нет, не остался, мне иного хотелось, а она поняла, что никакими криками меня не переломить. Ладно, пережили, она даже ругаться вроде как прекратила…
Ива сидел, сгорбившись, широко расставив ноги, казалось, всё это он рассказывает своим большим рукам, тесно сжатым в замок, так, что костяшки пальцев побелели. Голос его звучал глухо и тускло.
- Я тогда в одной большой компании устроился, всё, как обещали, главное, перспектива роста и не сидеть на одном  месте. Начал часто ездить по командировкам, интересно было, мы медицинское оборудование поставляли по всей России и по ближнему зарубежью. Ну ладно, тут подкатил новогодний корпоратив, все - семьями, я тоже. Шикарно так погуляли, Ленка отжигала так, что я в неё заново влюбился, дурак… Думал, успокоилась, все пойдёт по-новому. Оно и пошло, да не у нас. Ну ладно, раз возвращаюсь – а дома тишина… И записка на столе, что она от меня к моему боссу ушла. К начальнику отдела. Я на него не в обиде, он нормальный мужик, не его вина, что она его так окрутила… Конечно, мне тяжело было, но я справился. Скоро его перебросили на начальника филиала, и они уехали. В общем, как-то устроилось. Сначала я переживал, очень… потом отболело, много работал, ездил, а потом СВО. И я ушёл, не мог иначе, никак не мог. Заходил сперва как штурмовик, учебка мотострелковая и «вагнеров», штурмовой, в общем.
Видно было, что Ива завёлся, что это горечь и потери говорят за него.

- Повидал, да. Знаешь, как приходит пополнение, как ребята не доживают, как и смерти считать бросаешь? Как нечисть над головой летает и не может тебя найти?
Он неожиданно утих.
- Вот тебе моя история, всё по чесноку… Что скажешь, Оля, а? Нужен я тебе такой?
Ожидая реакции, он всё пялился вниз, разглядывал трещины в асфальте, боясь поднять голову и прочесть в любимом лице холод отчуждения. Когда же, обеспокоенный долгим молчанием, всё же взглянул на неё, то увидел в её глазах только глубокое сострадание и нежное прощение. Лёгкость обуяла Иву до такой степени, что подпрыгни - воспарил бы солдатик, как воздушный шарик. Расскажи ему кто, не поверил бы, что обстрелянный и тёртый калач способен на такие эмоции. Это всё равно, что…всё равно, как если бы на его потрёпанном «калаше», прошедшим с ним, как говорится и Крым, и Рым, выросли бы незабудки!
Ну конечно, - думала Оля, - он же не вчера родился, у каждого есть своя история, а у него, воевавшего, раненого и скоро возвращающегося назад в полк столько наболело!
- А тебе там страшно? – не могла не спросить она полушёпотом, признавая что есть темы, где по пословице и ангелу боязно ступить, чтобы не потревожить, не задеть…
- Честно? Страшно, но это преступление, бояться - преступление. Поэтому все зажимают себя в кулак, как это, скручивают в бараний рог, да? И ещё, знаешь, под артобстрелом легко научится молиться. Знаешь, как у меня было? Я бежал в каком-то немыслимом кураже, упивался боем, но тут они на нас наскочили, я упал за бетонный блок, а пули свистят, вонзаются в бетон, летят мелкие осколки, и тут вдруг я осознал, что меня сей момент могут убить, что меня больше никогда не будет! Понимаешь – никогда! И охватил меня такой дикий ужас, прямо чёрная паника, дышать не мог. Тогда я через силу зашептал, прямо выдавливал слова: «Отче наш…», и вдруг у сердца потеплело, я как ожил, прочувствовал каждое слово неистовое слово своей мольбы, прямо кожей ощутил - Отец со мной! Понимаешь? В результате мы отбились, а я… Я понял. Вот так оно бывает на войне. Спроси, каждый скажет. Понимаешь? Ива несколько раз повторял «Понимаешь?», думая так разделить с ней, дать ей почувствовать и посмотреть его глазами…

Оля смотрела на него, округлив рот буквой «О». Иве вдруг стало весело и радостно глядеть на неё. В сей вечерний час Война спряталась, отступила за горизонт их мыслей, показалась даже Иве нереально далёкой. Но в глубине души он знал - эта нечисть так просто не отпускает, она притаилась, выжидая, чтобы схватиться, разом навалившись на усталые плечи солдатика и ломать, ломать, пока не выдохнется один из них. Дай Бог, что первой сдалась она, Война.
Теперь Ива рассказывал Оле всё без утайки. О сражениях, в которых побывал, о танковой «пятьдесят девятке», об участке Невское -Терны, где его и ранило. Оля слушала, прижавшись к нему, стараясь принять на себя его боль, а Ива думал, что же хорошего совершил он в своей нескладной жизни, что Бог вознаградил его Олей? И на них спускалась та приятная истома конца лета, когда воздух звенит довольством и покоем, когда стрекочут кузнечики, а вокруг астр вьются бесчисленные пчёлы, и похожие на ос мухи, когда прозрачно-синее небо улыбается последними жаркими лучами, а маленькие облачка курчавятся, как на картинке в детской книжке.
Август принял влюблённых в свои объятия, и как прежде в госпитале, заколдованный круг защищал их от неизбежной и неистребимой пошлости, от сплетен и пересуд, от больших и малых бед, что только и ждут, чтобы сбиться в банду и напасть из-за угла.
Они незаметно уехали в Москву и провели выходные в Олиной комнате, откуда ещё не вынесли тот самый буфет, который Ива заочно так ненавидел и ревновал. Буфет оказался, что надо: весь в архитектурных излишествах и резной. Он импозантной тучей стоял у стены и благосклонно наблюдал, как Ива и Оля любили друг друга. Любили страстно, нежно, никого и ничего не боясь. Оле казалось, что мир затаил дыхание, а вращение Земли остановилось, когда слепящий шар разорвался и блаженство затопило их, подарив бессмертие.
- Оля, Оля, ты… Я…
- Нет, нет, теперь и навсегда – только мы! Мы вместе, мы вдвоём!
Им казалось, будущего не существует, а есть только они, их любовь и счастье, что каждый дарит другому.
Дни шли за днями, и однажды приняли обратный отсчёт – приближался конец санаторного лечения. Нехотя, из-за синих вершин дальнего леса на манер Вия из гоголевских страшилок во весь свой исполинский рост поднялся вопрос – так что же дальше? А из него, как стрелы многочисленных луков тёмного воинства, летели и вонзались в сердце следующие, требующие непременного и немедленного ответа.
Как совместить эту неожиданную, неуместную и, скорее всего несвоевременную с точки зрения расчётливого и  практичного современного человека любовь и Олины профессиональные планы?
Как Иве уважить родителей, не обидев при этом Олю? Они так ждут, так переживают. В его приезд они справедливо хотят владеть сыном безраздельно и безусловно обидятся, им придётся делить его с незнакомой девушкой.
Поехать ему одному? Но как им можно теперь расстаться? Никак невозможно.
А Олины родители? Времени на то, чтобы потом поехать и познакомиться у Ивы уже не оставалось.
Отложить знакомства с родителями до следующего раза, до того момента, когда Ива прибудет в ветеранский или иной отпуск, можно ли?
Скоро ли дадут другой отпуск, или уведут его военные дороги туда, не знаю куда?
Все эти вопросы имели под собой единое – как им пожениться, потому, что это не обсуждалось, потому, что это была аксиома.
Они сходили в ЗАГС и узнали, что всё можно оформить за один день. Но как быть со свадьбой, с тем широким и разгульным торжеством, с венчанием, застольем, гостями и подарками, с тем, чего, конечно, пожелают родители? Этого никак не успеть.
Так что же делать?

10. Олеся
Девочка была крохотная, настоящая Дюймовочка, про таких говорят, от горшка два вершка, от шока и ужаса она обмякла и казалась полуживой. Глазки её глядели мимо, ручки безвольно повисли. Поэтому, когда злая тётя громко велела ей раздеваться и даже нетерпеливо сдёрнула с неё кофточку, Олеся и не думала шевельнуться, не издала ни звука, тогда тётка, тормоша ребёнка, как тряпичную куклу, сама содрала с неё одежду до трусиков, отбросила в общую кучу и хотела ткнуть в Олесю шприцом. Но тут раздался дикий визг, рядом началась страшная возня, какая-то большая девочка истошно кричала, вырываясь из рук здоровенного дядьки в военной форме, поэтому на миг внимание всех в ярко освещённой палатке, где нестерпимо воняло больницей, переключилось на неё. Злая тётка кинулась туда, срывая на бегу колпачок с иглы шприца, вот тогда Олеся, как была, в одних трусиках, быстро-быстро соскользнула на пол и кинулась за полог… Сумерки сгущались, На территории бывшей больницы гуляли чёрные тени от шевелящихся под ветром старых тополей. Куда теперь? Прятаться! Вот это она умела, в «пряталках» ни Славик, ни большие девочки на улице никогда не могли с ней сравняться. Сколько раз бывало, что её ищут, вроде везде заглянули, как вдруг она выскакивает, как чёртик из коробочки…
- Туки-туки, это я, Олеся!

Бесшумно ступая босыми ножками она завернула за ещё сохранившие засохшую листву высокие и кудрявые кусты снежноягодника,  длинными рядами окаймлявшие старую асфальтовую дорожку, растворилась под ними и незаметной тенью быстро понеслась к воротам. Туки-туки… Но там стояло много военных дядей с автоматами. Как же ей выйти отсюда и побежать к бабушке? Приближавшийся издалека рёв моторов заглох, раздались требовательные гудки, военные дяди дружно кинулись распахивать решётчатые половинки старых облупившихся ворот. Олеся затаила дыхание, совершенно не ощущая голеньким тельцем ни холодного осеннего ветра, ни даже страха. Её подгоняло одно желание - уйти, убежать из этого невозможного места, где страшные и грубые дядьки и тётки что-то делали с другими детьми. Она ведь слышала, как жалобно и беспомощно заплакал Славик, как он захлебнулся и замолк, тогда у неё, Олеси, отчего-то ещё плохо видели глазки, и она не могла шевельнуться, но от визга Славика вся вдруг как проснулась, что-то подсказало ей, что нельзя этого показывать, а вести себя надо тихо и послушно, чтобы никто не заподозрил, что Олеся хочет убежать. А потом, когда началась суета, чутьё загнанного зверёныша подсказало, что на неё не глядят, что - можно. И она убежала, только пока недалеко.  Олеся ничего нарочно не придумывала, просто как будто кто-то настойчиво шептал ей, что делать.
А в распахнутые створки уже вползали огромные зелёные грузовики, один, другой…
Фары их ослепили людей у ворот - всех, только не Олесю, она рванула вперёд и, сливаясь с тенями, бесшумно просочилась между бортом машины и створкой, молнией свернула направо и побежала дальше, дальше, прячась в чёрной тени высокого кирпичного забора во дворы.
Вот тут и рвануло в первый раз. Потом – второй и третий…
Олесю оглушило и она больше ничего не помнила.

