Лучше деверя четыре...

                Из цикла "Ах, девочка Надя!.."


… чем золовушка одна, - цитировала Зоя известную пословицу, философски относясь к тому факту, что у мужа пять сестёр, причём, все старшие.
- Если хочешь жить с мужиком, научись ладить с его сёстрами, - говорила она, умудрённая житейским опытом, когда речь заходила о золовках.
Вместе с Зоиной сестрой, Зинаидой, тёток у Нади насчитывалось аж целых шесть!

«Папины» тётушки неразрывно были связаны с домом в Марьиной роще.

После революции в нём провели «уплотнение»: первый этаж — бывшую чайную - разделили на каморки и густо заселили пролетариатом, из второго выкроили три квартиры — по центру одну большую трёхкомнатную, которую оставили семье, по краям ещё две коммунальные и площадку с окном, на которую выходили двери всех трёх квартир и которая служила для  коммунальных общей кухней. Там стояли столы, раковина, постоянно толклись жильцы, что-то варилось, жарилось, кипятилось.

Среди новых жильцов, ставших соседями семьи, было много интересных персонажей, как говорил Роман — достойных зощенковского пера. Он часто вспоминал превращённую в коммунальную жизнь родительского дома, рассказывал, как анекдоты, какие-то смешные случаи.

Например, жила в маленькой комнатушке старенькая бабушка, постоянно жаловалась на бессонницу.
- Лежу, лежу, сна нет как нет. Я окна на роддоме считаю, сверху вниз да снизу вверх, сколько тёмных, сколько горит. Бывает, под утро только и задремлю.
Её окно выходило на девятый роддом, в котором через много лет Надя родит сына. А потом бабкина внучка поехала по комсомольской путёвке на какую-то стройку на другой конец страны, вышла там замуж, родила дочку. Через год привезла её бабушке и оставила — там у них условий для ребёнка нет, да и отвлекает он от ударного труда. Пусть поживёт у тебя, подрастёт - заберём. Оказалась бабушка на старости лет один на один с резвым ребятёнком. Внучка попервости присылала какие-то деньги, потом перестала. Пенсия маленькая. Бабушка устроила девочку в садик, сама пошла истопником в котельную. Соседи все, конечно, помогали. Жизнь во дворе была общая.
- Ну, что, - смеялись они, глядя на похудевшую и словно помолодевшую бабку, - бессонница-то мучает?
- Ой, да какая тут бессонница! - махала рукой прабабушка, - вечером, не поверите, начну раздеваться, так один чулок сниму, а второй не успеваю, засыпаю.

Одному жильцу, красивому мужчине атлетического сложения почему-то дали прозвище Бесфигурный.

Был невзрачный и суетливый шепелявый мужичок, который подъезжал к своей соседке, дородной и домовитой женщине:
- А у вас масло есть?
- У нас есть. - Со спокойным достоинством отвечала она. - А у вас есть?
- Ну, сё, сё, ситаться, сто ли, будем? - торопливо отступал он и шёл искать масло в другое место.

В одной из коммуналок соседствовали многодетная семья и одинокая интеллигентная женщина. Громогласная мать большого семейства презрительно говорила на общей кухне, помешивая на керогазе щи в огромной кастрюле:
- Эта… смотрю, супчик себе варит. В ковшичке. Полбанки тушёнки кладёт. - И гордо заявляла: - А я — целую!
- Так ты на семерых лохань готовишь, а она себе одной на два разочка, - смеялись соседи.

Что при этом чувствовали члены семьи, видя, во что превратили дом, а их самих в лишенцев? Бог миловал — никого из семьи не посадили, не сослали. Но до тридцать седьмого года никто не участвовал в выборах, не работал в госучреждениях, не имел права продать ни стул, ни картину, ни напольные или настенные часы — всё имущество было описано. Роман родился уже при всём этом. Самая младшая из сестёр, Анна, появилась на свет за год до революции и, естественно, жизни  своей семьи в собственном доме не помнила. А вот все остальные помнили. Надя не могла себе представить, каково было им в родном доме, набитом чужими людьми, имеющими прав больше, чем хозяева. Но при ней разговоры об этом никогда не велись. Вспоминали только какие-то смешные казусы, а самое больное могло промелькнуть лишь полунамёком, каким-то словом или фразой, ничего не говорящей другим и понятной только им.

