Тщета Глава 23

Олимпиада возвращалась домой в приподнятом настроении, чего с ней давно не бывало. Она могла быть возбуждена до крайности или раздосадована чем-либо, но сегодня ей хотелось петь, несмотря на отсутствие голоса. Она и впрямь что-то напевала кончиком языка и еле заметно приплясывала на своих маленьких каблучках. Оле не хотелось копаться в этом ощущении, искать его причины и следствия, - она желала, чтобы оно просто пребывало в ней как можно дольше и чтобы никто не испортил его своим вмешательством. Домой идти совсем не хотелось: там нужно было снова словно держать ответ перед испытующим взглядом Матвея, распоряжаться по хозяйской части - делать то, что Оле уже порядком осточертело.

Конечно, Михаил давеча приструнил младшего брата, так что тот поджал свой вертлявый хвост… На этой волне можно было бы ещё попытаться сделать из Маши свою сообщницу - они вроде бы всегда общались ровно и дружелюбно - чтобы, так сказать, закрепить свои позиции… Оля усмехнулась: никогда не думала, что в собственной семье ей придётся сооружать редуты и жить в ожидании следующей атаки. Это было такое адское напряжение!

Невольно и непонятно отчего, но Оля вдруг вспомнила Феликса Горюна, девятилетнего брата Филиппа, с которым ей всегда было так легко общаться, - и грустно вздохнула. Он был живым, но при этом спокойным и вежливым мальчишкой, у которого, как и у неё, казалось, отсутствовало чувство юмора. На самом деле, оно у них было особое, не явное, легко-ироничное, - и от этого они прекрасно понимали друг друга. Олимпиада относилась к нему сдержанно, но с большой нежностью, как к недавнему ребёнку, ещё не до конца распрощавшемуся с детством, но при этом отличавшемуся взрослостью суждений. Он смотрел на неё с некоторой восторженностью, как на невесту старшего брата, - что-то пока недосягаемое для него самого. «Эх, - подумала Олимпиада, - вот с кем бы у меня точно сложились отношения!» Но Феликс погиб от чумы, на следующий день после своего старшего брата, который своей смертью словно бы проложил младшему дорогу, сказав, «не бойся, я пойду первым». Так, наверное, было всегда между ними, и Филипп не мог отпустить Феликса вперёд себя в их последнее путешествие…

Каково же было удивление Олимпиады, когда, придя домой, она обнаружила Михаила, который сидел за абсолютно пустым столом, вперившись взглядом в сцепленные в замок ладони, недвижимо лежащие перед ним. Она никогда раньше его таким не видела.

- Что случилось? Что-то недоброе на службе? - спросила Оля.

- Ближе. Не так далеко, - отозвался Михаил какими-то странными полунамеками. - Сядь.

Олимпиада послушно опустилась на стул напротив Михаила. Он не смотрел на неё недобро или жестоко, он вообще не смотрел на неё, - и от этого ей становилось не по себе, зябко, тревожно. Восторженность сегодняшнего дня как рукой сняло, а новое, незнакомое чувство тревоги гипнотизировало и парализовало Олю. Странно горели свечи, - как будто их зажигали в большой растерянности, - как попало, через одну, - не придавая этому значения.

Несколькими часами ранее Матвей Угрюмов со своим другом Леней Коноваловым шагали по заснеженным улицам Кронштадта и болтали о чем-то своем. О чем могут судачить мальчишки в шестнадцать лет: о тайных дуэлях, о политике, в которой они якобы уже разбираются, о самой красивой девочке, которую они видели прогуливающейся по набережной со своей няней и которую даже не знают, как зовут. Они договорились, что отправятся «патрулировать» улицы в надежде повстречать её вновь, и, если удача улыбнется им, то один будет отвлекать няню, а второй пытается вызнать у прелестного создания имя, адрес и где она бывает. Вот только они никак не могли решить между собой, кто берет на себя няню, а кто очаровывает «объект U». Объектом «U» они прозвали девочку за две пшеничного цвета косички, которые выбивались наружу из-под тёплого капора и блестящим серпом лежали поверх черничного цвета накидки, напоминая перевернутую букву латинского алфавита.

Они шутливо спорили и урезонивали друг друга, не забывая при этом глядеть вокруг себя в оба. В ту минуту их споры казались им забавным и даже приятным времяпрепровождением, возможностью посоревноваться в остроумии и красноречии или попросту отпустить добрую шутку в адрес приятеля. Их соперничество еще не приняло тех масштабов, которые оно порой приобретает во взрослой жизни в борьбе за женское сердце, - когда любят страстно, ненавидят горячо, а бьются не на жизнь, а на смерть.