- Девочка, ты меня слышишь?
Над Олесей склонилась незнакомая старенькая тётя с испуганными, но добрыми глазами. Олеся хотела сказать, что слышит, но не смогла, странно, она забыла, как это делается. Тогда она застонала, а эта тётя обрадованно вскрикнула:
- Живая, Таточка, она живая!
Прибежала другая тётя, похожая на первую, они обе захлопотали, пытаясь уложить её поудобнее и напоить тёплой водой с ложечки, приговаривая:
- Ну вот, теперь всё хорошо, маленькая, не бойся…
А Олеся больше не боялась, ей было тепло под одеялом и она опять заснула.
Когда она вынырнула из забытья, та же тётенька принялась спрашивать всякие вопросы про маму, но Олеся молчала и только таращила огромные, на пол лица, глаза.
- Марьяночка, её контузило, язык отнялся. Вот что теперь делать? А если по квартирам искать пойдут, страшно как…
- Там всю территорию разбило, гремело-то как? Не до ребёнка им теперь, видела, как машины улепётывали? Знаешь, даже хорошо, что она молчит, никто не узнает, что мы её подобрали. Спросят – скажем, Сонина дочка – ребёнок и ребёнок, кто теперь разберёт? Только волосы постричь ей надо, у той сроду косичек не было.
- Искать её родных надо…
- Ты что, в уме? А если их всю семью забрали? А если их соседи настучат и будет, как с первой квартирой? Нет уж, молчок! Унесли ребёнка с улицы, и хватит геройствовать.

Сейчас Олеся с трудом, но понимает, что это тётя Тата и тётя Марьяна и что их надо слушаться. Быть послушной Олесе легко, ей всё время хочется спать, а кушать не хочется. Девочке приятно и спокойно разглядывать белый потолок или следить глазами за симпатичной и дружелюбной собачкой. Собачка такая мохнатенькая и очень хочет поиграть с Олесей, всё время приносит резиновый мячик, подпихивает его девочке прямо к руке и радуется, если Олеся, слабо замахнувшись, кидает его. Тогда Шпулька, так зовут собачку, кидается со всех своих коротеньких ножек за мячом, потешно со всех сторон наскакивает на него, заполошно лая, и, наконец, победив и ухватив добычу, триумфально возвращается к девочке, чтобы опять уложить мяч рядом с ней на диван и ждущими глазами неотступно следить, будет ли продолжение весёлой игры?  Только сил у Олеси мало, кинув несколько раз, она устаёт и опять проваливается в сон.

- Марьяночка, ты погляди, у неё высокая температура!
- Тата, не психуй, все дети болеют, а наша голенькой по улице бегала, просквозило, небось. Да ещё контузило её. Ничего, принеси с кухни парацетамолу.
Олесе тяжело, ей чудится, что это Шпулька залезла на неё и слоновьей тяжестью давит, душит. Девочка пыталась спихнуть собаку, но вдруг оказалось, что это вовсе не собака, это рухнула кирпичная стена… Добрые руки приподнимают Олесю и в рот течёт сладкая вода, становится легче…

Потом забрезжило серенькое утро и Олесе захотелось встать. Она резко села на смятых простынях и сбросила с дивана ножки.
- Марьяночка, смотри, девочке лучше! Милая, ты в туалет? Пойдём…

Олеся не возражала, когда тётя Тата причитая, состригла её косички, какая разница? Потихоньку наладилась рутина: тётеньки по очереди гуляют со Шпулькой во дворе, иногда отваживаются сходить за едой, готовят обед, старательно пичкают Олесю, потому, что девочка кажется им через чур худенькой, кожа да косточки, позволяют играть со Шпулькой, если играется или спать, если спится, но из квартиры не выпускают. Олеся живёт как во сне, без мыслей, без воспоминаний. Даже постоянная канонада и россыпь автоматных очередей за окном, заставляющие тётушек непроизвольно ахать, проходят мимо её сознания. А те хватают её и Шпульку, бегут в ванную, пережидать обстрелы, но и это безвольной Олесе кажется неважным.

Однажды ночью пошёл снег и выбелил всё вокруг: неопрятные пирамидальные тополя, улицу, тротуар и крыши маленьких домов, что стоят напротив. Олеся прижимается лобиком к стеклу окна, бездумно разглядывая сквозь порошу нарядную зимнюю картинку за стеклом. В квартире зябко, Шпулька приходит спать к Олесе на диван и согревает собой.

В этом старом двухэтажном доме сохранилось печное отопление, поэтому, когда тётеньки принесли ведёрко угля, в комнате стало терпимо. 

Олеся выглядит маленькой, но на самом деле она была уже взрослая, как раньше говорила её бабушка. Бабушку Олеся теперь часто видит во сне и тогда просыпается в слезах, забыв утром этот сон, но не горе. Олеся не помнит, что должна бы в ту осень пойти в первый класс, только школы не случилось, а бабушка сама учила внучку читать и считать, даже писать печатными буквами. Наяву Олеся ничего не помнит.

Бог его знает, сколько прошло времени, но однажды Олеся глянула в окно и с удивлением заметила, что на знакомой улице снег куда-то делся, а в стекло занудно стучит чёрный мелкий дождь… Олеся с новым удивлением огляделась: комната была и знакома ей, и незнакома, будто она всё увидела впервые. Печка в углу, продавленный большой диван, на котором свернувшись, лежала Шпулька, полированный коричневый стол с хрустальной вазой посерёдке, вокруг четыре стула с сиденьями, покрытыми тоненькими подушечками, швейная машинка под чехлом, полированный сервант с посудой и над диваном, частично закрывая ему спинку, приколочен был большой красный ковёр. На стенах, оклеенных розовыми обоями в крупные коричневые узоры, вразброс висели иконки и пожелтелые фотографии каких-то людей, а с растрескавшегося от постоянных воздушных взрывов потолка кривовато свисала люстра с пятью стеклянными рожками. И тут впервые за всё это время Олеся зашлась тоской, ком подступил к горлу, затошнило, желудок сжало холодной рукой, и возникла чёткая мысль, что она не дома, тут ей до слёз захотелось побежать к бабушке и маме, которая, наверняка уже вернулась из той ужасно длинной командировки, о которой бабушка говорила Олесе, странно отведя глаза и подавив горестный вздох.
- Славик!
Олесю как током прошибло, как тогда, дома, когда она тронула поломанную настольную лампу.
Славик!
И тут шлюзы памяти наконец прорвало и кошмар воспоминаний затопил Олесю. Она заново видела себя в тёмном подполе, когда над головой гремели и пугали тяжёлые шаги, когда со стуком падали стулья, когда мрак подполья вдруг прорезал дневной свет из поднятого люка и раздались грубые команды и выстрелы, а на Олесины руки потекло что-то тёплое… кровь! Не в силах сдержать наползающий ужас, девочка тоненько завопила.
На крик из соседней комнаты выбежала испуганная тётя Марьяна, подскочила к Олесе и встревоженно вглядываясь той в лицо, воскликнула:
- Ты что, деточка? Что с тобой?
А Олеся, с перекошенным лицом, с рыданиями, ринулась ко входной двери и принялась биться об неё, как о стекло напрасно бьётся бабочка, измочаливая свои крылышки и сбивая разноцветные чешуйки. Надо распахнуть дверь и немедленно бежать домой к бабушке и маме, рассказать им, как страшно и прощально кричал в той палатке Славик, как она, Олеся, хотела помочь, но ничего не могла сделать, потому, что там, в той палатке с детками делали что-то ужасное, о чём и подумать нельзя…!
Ласковые тёплые руки еле оторвали её от входной двери и прижали к старому фартуку , пропахшему борщом…
-Ну, ну, деточка, тише, тише, услышат, нельзя кричать, понимаешь?
Олеся потихоньку приходила в себя – кричать нельзя, услышат и придут те злые дядьки и тётьки, те, что… убивали Славика. Славика больше нет, Олеся точно это знала, и ей хотелось завыть от этого кошмара.
- Марьяночка, девочка всё вспомнила!
И, обращаясь к Олесе, мягко спросила:
- Ты теперь скажешь, как тебя зовут?
И Олеся сказала.
Речь полилась свободно, но беспорядочно, со всхлипами и вскриками. Однако, тётушки всё поняли: безумные слухи ходили, пугая и примораживая ужасом. Вот почему, увидев осенней ночью на улице почти голенькую девочку по всей видимости контуженную и лежащую без сознания, сёстры, которые вышли на вечернюю прогулку со Шпулькой, поспешили побыстрее унести несчастного ребёнка к себе, от греха подальше. Хорошо, что к ним всегда до войны наезжали племянники, посему в квартире с той поры имелась стопочка детских вещичек. Найдёныша они одели, лечили, как смогли, но искать её родных откровенно побоялись. И вот теперь, когда к девочке явно вернулась и память, и речь, можно бы пораспрашивать, где она живёт и вернуть девочку домой, но…
- Ты – Олеся, да? Так скажи же, где твоя мама?

В тот день тётя Тата, превозмогая робость и откинув опасения, пошла по адресу, но увидела только, что дом раскрыт настежь и разграблен дочиста. Переломив себя, тётя Тата расспросила оставшихся соседей и узнала, что как только всех её родных забрали и увезли, то бабка Серафима стала совсем плоха и однажды сама пропала, кажись, ушла из дома, а куда - да кто же её разберёт? Видать, совсем спятила.
- При счастье все дружатся с нами,
При горе нету тех друзей, - прозвучал в голове тёти Таты давно забытый старинный романс. Как грустно…
Но тут к ней разом вернулись все страхи. Быстро оборвав разговор, она поспешила убраться подальше от этого брошенного печального дома с развороченными внутренностями. Вернувшись, осторожно рассказала Олесе, что её бабушка давно ушла искать маму и не вернулась, поэтому теперь малышке возвращаться некуда и не к кому. Хоть Олеся на удивление спокойно выслушала, что её дома нет, как нет и бабушки, но замкнулась в своём детском горе, хотя, какое оно детское – самое настоящее взрослое: горькое и полновесно-невыносимое.