Например, такая история: на конюшне каким-то образом оставался один конь — Мальчик, его любили и берегли. Потом пришла повестка, что его нужно поставить на учёт в военкомат. Это дело поручили Марии, которой в ту пору было чуть больше десяти лет, - она была в семье самой умной, после отца, разумеется. Почему не пошёл он сам, теперь уже спросить не у кого. Так вот, отправилась Мария. В военкомате толпились красноармейцы. Маня, как звали её дома, стала протискиваться, чтобы посмотреть названия кабинетов, узнать - куда? Как? Что?.. Солдаты, в большинстве своём молодые деревенские парни, спросили, что ей нужно, зачем она сюда пришла? Маня бесхитростно ответила:
- Мальчика зарегистрировать…
- Да это тебе не сюда надо!
Гогот стоял такой, что из одного кабинета вышел какой-то начальник, рявкнул на солдат, завёл пунцовую от смущения Маню к себе и всё оформил.

Уже став взрослой, Надя стала по крупицам собирать для себя воедино историю семьи — случайно услышанные и чудом запомнившиеся обрывки разговоров (а сколько их забылось, не удержалось в нетерпеливой детской памяти), скупые ответы на вопросы, потому что тётки, так же, как и папа, избегали говорить на эту тему. Это был какой-то отдельный мир, существовавший, пока не ушёл из жизни последний его обитатель, Роман, и куда её не пускали. И когда тётки приезжали к ним, то после обеда её выпроваживали из-за стола — поела, иди, гуляй, нечего взрослые разговоры слушать!

Разрозненные детали начали складываться в цельную картину, когда  она узнала, что дом в Марьиной роще был построен дедом и принадлежал семье целиком. Ей было тридцать два года, и папа рассказал об этом сам в тот день, когда она сообщила ему, что разводится с мужем. Вот тогда всё встало на свои места — и няня Ариша, и осёлик, и розовая атласная рубаха на пасху, и золотые червончики от крёстного.
 А до этого, когда спрашивала:
- А кем был твой папа? - Роман, приподняв бровь и пожевав губами, пожимал плечами или разводил руками и с непонятным Наде выражением отвечал: - Извозчиком.
Ей тут же представлялся чеховский извозчик Иона из рассказа «Тоска», и было до слёз жалко дедушку, Романа Ивановича, которого она никогда не видела.

А он был человеком колоритным, широким, артистичным. Очень любил театр, цыганскую музыку, обильные застолья, катания на тройке, бывало дело, гуливал в «Яре» с друзьями и деловыми партнёрами. И в самом конце НЭПа погиб, возвращаясь на рассвете после кутежа по случаю заключения удачной сделки. «Яр» к тому времени уже был закрыт, но работало много частных ресторанов и увеселительных заведений. Он отпустил извозчика,  не доезжая до дома, желая пройтись пешком по утреннему холодку, и попал под трамвай. Насмерть. Как это могло произойти? Конечно, он был навеселе, но трамваи тогда не были столь быстрыми, как теперь. Тем не менее, трагедия произошла, и семья осталась без отца. Его место занял Иван, который потом погиб в самом начале войны на фронте.

Замужние Екатерина, Елизавета и Мария жили отдельно. Перед войной Мария развелась с мужем — а был он профессором Лесотехнической академии — и вернулась с сыном Сашей и дочерью Ритой в отчий дом. После того, как ушли на фронт братья, в квартире остались мать, Екатерина Ивановна, Татьяна, Анна и Мария с двумя детьми. Бывший муж Марии предлагал им всем эвакуироваться вместе с их академией в Чувашию, но они отказались уезжать из Москвы. Отплакав Ивана, жили ожиданием писем от Романа. Сёстры работали, Екатерина Ивановна вела хозяйство, растила внуков. Анна ездила рыть противотанковые рвы под Москвой. Татьяну не посылали — она была слаба здоровьем.

Продержались, пережили. Роман всю войну был разведчиком, шёл на запад, имел среди прочих три медали «За отвагу». Последнее письмо от него получили в сорок четвёртом, из Польши. И всё. Переживали, узнавали, делали запросы. Но в неразберихе войны следы его затерялись. Уже отгремела Победа, вернулись в марьинорощинские дворы те, кто остался жив. Их всех встречали как родных. Погибших оплакивали и поминали всем миром. А Романа не было. И тут помог бывший муж Марии. Он поднял свои связи и выяснил, что Роман находится в госпитале, и смог устроить так, чтобы его перевезли туда, где он был в эвакуации со своей академией — в Чувашию, в город Канаш. И написал в Москву, семье. Предупредил, что у Романа тяжёлое ранение.