Обычно в качестве парламентера выбирался самый привлекательный мальчик, который и отправлялся испытывать судьбу, - но теперь выбор осложнялся тем, что оба приятеля считали себя не лишенными привлекательности. Поэтому никто не желал уступать и перекладываться с няней, тогда как другой будет мило улыбаться в голубые глаза и срывать лавры победителя. Вот только с няней было никак невозможно, - няня отогнала бы всех до единого гадких мальчишек ридикюлем, старомодным веером, а, если бы не помогло, - и прутом.

Так они и смеялись, гримасничая и показывая друг другу разъяренное лицо бедной старой девы, имитируя одышку и дрожь в хиленьких, но воинственных плечах.

- Ой, гляди-ка, вот это да! - вдруг прошептал Леня и ткнул друга в бок худым, острым локтем. Матвей сначала не понял, на что смотрит Ленька, - и ещё продолжал весело улыбаться. К тому же повалил густой снег, как будто деликатно укрывая от глаз что-то непотребное.

Оба приятеля застыли в своих позах, и только Ленька изредка возвращался угасающим, становящимся все более тревожным и виноватым взглядом к Матвею. Он уже жалел, что привлек внимание друга к этому зрелищу, - не лучше было бы тихонько миновать это место? Кто знает, - возможно, Матвей ничего и не заметил бы…

Слишком поздно. Две фигуры продолжали преспокойно целоваться, полагая, наверное, что пелена снегопада надежно скрывает их от посторонних взглядов. Больнее всего было осознавать, что ничего эти двое не боятся и ни от кого не прячутся… В то время, когда поцелуй даже законных супругов на людях казался чем-то нескромным, эти двое совершенно чужих друг другу людей наслаждались плотными объятиями, словно в алькове своей спальни.

- Это же… твоя невестка… Ольга… Или я ошибаюсь? - заикаясь, произнес Леня.

- Она не Ольга, она - Олимпиада, «воспевающая богов», - со злой иронией процедил сквозь зубы Матвей, сощурив в щелочки серые глаза. Он узнал её сразу, несмотря на снегопад, несмотря на её положение вполоборота, несмотря на нежелание её узнавать… Жгучий стыд ознобом прошиб все его тело, зажевали-задвигались желваки, на шее вздулась яремная вена. Он готов был сквозь землю провалиться, но этот стыд ему пришлось испить от начала до конца, до последней капли.

- А это что за долговязая цапля рядом с ней?

- Я не знаком со всеми ее поклонниками, - отозвался Матвей. Молодые люди ещё какое-то время постояли неподвижно, ожидая, скоро ли закончится это слияние. Конечно, для Леонида это зрелище было не так болезненно, как для Матвея, скорее наоборот, - болезненно любопытно, как любому мальчишке в шестнадцать лет. Ему только начали сниться все эти сны со спавшей с плеча бретелькой, с незаметным касанием рук, с обещаниями, даваемыми жарким шепотом… И потом, благодаря некоторым прогрессивным сверстникам он уже видел кое-какие картинки… Но жалость к другу всё-таки пересилила, и Лёня, опустив ладонь на плечо Матвею, твёрдо сказал:

- Пошли отсюда, нечего тут смотреть. И, не беспокойся, я никому не скажу. Это ваши дела, семейные, - Леня, конечно, хотел выглядеть благородным рыцарем, но Матвей все равно был благодарен другу за поддержку, - единственную отраду в сложившейся ситуации. Внутри него все клокотало и рвалось: ему страстно захотелось, чтобы сейчас же, в это мгновение Олимпиада повернула к нему свою глупую, смазливую голову и заметила его. О, с каким пышущим злобой удовольствием он вонзил бы в нее все свое презрение, отвращение и брезгливость. И её ухажера, несмотря на заверения об обратном, он успел хорошенько рассмотреть, - и ему стало до боли обидно, что Олимпиада предпочла этого типа его брату. Матвей уже был в том возрасте, когда человек научается определять не только красоту телесную, но и красоту духа, если она живёт в человеке.

Несмотря на переполнявшие его чувства, Матвей, наконец, позволил Лёне увести его. Наскоро распрощавшись с другом, он побежал, - куда? - просто побежал по улицам заснеженного Кронштадта, понимая, что у него не хватит духа сообщить об увиденном брату. Он боролся между желанием во что бы то ни стало причинить боль Олимпиаде и страхом сделать больно Михаилу, его Мише, который после смерти родителей посвятил всего себя им с Машей. Являясь примером стойкости и крепости духа, Михаил впервые казался брату таким уязвимым, буквально хрустальным. И Матвей совершенно не хотел быть тем человеком, который должен опрокинуть и разбить вдребезги этот драгоценный хрустальный сосуд…