А в городе творилось невообразимое. Солдаты ВСУ мародёрили всё, что попадалось на глаза, бесчинствовали и зверствовали, крохотная квартирка, где жили сёстры и найдёныш Олеся, пока чудом избежала наглых визитов, да и то потому, что старый двухэтажный дом, построенный ещё пленными немцами после Великой Отечественной, совсем опустел – жильцы разбежались, кто куда смог. Теперь в нём оставались одни сёстры, они осмотрительно старались на глаза военным не попадаться, даже Шпульку гуляли ночью.

Гудело пчёлами лето, но одновременно гудело, гремело и сверкало русское наступление. ВСУ с ожесточением цеплялось за город, поэтому он кипел, как чёртов котёл. Украинские военные машины и странные иноязычные легионеры вместе с рычащей инженерной техникой наводняли округу. украинская армия ставила танки, реактивные пусковые установки и орудия, не таясь, прямо во дворах, у подъездов жилых домов и даже в квартирах, проломив стену и выгнав жильцов на улицу. Сначала женщины умоляли командиров убрать орудия, пытались хватать военных за руки, кричали и плакали, но, когда по женщинам открыли стрельбу, чтобы те не надоедали и знали своё место - жители всё поняли и попрятались по подвалам. Пришла эра дикой расправы, беззакония и безвластия, дома горели и рушились, оставшиеся жители затаились в смертной тоске.
На самом краю городка тёти Тата и Марьяна надеялись отсидеться на своём втором этаже в стороне от событий, ведь их неприглядный и обшарпанный дом с большим чердаком под высокой крышей был крайний на последней улице городка, прохожих тут почти не было. У них, как и у всех, был погреб с закрутками и запасами на чёрный день, который, видимо, уже ухватил их за горло. Огненная схватка двух армий всё нарастала.  По городу пошли эмиссары, жителей вывозили принудительно, сопротивляющихся называли «ждунами» и «ватниками» и наказывали, чаще – смертью. Украинские военные особенно упирали на вывоз малолетних, родители боялись, что детей отберут и прятали их, обстановка в городе накалялась. Странно, но к сёстрам никто не забрёл. Разузнав пугающие новости у перепуганной знакомой, которая под покровом ночи вместе с семьёй решила попытаться выйти из города, тётеньки положили спрятаться от греха подальше и перебраться жить в свой подвал - они привыкли к Олесе и не хотели, чтобы её вновь забрали те нелюди. Что же, так всегда бывает – в других мы любим свой труд или те усилия, что сами в них вложили. Олеся тоже истово цеплялась за тёточек, как за соломинку. В тот вечер тётушки стали перетаскивать вещи в подвал, а Олеся взяла Шпульку и вывела во двор. Небо расчёркивали огненные полосы, грохот не прекращался, Олеся знала, это - украинское ПВО.
В панике от слишком близкого пуска Шпулька резко дёрнула поводок и поволокла Олесю прочь. В тот же миг пылающий обломок ракеты рухнул прямиком на крышу их дома и проломил её насквозь. Вспыхнуло пламя. Остолбеневшая Олеся в ужасе глядела на языки огня, охватывающие крышу, и ждала, вот-вот из старого подъезда по широкой лестнице со сбитыми и стёртыми ступенями сбегут, спасаясь, тётя Тата и тётя Марьяна… Но они всё не показывались, а из разбитых окон уже выплёскивалось пламя… Шпулька истошно лаяла и скулила, оттягивая поводок. Пожар затмил ярым пламенем всё небо.

- Шпулька, Шпулечка, не плачь, мы сейчас пойдём и посмотрим, где тётя Тата и тётя Марьяна, да?
Оробевшая Шпулька жалась к ногам девочки и идти не хотела, но Олеся дёрнула за поводок – одной ей было страшно, присутствие живой души придавало хоть какую-то уверенность. Возле дома невыносимо давил жар и дым, как тут посмотреть, где тётушки? Но девочка думала, что, может, им нужно помочь? Может быть, они сидят в ванной или не могут сами открыть дверь? А Олеся храбро взойдёт по лестнице и освободит их! Девочку колотила нервная дрожь, но она решительно двинулась к чёрно-красному проёму подъезда и, скорее всего зашла бы за эту черту, отделяющую жизнь от смерти, если бы в этот миг её не подхватили и не оттащили прочь сильные руки в грязных перчатках, потому, что в следующее мгновение на то место, где была Олеся, подняв до неба столб искр, обрушилось два тлеющих бревна стропил.

- Первый, я Второй, тут у меня ребёнок! Чуть в огонь не кинулась… Нет, не ранена, но похоже, что уже сирота.

Среди разрухи и разора войны, среди дыма пожаров и ярости боёв, спрятанная за кучами битого кирпича и бетонных блоков, сидела семилетняя Олеся, маленькая русоголовая девочка, она обеими ручками крепко обнимала Шпульку, а та тоже жалась к ребёнку и тоненько подскуливала, наблюдая, как вокруг рушится размеренная и привычная жизнь, как обожествляемые Шпулькой человеки в припадке безумия делают разумный и нормальный мир непригодным ни для чего, особенно для проживания.

… Тот военный дяденька был добрый, он дал Олесе печенье в красной обёртке и сказал, что придёт за ней и отведёт к маме, только пусть она подождёт тут, пока он разбирается, что к чему. Олеся боялась и плакала, просила, чтобы он не оставлял её одну, потому, что она поняла: тётя Тата и тётя Марьяна больше не выйдут из дома - жди, не жди - их уже нет, как нет Славика. Сейчас Олеся старалась сдерживаться, но внутри у неё ломило и жгло, и хоть она со всей силы сжимала веки, но слёзы всё равно текли и текли по перемазанным щекам. Тот дядя сказал - ему нужно уйти, но ты жди. А раз самой ей к бабушке и маме не дойти, то она послушно сидит здесь и ждёт.

Время шло и шло, Олеся совсем замучилась, ей очень хотелось пить, а дядя всё не приходил, тогда они со Шпулькой решили пойти поискать воды и не обращая внимания на грохот, двинулись вниз по дороге, туда, где в последнем вечернем свете чернела коробка длинного одноэтажного здания.

…А вот большое и гулкое здание, кругом валяются куски бетона и идти трудно, потому, что крышу уронили и она теперь кусками лежит на полу. Никакого крана с водой Олеся не увидела, зато увидела высовывающуюся из-за стены знакомую руку в перчатке.
- Дяденька, вы в пряталки играете? Мы со Шпулькой вас ждали, ждали, а вы с нами играете, да? Всё, туки-туки, дядя!
Олеся, как это делала бабушка, сложила губы укоризненной трубочкой и пошла за стену к спрятавшемуся. Но тут же поняла, что зря обижалась, дядя не смеялся, что они со Шпулькой его нашли и застукали - дядя крепко спал. Устал? Пусть поспит? Но Шпулька так не думала, она подбежала и принялась будить его громким лаем.
- Шпулечка, не кричи, - Олеся подобралась к дяде поближе и увидела, что он неправильно и плохо дышит, что штанина у него прорвана и намокла красным, это сильно идёт кровь, прямо лужа натекла, и ещё она увидела, что лицо у дяди совсем неживое. Тогда она решила, что ногу надо перевязать, а то вся кровь вытечет. Чем же перевязать? Оглядываясь, Олеся рассеянно выпустила поводок из руки и Шпулька куда-то убежала, но скоро вернулась, мокрая, и принялась шумно отряхиваться.
- Шпуленька, ты воду нашла? Покажи, где?
Шпулька игриво взлаяла и помчала в угол здания, где из перебитой ржавой трубы в бетонную ямку натекла целая лужа водопроводной воды. Олеся обрадовалась находке и принялась думать, чем бы зачерпнуть? Ага, среди сора на полу ей дружески шелестит маленький полиэтиленовый пакет! Раскрыв горловину, она опустила её краем в лужу, чтобы вода забралась внутрь, потом вернулась со своей добычей к дяде и тонкой струйкой стала поливать ему лицо. Дядя пошевелился, это ободрило Олесю, она опять сбегала к трубе. Наконец, дядя проснулся, но глаза у него были туманные. Олеся обрадованно затормошила его, только он опять заснул. Что ты с таким соней поделаешь? Девочка чуть не заплакала от отчаяния.
Вот дядя шевельнулся и вновь уставился на Олесю.
На этот раз он точно её увидел и не удивился девочке, а прошептал что-то невнятное. Олеся нагнулась к его губам и прислушалась: «…аптечка…». А, это всем понятно, просит лекарства! Где же они?
- Шпулечка, ищи, ищи, где пахнет лекарством?
Шпулька поглядела умными карими глазками и стала нюхать дядю в бок.  А там точно была мягкая зелёная сумочка, Олеся с трудом отстегнула её от пояса и попыталась открыть – ура, получилось! Внутри были разные разности, прямо глаза разбегаются, какая же вылечит? Она поднесла коробочку дяде к глазам, чтобы он посмотрел, а он шевельнул рукой, дай мол мне! Олеся и дала. Медленно, еле двигая пальцами, он протянул на безвольной ладони маленький шприц. Олеся раньше много раз играла в больницу, лечила кукол, но, чтобы по-настоящему, а не понарошку? Она видела и знала, что сперва надо помазать спиртом, только потом уколоть, да где здесь спирт? Разорвав наобум маленький пакетик, она обрадовалась – в нос ударил знакомый запах спиртовой салфетки. Ага-ага, теперь надо снять крышечку с иглы, уколоть дядю и сжать тюбик, это она сумеет. Олеся аккуратно протёрла дяде кожу, что белела сквозь драные штаны, примерилась – и уколола! А потом долго и старательно жала на тюбик, выгоняя из него лекарство до капельки. В аптечке был бинт, но какой-то странный, Олеся всё равно его взяла и перевязала рану, уж как получилось.
-Шпулечка, смотри, я хорошо сделала?
Шпулька понюхала, чихнула и отбежала в сторону.
Потом чинно уселась и стала ждать…
Скоро дядя опять зашевелился и даже попытался сесть, опираясь руками. Он промычал чего-то, будто просил, и Олеся опять дала ему аптечку. Он выбрал себе ещё лекарство, сунул в рот, Олеся сбегала к воде и принесла запить, дядя чуть отпил, опять прилёг и закрыл глазки.