Уже пройдя почти всю Польшу, он подорвался на мине. Ему оторвало левую кисть и левую стопу. Вытащили его три товарища. Они потом погибли все, и Роман каждый год в День победы чтил их память, поимённо. Они спасли ему жизнь.

Лечили здесь же, в лазарете. Но пошла гангрена, пришлось отнять выше — по локоть и по колено. Перевезти в госпиталь возможности не было. А в полевом какие условия? Гангрена поднялась выше. Ещё одна операция — тяжёлая, кровавая, вместо наркоза — кружка спирта. Кость пилили ножовкой. Зоя потом говорила, что ему иногда снится скрежет пилы по кости, и он просыпается в холодном поту. Потом при первой возможности перевезли в тыл, в настоящий госпиталь, потом  в другой, потом в третий. Возможно, эти переезды и запутали след. В общей сложности он пробыл в госпиталях почти два года.

Надя не могла себе представить, каково было молодому, красивому, статному Роману в двадцать один год — по теперешним меркам вообще мальчишка! - оказаться инвалидом, без руки и без ноги, перенести три года войны, несколько ранений и такое тяжёлое лечение. Ей было всю жизнь безумно его жалко.

А он тогда решил не возвращаться домой, не быть обузой на плечах у матери и сестёр. Потому и не писал. Пусть думают, пропал без вести. И, оказавшись в госпитале в Канаше, где его лечение уже подошло к концу, стал оформлять бумаги в дом инвалидов.

И тут домашние получили письмо от бывшего Маниного мужа и срочно откомандировали в Канаш Анну, как самую молодую и лёгкую на подъём, велев без брата не возвращаться. И она приехала и его нашла, и уговорила, и привезла. Счастью матери и сестёр не было предела. Семья опять обрела главу. Роман за эти пять тяжёлых лет возмужал, повзрослел, стал вылитый отец, Роман Иванович, только что без бороды. Ходил на протезе, рукав пиджака заправлен в карман и заколот булавкой — обычное дело для тех лет.

До войны он успел закончить ФЗУ — фабрично-заводское училище и немного поработать на заводе «Борец». Хотел как можно скорее начать зарабатывать, помогать семье. Туда же снова пошёл, вернувшись в Москву. Учиться дальше не стал. Казалось немыслимым после всего пережитого сесть за учебники, жить на стипендию, переживать из-за троек и незачётов. Он это всё перерос. Опять же — семья, в которой он единственный мужчина. Им и так досталось лишений и волнений в войну. Когда Надя его спрашивала, почему он не получил высшего образования, он, как и на вопрос, кем был его отец, отвечал с тем же выражением:
- Жизнь затёрла.

Роман, Анна и Татьяна с первого класса учились в государственной школе. Катя с Лизой в школу вообще не ходили, к ним приходили учителя на дом. Мария пошла в школу только в старших классах, до этого тоже училась дома. Так было принято — девочки из приличных семей обучались на дому. Роман Иванович мог себе позволить не отправлять дочерей в школу.

Екатерину в семье называли Катечкой. Они были очень дружны с Лизой, хотя и являлись полной противоположностью. Катечка высокая, худая, строгая, работящая, Лиза маленькая, полненькая, круглолицая, румяная, весёлая, знающая себе цену.

Лиза в семье была красавицей. Во времена оны на дом приходили не только учителя и врачи, но и портные, и сапожники — снимали мерки, шили сапоги, полусапожки, ботинки, туфли всем домочадцам. А к Лизе, единственной, приходил башмачник — ей шилась более изящная и модная обувь. И туалеты ей шили дороже и красивее, чем другим сёстрам. Катечка не видела в этом ничего обидного для себя.
- Лиза у нас красавица, - говорила она, - конечно, не в юбку же суконную с вязаной кофтой её обряжать.

В те времена были популярны домашние спектакли, и Лиза всегда играла барыню, а Катечка прислугу. У них и в жизни было такое же распределение ролей.

Они обе рано вышли замуж. У Катечки был муж, которого все называли Жоржик и от которого она всю жизнь страдала. Надя краем уха слышала, что он был большой любитель выпить и приударить за хорошенькими женщинами. И не утруждал себя ни работой, ни помощью по хозяйству. Тратил деньги на свои удовольствия. Катечка его любила, тащила всё на себе — работу, дом, хозяйство, Жоржика, двоих дочерей, Надежду и Веру.