Тут она услышала треск, такой, как рвётся ткань, звук шёл откуда-то из-под дяди, и кто-то звал или кричал, только тихо, почти не слышно. Олеся принялась шарить и выудила коробочку, но ничего не разобрала. Тогда она пожаловалась коробочке, что они со Шпулькой ничего не знают и сидят, голодные, в большом доме без пололка, ну почти без потолка, что дядя военный обещал отвести её к маме, но заболел и у него из ноги течёт кровь. А они со Шпулькой молодцы, потому, что уже с этим справились. Но нужно жать, пока дядя проснётся. Ждать опять! Олеся уже раз сидела и ждала - и что из этого вышло? Но, ладно, ещё распоследний раз она поверит и посмотрит.
Со всеми ужасами и испытаниями этого дня девочка просто падала с ног, и решила немножко отдохнуть. Шпулька, видя, что все улеглись, тоже шлёпнулась на пол и растянулась ковриком. Тёплая летняя ночь синела звёздами сквозь пробитый потолок, земля дрожала в такт разрывам невдалеке.

11. Жэка
Осторожно, чтобы не испугать ребёнка, который сладко спал, притулившись к нему спиной, Жэка пошевелился и сел. Всё болело, а ушибленная голова немилосердно кружилась. Но надо пробовать уходить отсюда. Он попытался встать – ничего, можно, лекарство действует. Жэка проверил повязку и закрепил получше. Пришла благодарная мысль.
 - Маленькая, а всё сделала, как будто тебе медсестра. Вот чего бы я один? Вытёк бы, точно.
Удивительно, чего только не бывает на войне. Но нужно отсюда уходить. Давай, симулянт, хорош кайфовать, поковыляли как-нибудь.

Он хотел коснуться девочки, чтобы разбудить, но рядом, оказывается, был тот смешной терьер, он наморщил носик, оскалил зубы и совершенно серьёзно зарычал.
-Ты, герой, давай, не рычи, а давай рядом, рядом, понял? И тихо мне!
Жэка всё-таки потряс за плечико спящую Олесю. Та никак не отреагировала, спала так, как могут только маленькие дети: самозабвенно и беспробудно, а Шпулька осознала, что этот хозяин нормальный и в своём уме, поэтому успокоилась, природное добродушие взяло в ней верх и она опять улеглась.
- Девочка, а девочка! Проснись!
Жека тряс её и тряс, наконец Олеся раскрыла глаза и увидела тёмное пятно лица, светлые белки глаз, услышала свистящий шёпот:
- Девочка, ты кто? Как тебя зовут?
Олеся, наконец, проснулась и всё вспомнила, тёточек и пожар, горе опять затопило её и она тихонько заплакала.
- Девочка, не плачь, нам уходить надо. Ты жила там, где пожар? А мама твоя где? Мама в том доме была?
Жэка понимал, что жестоко сыпать соль на свежие раны ребёнка, но как ещё было ему разобраться в этой запутанной ситуации?
Олеся, наконец, поднялась и села, собравшись в комок и уткнувшись личиком в колени, так ей казалось легче говорить. Она сбивчиво поведала уже вовсе не чужому, а спасённому ею дяде свою короткую, но полную запредельной жути историю.
- Олеся… Сначала папу двое держали, а ещё другой дядя бил в живот и в лицо, папа стонал, и его в машину кинули, как будто он - дрова, а маму бабушка Серафима за руки крепко держала, а мама кричала, а потом мама домой не пришла и мы со Славиком и бабушкой жили и маму ждали, а она всё не шла, а ещё потом мы в подпол спрятались, а они крышку открыли и в бабушку стреляли и в Славика, злой дядя нас схватил и потащил в машину, а я дралась и меня по голове ударили, а потом было страшное место и Славик… он кричал и просил, но его убили, а другая девочка тоже страшно кричала, а я убежала и меня нашли тётя Тата и тётя Марьяна, они меня долго лечили, и я у них жила, там Шпулечка тоже жила, а потом тётя Тата сходила к бабушке домой и сказала, что в нашем доме пусто, никого нет, что бабушка ушла искать маму, а тут пожар… и они там, в доме были и не вышли… И вы, дядя, меня нашли, а сейчас мы со Шпулечкой здесь… А вы болели, и мы вас лечили. Вот и всё…
Жэка молчал, оглушённый безыскусным рассказом ребёнка. Он много повидал на этой войне, освобождал суджанские места и разговаривал с оставшимися и выжившими. Ему довелось войти в растоптанную деревню и быть свидетелем того, как две измождённые старухи в бессильном ожесточении отковыривали землю в палисаде, чтобы вырыть могилу лежащим тут же молодым: женщине и мужчине. В домике не окраине он увидел душераздирающее зрелище: в разорённой деревенской горнице к деревянному стулу был прикручен мёртвый седой старик со следами пыток на теле, а на заплёванном и затоптанном полу, прямо с тремпелем внутри, валялся пиджак с приколотыми орденами и медалями. Было понятно, что оперативный заход отделения Жэки в это место прервал садистскую забаву нелюдей, и те, уходя, выстрелом в лоб наскоро прикончили гордого старика, видимо, не желавшего даже и под пытками отречься от своего славного боевого прошлого.  Но самая страшная находка поджидала Жэку в леске, где они нашли обгорелые останки целой семьи с четырьмя маленькими детьми. Палачи вдоволь натешились и сожгли тела. Неудивительно, что пленных «укропов» тогда не было… Сам Жэка нашёл в одной из «укроповских располаг» железное клеймо на длинной рукояти. Сначала ребята не поняли, что это он обнаружил, но когда увидели на руке местной, запуганной до идиотизма, старухи след от ожога странной формы, то до них быстренько дошло. Рассказы курян, сумевших пережить этот год оккупации, звучали бы бредом сумасшедшего, если бы Жэка не видел везде следы, подтверждающие эти откровения, если бы не просматривал записи и видео в трофейных телефонах.
Почти на границе, возле Горнальского монастыря они взяли в плен трёх «укропов», которые скулили, что они подсобные рабочие при кухне. Но мозоли на руках и плече беззастенчиво выдавали иной род работы – с автоматом. Когда Жэка пролистал телефон одного из них, то обнаружил видео казни пятерых курских детишек, которых этот недочеловек безжалостно повесил одного за другим, издевательски комментируя на камеру детские муки.
- Может, перед смертью что сказать хочешь?
В глубине души Жэка надеялся уловить у фашиста отблеск раскаяния или хотя бы понимания, раз уж он на краю… Но тот, сбросив лицемерную маску «я же только повар», не ужаснулся содеянному им, не раскаялся, нет, лицо его исказила глумливая гримаса злобы, а изо рта полился грязный поток непристойностей… Кто он, как не сатанист, изрисованный инфернальными татуировками, существо, убившее прежде всего собственную душу. Жека потом временами задумывался: как же это происходит? Ведь был этот «укроп» малышом, ребёнком, умел любить маму там, папу, его безусловно учили, что такое хорошо и плохо… Когда же перешагнул он ту грань, что отделяет сострадательного человека от нелюди, упивающейся муками других людей? Странно всё это было Жэке. Странно, но факт, и с этими фактами ему приходится сражаться на войне лицом к лицу.
А теперь на него, как снег на голову, свалилась эта малышка, пережившая за свою коротенькую жизнь такие кошмары, что и взрослый сломается, а она нежными и лёгкими касаниями старается облегчить его боль, а о своей рассказывает так тихо, так… душераздирающе спокойно и глядит огромными недоумевающими глазищами... Может ли он обмануть её, оставить одну, без родных и защиты в воюющем городе?
Никак тому не бывать. Его рация испортилась, слов не разобрать, но, может, Первый слышит его?
- Первый, я – «триста», прошу разрешения на откат, я с ребёнком, девочка - сирота, семи лет, зовут Олеся. Конец связи.
Рация прохрипела что-то неясное в ответ. Ладно, будем считать это разрешением.
Жэка поднялся и попробовал ступить пару шагов – ничего, нормально, просто отлично!
- Олеська, беги рядом, если скажу «падай», сразу падай на землю, поняла? Будем выбираться.
Потом он запнулся и соврал, внутренне сгорая от стыда:
- Пойдём маму твою искать.
Олеся кивнула, она полностью ему доверяла, потому, что ребёнок не может жить без веры во всемогущего и всезнающего взрослого, а этот уже был «её» дядя, ведь она его лечила и вылечила! Военный дядя сказал, что пойдут искать маму, и Олеся обрадовалась.
- Дядя, а мама далеко? Вы знаете, где она, да?
- Поищем, Олеська, зови меня дядя Жэка, лады?
- Ла… лады, дядя…Жэка. И Шпулечка пойдёт с нами… Маме она понравится, я ей скажу, что Шпулечка - умничка, меня слушалась…
Собака? Ещё одно непредвиденное затруднение, залает, привлечёт внимание, а как запретить? Не пристрелить же её у ребёнка на глазах?
- Ладно, пусть и Шпулька, только сними с поводка.
Он хитрил, надеясь, что бестолковая домашняя собачка сама убежит и потеряется.
Но Олеся уже отстёгивала поводок, на который раньше взяла собачку, готовясь к выходу, а Шпулька только радостно встряхнулась – свобода!
Ещё раз попробовав рацию, Жэка вздохнул и скомандовал:
- Пошли.
Олесе казалось, что дядя Жэка видит в темноте, она бежала рядом в своей синей джинсовой курточке и штаниках, которые тётя Марьяна искусно подогнала по ней… Бедная тётя Марьяна, бедная тётя Тата, глаза опять защипало, но Олеся сказала себе, что не сейчас, вот когда они найдут маму, она ей всё расскажет и они поплачут вместе надо всем разломанным и потерянным, надо всеми, а особенно над Славиком.
- Падай!
Олеся тут же грохнулась на пузо, а дядя довольно хмыкнул и сказал, что она молодец, что так и надо дальше, а это они попробовали.
Жэка примерно видел, куда идти, но и их могли видеть летуны с «теплаками», и ещё, не нарваться бы на «укроповские» патрули. Короткая передышка окончилась, полетели наши «Герани», Жэка глянул на небо и подумал, что и его наводки тоже помогают нашим заходить на цели. Шпулька то пропадала в темноте, то появлялась рядом, чтобы опять исчезнуть. Ничего, собака, вроде, не дура, пусть идёт с ними.
Впереди было поле, но там, Жэка это точно знал, были мины. Надо бы обойти левее, но оттуда раздавались очереди трассирующими пулями и слышались чужие голоса. Нет, туда нельзя, там, он это точно разузнал сегодня, там была и робот-тележки с пулемётом, оснащённая лучше некуда. Придётся идти по полю. Впереди опять замелькала беленькая спинка Шпульки.
- Давай, Олеська, пошли за Шпулькой.
Он старался двигаться за собакой если не след в след, так хотя бы, не уходя с маршрута. Шпулька сбавила шаг, она, казалось, чуяла опасность. Скоро и вовсе остановилась.
- Давай, Шпулька, дуй вперёд, не стой!
Шпулька поняла и осторожно потрусила по полю. Жэка железной хваткой держал девочку за руку, чтобы не шагнула, куда не надо.
- Дядя Жэка, не надо быстро…
Ладно, пойдём медленнее, но уже на горизонте появились предвестники восхода, трава, мокрая от росы, промочила их насквозь. Надо спешить и выйти отсюда к дороге и лесополке.
Неизвестно отчего, только Жэка удержался и не шагнул. Среди отяжелевшей седой травы он заметил зелёный диск с чёрной серединой – такие штуки «бабки» сеяли вокруг наших позиций. Бог отвёл… Жека палкой, которую прихватил на краю поля, осторожно развёл согнутую траву в другом месте – чисто. Шпулька вернулась и опять побежала вперёд. В сером предутреннем свете идти было легче – среди серебряного луга за Шпулькой оставался тёмный след сбитой росы.
Уф, кажется, поле они перешли, раньше оно было бы засеяно пшеницей, а теперь заросло дикой травой. Вон и полоса деревьев. Жэка потянул Олесю вперёд, скорее. Девочка сильно спотыкалась, видно, что устала – а то как же? Ночь без сна!
Шпулька выскочила к дороге и на радостях разгавкалась, вот же дура! Край неба заалел, начали свистать какие-то птицы, поднялся лёгкий ветерок, а Жэка надеялся, что в мареве белого пара над травами их с Олеськой не увидят. Лучше скорее зайти под деревья. Дорога грунтовая, не основная, за ней волнами идут бесконечные овраги и пологие холмы, кое-где поросшие кустарником. Жэка определил направление и порадовался – хорошо вышли! Сразу идти по дороге нельзя, скорее всего, придётся найти густые кусты и затаиться в них, пока пролетят утренние «птицы»: «укропы», как и немцы в ту, прошлую, войну, придерживаются правила «война войной, а обед по распорядку». Пора было ховаться в какую-нибудь берлогу, потому, что Олеська уже не идёт, а тащится, и нога болит, сил нет. Жэка приглядел подходящие заросли и занырнул, следом и Олеся. Шпулька тоже устала, она совсем сбила свои коротенькие лапки и была рада отдыху. В зарослях Жэка достал флягу.
- Олеська, пить хочешь!
- Дядя Жэка, а можно покушать?
С этим хуже, но сухпаёк имелся.
- Давай, Олеська, отдыхай, тут поспим пока.
Как Жэка и предугадывал, тучами помчали по небу дроны – бить наши позиции. Вот же вредная штука, этот дрон! Жэка ещё помнил, как и сам баловался с ребятами в своём первом полку под Волчанском, они, развлекаясь, привязывали к детской игрушке – небольшому коптеру – гранату и колдовали над чекой так, чтобы от удара сразу взорвалась. Сначала они думали, что это смешно, и даже засняли и пустили в сеть видеоролик об этой «забавной» штучке. Но, оказалась не шутка. За два года смертоносные «птички» развились и усовершенствовались до немыслимых пределов: и с «теплаками», и на оптоволокне, и квадрокоптеры, и с простым планером, и самолётного типа, реактивные и на бензиновых движках - каких теперь только не бывает. И летят далеко, уже спокойно достают до Сибири, не говоря уж о Москве. На Украине разрешено лепить дроны в каждой подворотне –собирай себе из деталек, которые услужливо штампуют в Китае, на Тайване, в Южной Корее или там в Европе - Жэка в этом особо не разбирался. Только видел и ощущал на собственной шкуре, что армады и стаи летят, не переставая.  А теперь ещё и новоявленные танкетки! Раньше их использовали беспилотно вывозить раненых, при этой мысли Жэка обиженно завозился, неплохо бы и нам так… А теперь вот – прогресс, едрит твою в печёнки!  Жди теперь наступления наземных роботов, его группа за тем и пришла, чтобы определить, где выгрузили образцы для их дальнейшей активации. Жэка подумал: наука, странное дело, прежде всего изобретает новые способы убивать, казалось бы, европейцы или эти, американцы, живут же хорошо, богато, чего же им ещё-то надо? Зачем они этих придурков «укров» разъерепенили и подзуживали? Ну, сиди каждый сам в своей норе и грызи свою морковку, нет им вечно нашу морковку подавай, слаще она им, что ли? Прогресс… Технический! Слов нет, удобно. Хорошо и сотовый телефон, и интернет, но когда эти искусственные мозги на воде, в воздухе, а теперь и на земле сбиваются в стаю, умеющую только убивать, когда бездушные аппараты с пулемётами или грузом взрывчатки и гонят вперёд, выжигая и разрушая всё наше – тут поневоле задумаешься: прогресс это или наоборот, этот, как его… регресс! 
Наши тоже не дураки, стараются - без «Мавика» на СВО теперь как? Глаза и уши! «Герани» гвоздят по вражине, но в руках нашего бойца «птичек» явно меньше, вот поэтому, с досадой думает Жэка, малое небо пока не за нами.
Жэка слушает, как жужжит небо и страдает – на кого сегодня «сброс»? Кто не доживёт, не увидев своих? Или доживёт, но уже без руки или без ноги… Скольких мужиков проводил он в последний путь, а сколько теперь маются с протезами… Себя Жэка почитает счастливцем, три ранения и ни одного серьёзного, зато есть Орден Мужества, «мужик», по-простому, это за Курскую область, есть и медали. Дома родители и жена ставят свечки за здравие, каждую субботу отстаивают молебны, может, это бережёт его? Пацан растёт, не видя отца, а вот дочечки нет, а так хотелось бы… Жэка поглядел на малышку-найдёныша. Вон она, спит, сопит в две дырочки, чумазенькая, лицо бледное до синевы, намучилась, пускай спит. А там посмотрим, может быть, возьмут они с женой себе эту хрупкую, как ночной мотылёк, девочку, вот и станет у них в семье «флеш рояль», золотая пара?   Одурманенный лекарствами Жэка не заметил, как задремал. Снился ему дом, видел он, как жена купает сына в ванной, а малец орёт благим матом и вырывается у неё из рук – шампунь, видите ли щиплется! Отличный пацан растёт, крепкий и любознательный, настоящий мужик будет! Надо будет завтра его в цирк сводить, говорят, приехал, шатёр раскинут на площади возле «Магнита». Жека проснулся в заботе - нужно быстрее заказать билеты, пока есть! Да тут же и опомнился: какие билеты, какой здесь цирк, разве что кровавый? Через леденцово-зелёную листву в глаза ему настойчиво и нахально лез горячий солнечный луч. Жэку перекорёжило - боль в ноге голодным волком жрала всё его тело.
- Вот что мне будет за самовольный откат? Да что бы ни было, наплевать. Дальше фронта не пошлют, а я уже три года из пекла не вылажу, при этом, ни одного ветеранского отпуска за три года не подписали. Которые при штабах, своего не упускают, а вот мне, видимо, не положено. Не положено, так и фиг с ним, пусть другого такого найдут, если сумеют, а нет - пусть сами сюда ходят. Пятисо-отый? А вот хрена вам, пятисотый! Вы мне скажите, вывести ребёнка надо? Надо – и выведу, а там, хоть трава не расти. В штурма?  А я вам кто?
Так уладив дело с грызущим душу беспокойством, Жэка осторожно повернулся на бок и попытался поспать ещё…
Они ковыляли, как могли, несколько дней, но скоро перед Жэкой во весь рост встала проблема: Олеся долго идти не могла, Жэка попытался было её нести, но нога повела себя безобразно. Так они миновали, скорее, прохромали, несколько поворотов на сёла, но Жэка не рискнул завернуть, чтобы поискать еды или воды. Два раза проезжали машины, от них путники тоже прятались. Жэка и так смотрел на девочку с уважением - терпеливая, не ноет, терпит, а теперь и вовсе считал уже дочкой. Он чувствовал, что от раны его лихорадит, пытался сбивать жар, но для этого нужен отдых и питьё – да где же их взять? Скоро был указатель на ещё одно село и Жэка решил рискнуть, потому, что иначе уже нельзя – Олеся несколько раз падала на землю и наотрез отказывалась встать, теперь и он садился рядом, отдыхал. Шпулька тоже не бежала, а тащилась позади с высунутым языком. Жэка вымотался донельзя. К тому же, он прикинул, что ещё одна ночёвка в поле без воды и еды - и девочка точно заболеет. Как тогда?