Поскольку Надя была поздним ребёнком, а Роман младшим в семье, с большим отрывом от сестёр, то, когда она родилась, её тёти были уже пожилыми, их дети взрослыми и почти все имели уже своих детей. Надя и её двоюродные сёстры и братья были из разных поколений.


Катечка - копия их мамы, Екатерины Ивановны, Зоиной свекрови и Надиной бабушки по отцу. У неё строгое иконописное лицо, тёмные волосы, гладко причёсанные на прямой пробор и собранные сзади в пучок. Надя видела её редко, она приезжала два-три раза в год, а к ней в гости Надю не брали. Она знала, что у тёти Кати есть две взрослые дочери, которыми она гордилась. Обе имели высшее образование, свои семьи, одна из них работала в Краснопресненском универмаге товароведом. Когда Надя поступила в институт, Роман попросил её купить «дипломат» для учёбы, и она привезла им домой остро дефицитный кожаный коричневый плоский чемоданчик. Собственно, тогда Надя и увидела Веру впервые. Это была крупная красивая женщина, чувствовалось, что с сильным характером, уже немолодая. А второй и последний раз на поминках Анны. Роман был на связи с сёстрами и племянниками, они созванивались, время от времени встречались, были в курсе всех событий. Роман частенько заезжал к ним по каким-то делам, потом рассказывал Зое, передавал приветы. И Зоя была в хороших отношениях со всеми, всегда приглашала к себе и радушно принимала. Надю во все эти отношения не вовлекали.

И то ли у Веры, то ли у её сестры была дочка, чуть помладше Нади, отличница, красавица, талантливая, занималась музыкой и танцами. Надя её никогда не видела, только слышала от родителей и от тёти Кати. Она помнила, что один раз мама с папой ездили вдвоём к ней на день рождения. О том, чтобы взять с собой её, речь даже не шла. Девочке прочили блестящее будущее и возлагали на неё большие надежды. И вдруг в подростковом возрасте у неё обнаружился диабет, который стремительно развился и очень скоро её убил. Это была большая трагедия. Родители ездили на похороны. Только после этого Зоя сказала Наде, что Роман был крёстным отцом этой девочки.

Катечка была связующим звеном между всеми московскими родственниками и живущей в Подмосковье, знакомой Наде только по рассказам частью семьи. Там, в Чеховском районе, на реке Лопасне, куда Надя ездила в лагерь от папиной работы, жила их тётка, сестра Екатерины Ивановны, Лукерья, и ещё кто-то. Надя слышала, например, имя Митрофан, которому Роман всегда передавал приветы. Говорили, что Лукерья была необыкновенно хороша собой, скромна, благонравна и по тем временам образованна. Она поступила в гувернантки в дом купца Шелапутина, с которым водил знакомство Роман Иванович. Там её заметил пришедший в гости какой-то граф, влюбился без памяти и женился. И Лукерья его очень любила. У них перед революцией родился сын Гурий, двоюродный брат Романа, Надиного отца. Увидев, что происходит, потеряв имение, часть которого сожгли, семья графа решила бежать, пока ещё была такая возможность. Лукерья металась между мужем и своей семьёй, ей было страшно и оставаться, и уезжать, и бросать своих, и потерять мужа. Время поджимало. Муж умолял ехать. И она собиралась. Но в последний момент не решилась. Осталась с маленьким Гурием. А муж со своими родственниками уехал. Успели на предпоследний пароход. Думали, вот устроятся, найдут способ подать весточку, время-то какое бурное, может, получится как-то воссоединиться. Но нет. Никаких вестей Лукерья не получила и мужа своего больше не видела.

Жила вдвоём с Гурием, ни с кем дружбы не водила, держала язык за зубами, работала в колхозе, пасла овец. Душу отводила только в разговорах с родственниками, с сыном — ему рассказывала о прошлой жизни, об отце - всё-всё, не упуская ни одного мгновения своей короткой счастливой семейной жизни, каждое из которых теперь было драгоценным. Гурка был мальчик умненький, понимал, с кем и о чём говорить можно, а про что надо накрепко молчать. Они жили Лукерьиными воспоминаниями и общей надеждой. Воспоминания эти  были главным смыслом их жизни, а надеждам не суждено было сбыться.

Проводив мужа, юная красавица обрядилась в бесформенные грубые платья, юбки, телогрейку, сапоги, повязалась тёмным платком, низко, по-деревенски опустив на лоб. Чтобы не видно было красоты, которая навсегда принадлежала только одному человеку — мужу. Жила затворницей, слыла чудачкой. Усвоила манеру говорить по-деревенски, хотя обладала безупречной литературной речью, была начитана, знала французский. По вечерам, закончив работу, запиралась с сыном в избе, закрывала ставни, собирала ужин. Стелила скатерть, ставила хорошую посуду, а уж еда — какую Бог послал. Надевала красивое платье, умывалась, причёсывалась. Садились за стол. Гурка во все глаза смотрел на мать и жадно слушал, расспрашивал, просил опять и опять рассказывать о жизни с отцом, которой в силу возраста не помнил.

В конце тридцатых годов её вызывали в Москву, на Лубянку. Поехала ни жива ни мертва, в том же виде, в каком пасла овец. С перепугу не пришлось даже изображать деревенскую дурочку — в голове реально помутилось и язык онемел. Обошлось. Отпустили и больше о ней не вспоминали.  Но страху натерпелась такого, что не  могла даже вспомнить, о чём спрашивали, что отвечала. В память накрепко врезалось одно впечатление от посещения огромного серого дома, которым она делилась со своими близкими и о котором Надя услышала от Катечки:
- И-и-и, голубка!.. А коридоры там — вот как от нашей деревни до станции!
Страх, что могут вызвать опять, посадить, сослать, не отпускал. Страшно было за Гурия. Иногда, когда становилось особенно тяжело, брала четвертинку и уходила со своими овечками подальше в луга.
- Выпью маленько, выговорюсь, вроде и полегче. Я теперь только с овцами. Овечки не выдадут.

У Романа по этому поводу был любимый анекдот:
- Идёт по Лубянке трамвай. Проезжает мимо большого серого дома. Один пассажир вздыхает. Сидящий напротив восклицает: Он мне будет рассказывать!..

Надя знала, что до войны папина семья ездила летом на Лопасню отдыхать. Снимали там дом, жили, как на даче, наслаждаясь сельским колоритом, общались со всеми родственниками. Роман с большим теплом и сочувствием относился к Гурию, любил тётку Лукерью. Вспоминал, как купались, ходили в лес, пили чай из самовара с топлёным молоком:
- Достанут, бывало, ухватом из печи махотку, а там сверху сливки запеклись, сантиметров десять. Ложкой большой их пробьёшь, а там молоко цвета такого… И дух!.. А сливки эти, коричневые, на оладушек намажешь и варенья сверху. И чаю!
Им всё это было в диковинку и в удовольствие. Но приезжали они — обычно на месяц — именно чтобы повидаться с роднёй, чем-то помочь.

На Надиной памяти папа ездил туда пару раз один, на день-два. Родни оставалось всё меньше. Лукерья была уже старенькой, да и Гурий — слабый, ранимый, с незаживающим внутренним надрывом - пожилой, неустроенный  человек. Он не женился, не создал своей семьи, не имел детей. Жил с мамой. Выпивал. Жизнь свою считал загубленной. Роман рассказывал, что разговоры с ним сводились к одному — он жаловался:
- Ведь у меня во Франции есть отец, ещё родственники какие-то, может, братья или сёстры, и у меня жизнь могла быть!.. - почему-то он думал, что они во Франции. Может, у него были на это какие-то основания. - А я здесь. Жизнь прошла стороной. Что я видел?
Но маму свою, Лукерью, не винил, хотя и жалел, конечно, что она осталась тогда тут с ним, с маленьким. Решила за него.

Лукерья с возрастом высохла, сгорбилась, до глубокой старости работала — и в колхозе, и в своём хозяйстве. Огород, скотина, дрова. Гурка помогал, но пребывал в постоянной меланхолии и лёгком подпитии. Она боялась помереть, оставить его одного. Повторяла, как заклинание:
- Я, как мама, до девяносто чатыре!
Надя не знала, девяносто ли четыре, но век она прожила долгий.