Уже были видны дома, серая лента старого асфальта вела мимо двухэтажной школы с окнами, забранными разномастной фанерой, двери были заколочены крест-накрест, но ещё вполне возможно представить себе ряды смеющихся детей с пахучими букетами флоксов в руках, высокое зовущее небо первого сентября, торжественную линейку и звонкий голос в микрофон. Заасфальтированный школьный пятачок, казалось, хранит весёлые крики и топот ног. Но вокруг царило безлюдье. За школой дальше по улице белели и краснели развалины домов, тут явно прошла война. Иные хатки были с виду целые, вечернее солнце пылало в стёклах, но заполонённые высоченными сорняками палисады свидетельствовали – хозяев давно нет. Вечерний деревенский покой убаюкивал, притуплял бдительность. Рядом с асфальтовой дорогой заросшая плиточная дорожка вела к относительно целому дому, туда Жэка и направился, тяжело ступая и кренясь набок.
Неожиданно из зарослей сорняков с жужжанием и воем поднялся «ждун»!
Жэка успел опустить Олесю на землю и скомандовать:
– В дом!
А сам из автомата принялся палить по дрону, но тот уже вился чуть не возле лица. Перехватив автомат за ствол, Жэка наотмашь ударил по подлетевшей машинке и попал, она взорвалась. Приклад автомата разнесло, а сам боец рухнул на дорогу и почувствовал, что ранен осколками, но жив!
Повезло!
И тут с неба спикировал ещё один коптер. Он завис над Жэкой, любопытствуя, что обездвиженный и безоружный человек предпримет, а потом медленно, как бы издеваясь, принялся опускаться и снижаться, как бы выясняя, выдержит ли русский солдат пытку страхом смерти, не перекосится ли в панике его лицо, не заорёт ли он в ужасе, не помня себя? Жэка видел – это смерть, спасения нет! Но ещё он понимал, что этот дрон может оставить его и набросится на его Олеську, которая в ступоре застыла возле дома, поэтому Жэка решил сыграть предложенную партию русской рулетки, в надежде потянуть время, чтобы девочка опомнилась и убежала в дом. Жэка скривил губы в презрительной усмешке, зная, что там, на другом конце оптического глаза сука-оператор прильнул к экрану, желая насладиться ужасом и мукой русского бойца. Так… спокойнее… Жэка чуть переместился на бок, стараясь не обращать внимания на боль в ноге и теле. Издалека было похоже, что человек лежит в непринуждённой позе, рассеянно подперев голову рукой. Так можно расположиться на удобной кушетке, на широкой качалке в саду или на берегу южного моря, лениво глядя в солёную и синюю даль… Но никак не на сером асфальте советских времён, бестрепетно глядя, как безжалостной рукой оператор то подводит адскую машинку для удара, то растягивает удовольствие от скорого убийства.
Жэка ещё успел увидеть, что Олеся опомнилась и опрометью ринулась в дом, что дверь дома захлопнулась за девочкой – и тут оператор нанёс удар…
А вот что Жэка не успел увидеть, так это, то что из дальнего конца деревни приближаются, умело таясь за деревьями и развалинами, двое военных с опознавательным красным скотчем на дуле автомата.

12. Бабушка и внучка

Ива и Калуга шли за водой, а ещё - проведать бабку Серафиму, когда их внимание привлёк сначала взрыв, а потом спикировавшая с небес вторая «птичка».
- Там кто-то из наших!
На полотне старой дороги в растекающейся вишнёвой луже крови темнел силуэт убитого бойца – зрелище печальное, но, увы, привычное военному глазу. А вот необычным было то, что возле трупа сидела маленькая светленькая собачка и душераздирающе выла… Ива хотел сказать Калуге, что смотреть нечего, всё кончено, но тут из домика рядом пулей вылетела маленькая девочка и опрометью кинулась к убитому, тоненько крича:
- Дядечка Жэка!
Ноги сами понесли друзей - скорее, схватить ребёнка, оттащить от обезображенного трупа и унести с открытой всем смертям дороги!
Девочка билась, вырывалась и так рыдала, что лопалось сердце.
- Ну тише… ну всё… ну не плачь… не плачь…
Так на бегу прерывисто шептал Ива, он нёс ребёнка, а Калуга прикрывал их изготовившись дать отпор невидимому пока врагу.
Если бы случился наблюдатель, то он бы не поверил собственным глазам -  девочка в синем джинсовом костюмчике и военные как по волшебству растворились в синих сумерках, пропали, будто их и не было никогда, а на застывшей дороге в печальном безвременье лежал убитый Жэка, и окрестности оглашал тоскливо-безнадёжный вой, это Шпулька оплакивала доброго человека.

- Не бойся, мы свои, понимаешь? Да? Я вот дядя Ива, а это дядя Калуга. Ты здесь откуда взялась? Да не плачь, посмотри на меня… Ну, вот так, видишь, мы тебя не обидим, мы свои… Ты откуда взялась? А мама твоя где?
Так Ива уговаривал ребёнка, хотя, может, и напрасно старался – девочка находилась в глубоком шоке, в глазах застыл ужас увиденного и ещё что-то другое, Иве недоступное, понятное только тому, кто разом потерял самых родных, да и почву под ногами в придачу.
- Ива, тут женщина нужна, мы с тобой её пугаем, видишь, застыла, не говорит ничего… Пойдём к бабке? Может, та её отшепчет? Да и водички ей не помешает, попить, умыться там. От истерики - умыться – первое дело, мать говорила.
- Давай, тут уже рядом, пошли, я понесу. Смотри небо.
Ива осторожно подхватил девочку, которая обессиленной тряпочкой повисла у него на руках, Калуга шёл чуть сзади, настороженно оглядывая всё вокруг. Вот и знакомый двор, бойцы не стали заходить с крыльца: хоть и стемнело, а всё ещё хорошо видно. Они зашли с огородов, заодно одобрительно глянув на плети огурцов и тыквы.
- Давай, Калуга, ты первый.
Калуга скользнул в дом, какое-то время там всё было тихо, наконец, он позвал:
- Ива! Заходи! Тут бабке поплошало! Я только сказал, что, мы девочку нашли, так у старухи сразу припадок случился…
Бабка Серафима, тяжело со всхлипом дыша, сидела на большом ларе, под окном, на своём привычном месте, откуда хорошо просматривалась вся кухня-горница. Казалось, ноги отказывались держать её, бабка выглядела совсем больной, седые космы выбились из-под рваного платка, прозрачные невесомые руки дёргались на коленях, нервно теребя складки юбки, но в глазах, где, казалось, сосредоточилась вся жизнь старухи, невыносимо ярко пылал огонь безумной надежды. Обескураженный реакцией старухи Калуга пожал плечами и вопросительно глянул на Иву, мол, чего это она?
Старуха надтреснутым голосом хрипло каркнула:
- … девочка? Этот парень сказал – девочка! Где она?
Ива подошёл к ларю и аккуратно опустил на него свою ношу. Луч заходящего солнца прорвался через верхний край вечерних туч и упёрся в оконце. Побледневшая Серафима наклонилась к девочке, неожиданно со свистом втянула воздух и вдруг заголосила с причитаниями:
- Олеся! Внучечка моя, кровинушка! Живая! Я знала, мне был знак! Матерь Божия, я так молилась, я так ждала, Олесенька, радость моя…
Девочка вздрогнула, как просыпаясь от заторможенности шока, упёрлась глазами в старуху и через томительное мгновение узнавания вдруг прыгнула той в объятия, обхватив и руками, и ногами.
- Бабушка Серафима! Моя бабулечка!
Бывают слёзы, не убивающие, а оживляющие душу, как будто летняя гроза падает на иссохшую землю, вливая жизнь и силы в увядшие, кажется, травы и деревья. И глядите – вот они, налитые свежей силой, поднимаются и шумят ветвями, готовясь к новому дню.
Помолодевшая бабушка Серафима и неожиданно обретённая внучка Олеся сидели и никак не могли наглядеться, наговориться, оторваться друг от друга, а обескураженные таким оборотом событий бойцы, бестолково потоптавшись, решили, что это, конечно, хорошо, но дело-то делать нужно, и пошли на ручей за водой. Им предстояло решить, как поступить теперь с обеими, оставлять их тут никак нельзя! Хотя до сего дня бабка Серафима и отказывалась уходить, величая убогие хоромы своей «кельей», теперь, когда семья воссоединилась, она, конечно, не будет упираться и согласится на эвакуацию в тыл. Так про себя рассуждал Ива, а Калуга, всё ещё потрясённый и повторяющий «ни фига себе, сходил за хлебушком…эээ…за водичкой», уже в уме сочинял об этом велеречивое послание домой, а заодно и очередной «пост» для своего, набирающего популярность, блога под кудреватым «ником», который выкрутил из мозгов одной бессонной ночью.
- Ну ты подумай! Вот это номер, вот это встреча, только в сериале так навертят! Вообще, ты понял, откуда тут девчонка взялась? Её что, тот мужик привёл, которого убили? Странная история…
- Сейчас они проплачутся, и мы всё расспросим. И доложить надо, это точно. Нам самим тут не разобрать. И вообще, задерживаться нельзя.
Издалека зазудела «птичка», оно понятно, на очереди новый налёт, но уже с «теплаками».
- Засекли бойца и забили, теперь тут мониторить будут. Как нам назад идти? Пока у бабки переждём?
Когда они вернулись с водой, то у крыльца увидели давешнюю собачку, та крутилась и скреблась, хотела войти, а когда Калуга любезно распахнул дверь, то сразу кинулась к девочке.
- Шпулечка! Бабулечка, это Шпулечка, моя хорошая собачка!
Олеся принялась гладить подскакивающую и подскуливающую на радостях Шпульку и рассказывать бабушке, так как теперь девочка никого, кроме вновь обретённой бабушки не видела, что Шпулька с ними путешествовала и провела по минному полю. Бабка Серафима крестилась и шептала благодарственные молитвы, поминутно норовя обнять внучку, чтобы убедиться, что она не сон и не мираж.
 
- Вот, братан, прикинь, ещё и Шпулька на нашу голову. Дано: бабка, внучка и Жучка, а ты, выходит - дедка. Я согласен на кошку, а мышей у нас своих – хоть отбавляй.
- Хорош шутить, блогер доморощенный, давай думать, как эту «репку» отсюда вытянуть?
- Сами мы не сможем, доложить надо. Они решат. Вернёмся и доложим.
- Тогда потопали, чего ждать?
Оставив Серафиме и Олесе принесённые продукты, бойцы ушли, пообещав светящимся от счастья Серафиме и Олесе, что скоро вернутся.
- Вы, ребятки, уж нам с внучкой помогите отсюда выбраться, нельзя тут больше, что назначено, то сбылось, пора уходить…
- Бабушка, мы разузнаем, как вас отсюда вытаскивать, и вернёмся, а вы пока лишний раз из дома не высовывайтесь, видите, как дроны летают? И на огород не лазайте, зачем он вам, раз вы уходите?
- Ладно. Только приходите скорее, как тут ребёнку жить?

На обратном пути Ива заговорщицки подмигнул Калуге:
- Вон как заговорила, «как тут жить», а то всё –«моя келья», «не пойду»! Теперь мозги на место встали, и слава Богу!

На переговоры и организацию безопасного пути эвакуации ушло несколько дней. Ива ещё раз носил Серафиме с девочкой продукты. Решили, что часть пути старуху и девочку поведут Ива и Калуга, раз они уже знакомы, потом их подхватит присланный транспорт.

Ночь.
Олеся спит на ларе, а Серафима сидит рядом и стережёт её сон. Олеся мечется, стонет – снова и снова ей снится пожар и злые лица, она опять ощущает гадкий, удушающий больничный запах, а над лежащим дядей Жэкой кружит, то приближаясь, то удаляясь, гадкая машинка с четырьмя пропеллерами, Олеся кричит ей: «Уходи! Не трогай моего дядю!», но дрон воет винтами и рушится вниз… Олеся видит развороченное кровавое месиво…
Старая Серафима жалеет внучку, гладит её по волосам, но девочка не успокаивается. Тогда Серафима вздыхает и впускает в дом собаку, которую вечером выставила в сени. Шпулька подходит к ларю, становится на задние лапки и смотрит на маленькую хозяйку. Потом, лизнув язычком свесившуюся ручку, тут же шлёпается на старые половицы у сундука и сворачивается в клубок. Постепенно страдальчески сморщенное лицо девочки расправляется, дыхание выравнивается, она мирно спит… Ей уже видится сад и Славик, братик залез в малину и перемазался соком, солнце ласково греет, малина такая сладкая, и сердце летит, летит прямо к голубому мирному небу, а вокруг радостно гоняет за бабочками и гавкает от полноты сердца потешная Шпулечка… Олесе хорошо и спокойно…
- Спи, внучка, спи, - улыбается ей добрая бабушка Серафима…
- Что собирать, что брать с собой?- думает старуха, - Ничего не надо, пусть старое и больное остаётся здесь.
Серафима осматривает ту сумку на колёсиках, с которой она пришла сюда: паспорт, карточки, старые письма от мужа, цепочка с кулончиком, это подойдёт Олесе… Собирать-то и нечего. Возьмёт только намоленную в бессонных бдениях икону Божьей Матери. Завтра они выйдут в путь, мальчик Ива сказал, путь неблизкий, заночуют в лесу, значит надо взять куртку, подстелить Олесе, и вот ещё - платок. Серафима оглядывает цепким взглядом горницу – тут прошли дни и ночи её рыданий и земных поклонов, тут она вымолила великую милость, великое чудо. Так просто, как будто обыденность, как будто кусок хлеба умирающему от голода, тот мальчик принёс и подарил ей счастье - потерянную и оплаканную внучку, её Олесю. Старая женщина рушится перед иконой на колени крестится и истово молится, роняя светлые слёзы благодарности и душевного исцеления.

13. Расставание
Старая Серафима шла на удивление хорошо, сказывалась постоянная работа в огороде. Олесю несли по очереди, а Шпулька моталась туда-сюда, доводя Иву до бешенства - что за дурацкая собака, засекут из-за неё. Но когда Шпулька нашла в траве несколько сброшенных с «бабы Яги» мин ловушек и загавкала, пугая их, Ива подобрел и даже пошутил:
- Олеся, Шпульку оставляй нам, пусть сапёром работает.
Но Олеся шутки не приняла и тревожно сказала, умоляюще глядя ему в лицо:
- Нет, дядя Ива, не надо, Шпулечка без меня заскучает.

На последнем переходе перед тыловым лагерем Шпулька осеклась в своём беге, присела на задние лапочки, крутанулась на месте и кинулась Иве в берцы. Перепугано подскуливая, собачка вилась под ногами, мешая и как бы отпихивая назад.
-Ты что, собекен, белены объелась?
Но сам Ива уже обшаривал взглядом еле заметную тропу впереди. Ничего… Тут глаз засёк еле заметную красноватую вспышечку на тропке… Вон в зелени травы чернеют винты – «птичка», ждёт, притаилась. Ещё с десяток шагов – и было бы - всё.
- Калуга, тихо. Вон сидит, моргает.
Серафима, шедшая между ними, не поняла задержки. Она насмерть устала и ей было всё равно, лишь бы дойти, добраться до конца их изнурительного пути по бездорожью. Она заворчала было на сбой размеренного шага, у неё безумно болела поясница и плечи, хотелось лечь на землю, дать грызущей боли взвиться прямо к горлу, а потом тихонько чувствовать, как мука отступает, оставляя за собой блаженство тишины… Но сейчас в молчании мальчиков, как Серафима звала этих плечистых и ладных красавцев-бойцов, она почувствовала тоску угрозы и растерялась – впереди же ничего опасного не было видно: трава, кусты, мерцающая тень от акаций, еле шевелящих ветками – так в чём же дело?
- Тихонько отступаем назад, так, как шли.
Маленькая группа попятилась, мигающая светодиодом птица смерти не шелохнулась… Ива передал Калуге девочку и остался один. Когда все отошли на приличное расстояние и попрятались за стволы, Ива тщательно прицелился и выстрелил – жахнул взрыв!
- Всё, обходим стороной.
Олеся тихонько плакала, Серафима истово крестилась, губы её шептали – видно молилась.
- Бог отвёл, Святая Богородица, матушка…
Калуга же порылся в кармане и выудил остаток шоколадного батончика, тщательно замотанного в обрывки обёртки.
- На, собакен, на скорее, угощайся… Заслужила!
Шпулька, оглушённая взрывом, перепуганная донельзя, мотала головой, потом сообразила, что её угощают, подошла, опасливо косясь на тропу.
- Уходим скорее, пока ещё не поналетели!
- Сынок, отдохнуть бы…?
- Бабушка, давай, дорогая, давай, пошли, нельзя нам тут.
И откуда только силы взялись? Дали крюк, обошли это место и побрели по августовской тропе.  Серафима цепляла ногами за кочки и неровности, за стелющиеся ветки, сколько раз она почти валилась с ног, но каждый раз её поддерживала крепкая рука. Наконец Ива объявил привал.
Стонущая бабка смогла, наконец, растянуться на земле, возле неё участливо присела внучка, и принялась гладить по щеке, тревожно и с какой-то болезненностью глядя на бабушку. Иве было страшно жаль их обеих – вот за что им это испытание? За что на них, таких беззащитных и слабых, бессовестной и безжалостной жабой наползла война, примяла бородавчатым холодным брюхом, раздавила их дом, да что дом, всю семью? Вот они перед ним: старый и малый, что они могут? Как теперь устроятся в этой жизни, где всё меряется рублём? Где найдут они пристанище приклонить голову? Ива не мог, не хотел остаться в стороне. Сколько людей уже… Олеся говорила про двух тётушек, Тату и Марьяну, светлая им память, мученицам, а последний бой Жэки Ива видел сам… Нет, если им с Калугой суждено довести беженок до тылового лагеря в целости, то бросать их Ива не намерен! Он уже написал отцу, тот велел беженкам ехать прямо к ним с матерью, они примут и устроят. Обе, бабка Серафима и Олеся, сейчас без надлежащих документов, им ещё предстоят бесчисленные хождения по бюрократическим мукам, поэтому без помощи и поддержки – никак не обойтись. И его Оля тоже рьяно включилась – пока она бегает узнаёт, как пристроить Серафиму в кардиологию. Ива написал ей, что старуха часто хватается за сердце и синеет, булькая горлом, неудивительно при том, что ей пришлось испытать. Ива с Олей решили, что, пока бабушка Серафима лежит в больнице, Олеся поживёт у Оли ведь каждый день придётся возить девочку в больницу на свидание – ребёнок так измучен и истрёпан, она до обморока, до истерики боится разлучиться с бабушкой даже на минутку. Так что, Оле и его, Ивиным, родителям предстоит ещё та работёнка: излечить телесные, но и духовные недуги этих несчастных.
- Нет, неверно! - оборвал сам себя Ива, - Так думать нельзя, они живы, относительно здоровы и встретились по благоволению небес! Это ли не чудо? Это ли не праздник? Ива тихонько зашептал слова благодарственной молитвы…
После одиночества тропы тыловой лагерь показался оживлённым городом: группы бойцов, штабная палатка, припаркованная и укутанная масксетями пара разномастных автомобилей, вспомогательные строения разнообразной скрытной «архитектуры», скорее, землянки. Командир не решился на ночь глядя везти на жёсткой «буханке» измученную бабку, глядя на которую, каждый поймёт, что помрёт она в дороге. Пусть хоть ночь отдохнёт, придёт в себя. Место им выделили в «столовой», всё уютнее. Ива с Калугой остались с ними, устроили, накормили. Ночь прошла без происшествий.

А утром настал момент расставания, Ива и Калуга сдали водителю и сопровождающим бойцам своих подопечных, вымотанных ходьбой по буеракам. Теперь они поедут в тыл, дай Бог, чтобы небо было чистое. Иве хотелось сказать девочке что-нибудь главное, такое, чтобы – раз и на всю жизнь! Но слова не находились.
- Ну, Олеся, до свидания, береги бабушку, вам ещё далеко ехать, будь умницей…
- Дядя Ива, - видно было, что и Олеся тоже хотела сказать что-то очень важное, она на что-то такое решилась, хоть ей и горько. – Дядя Ива, я подумала, пусть Шпулечка вам остаётся, вам нужнее, Шпулечка вас спасать будет. Я не хочу, чтобы и вы с дядей Калугой… ну как дядя Жэка… нет, не хочу! Никогда не хочу! Вы берите Шпулечку…
Девочка крепилась, чтобы не плакать, личико её кривилась, она не сдержалась и разрыдалась.
- Шпулечка, милая, ты решай, Шпулечка…
Олеся отстегнула поводок, на который, готовясь залезть в машину, пристегнула собачку, а сама решительно пошла к «буханке» из которой ей, торопя к отъезду, махала бабка Серафима. Шпулька, первоначально ошалев от свободы, ломанула за бабочкой, опомнилась, побежала за девочкой, почти вскочила в раскрытую дверь «буханки», притормозила, оглянулась на Иву, со стороны казалось, её коротенькие лапки хотят бежать сразу в обе стороны: вперёд и назад, разорвав Шпульку надвое… Ива свистнул – и Шпулька выбрала! Она помчалась к Иве и стала звонко лаять, видимо, требуя от него, чтобы он бросил ей мяч, как делали богочеловеки в её прошлой жизни. Мяча у Ивы не нашлось, зато обнаружилась печенюшка, и это тоже было хорошо. Шпулька присела на свои толстенькие окорочки и аппетитно зачамкала. «Буханка» зафырчала, взревела и тронулась с места, Шпулька встревожилась, недоумённо глянула на Иву, чего это он стоит, ведь хозяйку увозят? Но Ива не бежал вослед и не кричал, тогда Шпулька сама помчалась за машиной и почти догнала, но та прибавила газу, и Шпулька не сумела удержаться рядом. Мохнатый беленький комочек сломя голову мчал некоторое время вровень с «буханкой», потом бесконечно отстал, сел на дороге и завыл… Ива уже бежал за ними, когда вдруг опять услышал тот самый плач, как и в заброшенной деревне, когда погиб Жэка. Перейдя на шаг, Ива приблизился к рыдающей Шпульке и ласково позвал…