И вот Катечка ездила туда к ним два раза в год — весной и осенью, дня на три-четыре. Вернувшись, обзванивала сестёр, и все собирались у Романа и Зои. Так уж у них повелось с тех пор, как Роман женился. Приезжали Лиза, Маня, Татьяна, Анна. Накрывали стол с графинчиком чистой, как слеза, самогоночки, произведённой Романом в Шереметьевке, или с домашним вином из яблок, красной или чёрной рябины его же производства. Выпивали по чуть-чуть, со встречей и для аппетита. Стол по традиции был обильным, но именно на этих встречах неизменно готовились два блюда — жареная говядина с луком большими толстыми ломтями и потом, уже перед уходом, на этой же чугунной сковороде внушительная яичница с колбасой.

Катечка делала отчёт — рассказывала, как съездила, передавала приветы, сообщала новости. Надя, поев, убегала по своим делам. Её тогда не интересовали дальние родственники, которых она не знала.  Запомнилось любимое тёти Катино выражение. В разговоре та часто говорила:
- Но! Факт остаётся фактом, - и далее.

Катечка и Лиза до конца жизни были очень близки и уважаемы младшими сёстрами и братом. Анна, имевшая вздорный и обидчивый характер, часто ссорилась из-за сущих пустяков то с Лизой, то с Маней. Но с Катечкой, с Романом и Зоей — никогда. А вот с Татьяной они не общались вообще, встречались только, когда собирались все. Почему-то они недолюбливали друг друга. А с Лизой и с Маней Анна дружила очень тесно, но, обидевшись за что-то на одну, переставала звонить и приходить и полностью переключалась на другую. Оказавшаяся в опале звонила Зое, сокрушённо, но и с некоторой долей юмора, свойственного всей семье, кроме Анны и Татьяны, пересказывала суть конфликта, как правило, яйца выеденного не стоившего:
- Зой, ну сама посуди, что ей опять не так? Звонит, кашляет - простыла, я говорю: возьми больничный, лечись. Давай, я в магазин, в аптеку схожу, принесу тебе всё, что нужно. И варенья, и мёду прихвачу, приготовлю тебе что-нибудь. Нет, шипит: ты что, куда ко мне? У меня же соседи! Будут смотреть, кто пришёл да что принёс? Зачем им знать, кто ко мне ходит? Что ж, говорю, что соседи? У нас полстраны с соседями живёт, и что, никто ни к кому в гости не ходит, больных не навещает? Или боишься показать им тех, кто в платочке? К тебе только в шляпке можно? Как она на меня! И не надо-то мне ничего, и не понимаю-то я ничего! Давай, говорю, врача тебе вызову. Вдруг грипп? Кричит: даже и не вздумай! И мне не звони, без твоей помощи обойдусь! А сама дохает, как из бочки. А я теперь переживаю, как она там больная одна, вот ведь упрямая, что ты с ней будешь делать.
Это Маня. Тут надо пояснить — Анна не умела жить в условиях коммунальной квартиры, стеснялась соседей и никого к себе не звала. Про платочки: зимой Катечка и Лиза носили пуховые шали, Маня ходила в сшитом уголком с отворотом толстом мохеровом шарфе, ей очень шло, весной и осенью повязывали цветные шерстяные платки. Анна единственная из всех круглый год носила шляпки, фетровые и меховые дамские шапочки. К платкам относилась с презрением. Единственное, что позволяла себе — это накинуть сверху на бигуди газовый платочек в тонкую золотую полосочку или на даче этот же платочек скрутить мягким жгутом и повязать им уложенную причёску. И она ни разу за всю свою долгую трудовую жизнь не брала больничный. Всё переносила на ногах. Иногда звонила знакомой женщине-врачу, спрашивала совета, а в основном занималась самолечением. По вечерам, в выходные отлежится, прогреется, напьётся лекарств и разных народных средств — и утром на работу.

Или Лиза:
- Зой, привет! Тебе Анна не звонила?
- Нет, а что?
- Да что, опять я виноватая! И что меня за язык дёрнуло? Сидели, чай пили, Наташа моя как раз заехала, печенья привезла, сама напекла, я кулебяку сделала с курицей, Василий торт принёс. Так душевно всё было. Нет, она опять про своих соседей завела: и готовят-то они вёдрами, и плита вечно занята, то жарят-парят, то кипятят, и к дочери их друзья-подружки приходят, толпятся в коридоре у её двери, и по телефону постоянно болтают. Я говорю: ну, что ты злишься? У них семья, хозяйство, понятно, что готовят и кипятят. И к девочке друзья приходят, а как же, к моим детям тоже всегда приходили, что тут такого? Это жизнь. Что ты, как она на меня налетела: а-а-а, я там мучаюсь, а ты на их стороне! Фыр-фыр!.. Подхватилась и ускакала. Теперь месяца три обижаться будет. Зой, она когда к вам придёт, ты уж не говори, что я тебе рассказала, ладно? А то, сама знаешь…
- Да конечно, не скажу, - успокаивает Зоя.