Сейчас Шпулька нарезала круги вокруг своих людей, у которых всегда было что-нибудь вкусненькое. Она отчаянно скучала по маленькой хозяйке, но здесь было настоящее дело – Шпулька охотилась! Она всегда знала, что рождена не только для игр и гуляния на верёвочке в парке или дворе, не только, чтобы спать на диване и выпрашивать мячик. Охотничьи инстинкты, дремавшие в ней, вдруг проснулись и поведали ей о том, что она может «заполевать» хищную машину, пахнувшую смертью, определить безопасный путь для своего хозяина, а тот похвалит её не снисходительно, как какую-то болонку, а с явственным уважением в голосе. Шпулька всегда была на редкость удачливой собакой, её любили, но вот так, чтобы работу ещё и ценили, это был новый и приятный опыт в Шпулькиной жизни. Поэтому собачка не унывала.
Калуга топал за неугомонной Шпулькой по петляющей тропинке и думал, что тело погибшего Жэки вынесли, подготовили к эвакуации, что жена его теперь вдова, а сын осиротел, хотя они об этом не знают, но скоро им придёт письмо.
Грустная Неточка Незванова с гениальных иллюстраций Ильи Глазунова, как Калуга про себя определил крошку Олесю, перед расставанием наговорила на телефон Калуги страшный в своей простоте рассказ про то, какой дядя Жэка был хороший, как он не дал ей сгореть и спас от дронов, как она его лечила, а он нёс её к бабушке… Как ей жалко, что дядя так и не узнал, что шёл правильно и почти дошёл. Как он звал её «дочкой» и рассказывал про своего сыночка Петю, как дал ей вкусную печеньку и воды из фляги, а сам ничего не пил. Дрожащим ангельским голоском флейты пикколо Олеся произносила всю эту немыслимую жуть из серии «детям до 18», которую ребёнку категорически запрещено смотреть, не дай Бог – самой пережить. В конце записи Олеся не удержалась, захлёбываясь слезами, воскликнула, что дядя Жэка был добрый, что она его любит и не забудет никогда! «Голосовуху» эту Калуга имел в виду переслать вдове, но не сейчас, а потом, когда всё случится, когда придёт ей то письмо, которого все жёны на свете боятся, написано ли оно гусиным пером на бумаге, напечатано ли кривыми машинописными строчками на желтоватой бумаге или чёрными букашками символов беда проползёт по голубоватому компьютерному экрану.
Как там у Блока? Калугу заново и по живому резанули любимые строчки:

Не подходите к ней с вопросами,
Вам все равно, а ей — довольно:
Любовью, грязью иль колесами
Она раздавлена — все больно.

Ах же ты, чёртово письмо вдове! Случись чего, по нём, Калуге, плакать будут только родители. Размашисто шагая, он испытывал облегчение от того, что не женат, но и чуть-чуть досадовал, потому, что любовь тоже вещь! Стоит спросить Иву об его Оле, как этот обстрелянный и знающий мужик лучится солнышком и лыбится, как майский жук! Ясно и противотанковому ежу, что счастлив Ива до неприличия! Чуть только есть возможность, так сразу строчит в личке или наговаривает «голосовуху». Оно понятно, у них любовь, да не просто так, а какая-то гипер-супер-вау!
Ива сказал, они поженились недавно, примерно тогда, когда Калуга отправился воевать и ехал с Ивой в поезде попутчиком и будущим однополчанином. В купе он, Калуга, сразу по глазам заметил, что - да, этот парень тоскует и хочет праздными разговорами отвлечься от убийственно грустных мыслей - что же, Калуга всегда не прочь потрепаться во благо ближнего своего. Но хорошо, просто отлично, что ему, Калуге, так башку ещё ни одна не свинтила, и его крыша, тьфу-тьфу, пока на месте – вы, коллеги, только гляньте на этого Иву, когда он умильно пялится на фотку своей Ольги, ни дать ни взять умирающий лебедь Сен-Санса в исполнении Анны Павловой, или когда он непроизвольно меняет голос нормального мужика на сладкое мурчание, шёпотом наговаривая послание и думая, что Калуга спит и его экзерсисы не слышит. А недавно он так хвалился, что все экзамены сданы «на отлично», что Калуга сперва даже не въехал: что за экзамены, в учебку, брателло что ли на офицера стремится? Так на Иву, вроде, никто документы не отсылал? И только потом выяснилось, что не на офицера, а на врача, и не Ива, а Оля, и что всё равно ей ещё два года тягомотины в ординатуре, и ладно бы какая нормальная специальность, а то трупы резать, патологоанатом, блин, понимаешь ли! Была бы тут скрипка, Калуга ответил бы этим голубкам каприсом № 24 Николы Паганини, тем самым, где напряжённое развитие, где после накала издевательского диалога между скрипкой и смычком, споследствует не менее гротескная кода – как насмешливое заключение… ага, исполнителя или музыкального патологоанатома об абсурдности тотальной самоотдачи в любви, каковую исповедует Ива. Хотя, Калуге думалось, и это бы братана не отрезвило. Нет, не его, дуболома упёртого.
- Вот такой он по жизни – серьёзный до…, - Калука поискал слова, - до умопомрачения. А если без привычного ёрничания, а по чесноку и припечатать высоким слогом, то до настоящего… ага, героизма и самопожертвования. Не меньше.
Вот почему он, Калуга, всегда за ним в огонь и в воду, везде готов идти его путём…
- Не-не-не, только не в ЗАГС, - привычно постебался сам с собой Калуга, всё-таки слегка жалея в душе, что пока не довелось ему нырнуть в тот омут единственной и неповторимой… Чего именно - отравы?
- Нет, -  честно признался он, - в омут «божественной амброзии», как там её в поисковике определяют? Она дарует немногим избранным вечную молодость и бессмертие? Вот точно, и никак не меньше.

Странно, но шедший впереди Ива тоже думал о любви.
 О сумасшедшей свадьбе, когда их ошеломлённые родители, не взирая на разумные возражения, оказались подмяты под каток силы и энергии молодых, как послушно и покорно пошли на поводу у Ивы и Оли.
О своём отце, с первого взгляда принявшего будущую невестку, об обрадованной матери, горячо расцеловавшей Олю.
О том, как прошло его первое знакомство с Олиными папой и мамой, как испытующе Олег Никифорович глянул ему в лицо и крепко пожал руку, как встревоженно и настороженно Вера Ивановна шептала что-то Оле, через плечо оглядываясь на Иву, а та успокаивающе гладила мать по руке и ободряюще ей улыбалась.
О лихорадочных хлопотах, о том, что казалось невозможным объять необъятное и устроить неустроимое, а ещё о том, как всё сладилось само собой.
О том, как ему хотелось увидеть Олин подвенечный наряд, а его не пускали в комнату, где наряжали невесту. Он даже обиделся и взгрустнул, а Олин отец похлопал его по плечу и сказал что-то утешительное…
О том, как Оля вышла из комнаты, а у него подкосились ноги и от восторга закружилась голова, и он замер, неловкий, нелепый...
О том, как Оля засмеялась, довольная эффектом, и погладила его по щеке, отчего он сразу успокоился и раздулся от гордости, что это у него самая сказочно-прекрасная невеста на свете!
О нестройной процессии, вошедшей в церемониальный зал ЗАГСа, где их ожидала строго одетая толстая тётенька, которая никак не могла понять, что им не нужны её поучения, а нужны только слова - теперь вы муж и жена!
О том, как от волнения пальцы его распухли, и Оля долго не могла надеть ему обручальное кольцо, а потом всё же надела и так светло и облегчённо рассмеялась, что он был готов подхватить её на руки и бежать с ней на край света!
О том, как рассаживались в разукрашенную букетиками длинную белую машину и долго колесили по улицам города, чтобы было время привыкнуть к тому, что они уже женаты…
О торжественном и немного печальном венчании в старой церкви, где по стенам парили в облаках старинные росписи и медово пахло воском и благовониями. И когда от ангельских голосов певчих душа его тонкой серебряной проволочкой взмыла к небесам и в узорной скани сплелась с Олиной, обескураженные родители, напряжённо молчавшие в ЗАГСе, ощутили благословенный покой, утешились, а мамы тихонько всплакнули.
О том, какой бледной и взволнованной Ольга стояла под венцом, как сжала она его локоть – надёжно, горячо и доверчиво, так, что сердце его сначала растеклось в груди, а потом собралось в пульсирующий вулканчик, так что дышать ему стало трудно.
Об импровизированном застолье в ресторане, об искренних и сбивчивых тостах и сердечных пожеланиях, о первом вальсе и игристом шампанском, о том, что жизнь тогда казалась понятной и подвластной этим обещаниям и клятвам, которым безусловно верилось.
О том, каким пышным свадебным букетом цвело время день за днём, так, что не верилось, что оно вообще куда-то идёт…
О том, как все родители погрустнели и стали единым фронтом и по одну сторону баррикады, стоило только упомянуть в беседе о неотвратимости его отбытия: в полк, на Украину, на войну.
О том, как сердечно проводила их компания Олиных родителей на вокзал и о том, как испуганно и сдержанно его родители проводили в Москву уже их с Олей, осознав всю жестокость прощания.
О том, как делово и равнодушно бурлила нарядная Москва, о том, как встретила новую семью почти уже разорённая старая Олина комната, и о том, как вечером при древнем торшере они, сидя на диване, читали в дневнике растворившейся в дальней дали жизни пылающие слова о вечно удивляющей любви…теперь уже их собственной.
О том, как в суете, переездах и устройствах прошёл его отпуск после ранения. О том, как каменной поступью Командора подошёл Срок…
О том, как Оле было невыносимо грустно ехать вдвоём на вокзал, как страшно, ей, ещё не осознавшей разлуки, глядеть вслед уходящему вагону поезда, как с разорванным напополам сердцем горько было одной возвращаться домой по потемневшей от отчаяния Москве.
О том, как мужественно она укрепляла себя, ибо мысли притягивают будущее, повторяя:
- Верь в доброе – и твой путь заискрится удачей.
Удерживаясь от слёз, потому, что «плачь и причитай – и придёт горе…». По крайней мере, так написала в своём дневнике мудрая прапрабабушка Антонина.
В день расставания эти выцветшие строчки Ива и Оля прочли вдвоём, как молитву, как добрый залог грядущего.