Когда жили ещё в Марьиной роще, поводы для конфликтов у Анны были в основном, бытовые: кто что не так сказал, занял сковородку, ванную, утюг или показалось, что над ней посмеиваются. А то и не показалось. Язвительность и насмешливость были присущи всем членам семьи.

А после того, как их расселили, и Анна оказалась в коммуналке, основной её темой стали соседи. И она очень обижалась, когда кто-то за них заступался. То ли ей не хватало событий в жизни, то ли её мятежная душа просила конфликта, но подобные ссоры по пустякам происходили регулярно, все к ним привыкли, относились снисходительно. Ну, ладно, на нас обиделась, не ходит, значит, чаще бывает у других сестёр, слава Богу, не одна. А мы подождём, не впервой, остынет, придёт, и всё будет, как всегда. Старые обиды Анна никогда не припоминала.

А как получилось с расселением: говорили, что их дом в Марьиной роще будут сносить, всех жильцов поставили на очередь. В шестьдесят третьем году Екатерина Ивановна умерла — в своём доме, на своей постели, в окружении  детей. Было ей далеко за восемьдесят. А через два года семье начали выдавать ордера.

Татьяна получила однокомнатную квартиру недалеко от кинотеатра «Байкал». Роман был не очень доволен - панельная пятиэтажка, первый этаж. Но Татьяне нравилось — ей было удобно ездить на двадцать седьмом трамвае на работу, и под окнами был кусок земли с молоденькой рябинкой и парой кустиков, на котором она собиралась развести цветы.

Анна согласилась на комнату в коммуналке в хорошем кирпичном доме с эркерами на углу Тимирязевской и улицы Вишневского, в котором внизу был универмаг и магазины «Ковры» и «Ткани», напротив кинотеатра «Эстафета», на последнем, восьмом этаже. В новом девятиэтажном доме сбоку от кинотеатра уже жила Лиза с семьёй. Получилось, что они с Анной оказались напротив друг друга, чуть наискосок, и окна их смотрели друг на друга. Они придумали условный сигнал: когда Лиза была свободна, она ставила на подоконник кухни горшок с большим красным цветком, и Анна знала, что к ней можно прийти, попить чаю, поболтать. Квартира была просторная, с высокими потолками, с мусоропроводом на кухне, и комната хорошая — большая, с нишей, куда свободно встали кровать, тумбочка и торшер, но… соседи. Анна имела неуживчивый, несколько склочный характер и быстро поняла, что совершила большую ошибку. Тем более было обидно, что Роман её предупреждал, наставлял и напутствовал каждый раз, как её вызывали в жилотдел.
- Я же объяснял: тебе положена отдельная квартира. Есть такой закон: если человек жил в отдельной квартире, его не имеют права поселить в коммуналке. Мы всегда жили в своём доме, потом в своей квартире. Отдельной! Своей семьёй. Не надо было тебе соглашаться. Теперь не выберешься из неё. Ну вот зачем ты её взяла?
- Братик, братик, - виновато лепетала Анна, благоговевшая перед младшим братом, - это же был уже третий вариант.
- И что?
- Ну, они говорят, что дают только три смотровых ордера, на один из них надо соглашаться.
- Но тебе ни один из них не подошёл. И заметь, по уважительным причинам. Надо было и в этот раз отказаться.
- Да-а-а… Она на меня накричала: что вы всё перебираете! Вам три варианта уже предложили. Если этот не возьмёте, больше ничего не получите.
- Ишь, три варианта. Они и должны три предложить. Только таких, какие тебе положены, а не коммуналки. Эти вообще не считаются. Они думают как: одинокая, подсказать некому, надавим на неё, она и согласится на комнату. Я же тебя предупреждал!
- Предупреждал, братик, - покаянно признавала Анна, - как так получилось, сама не понимаю. Она меня прямо стыдить начала, упрекать, грозила, что вообще ничего не получу.
- Ну, и не получила бы. Жила бы и дальше в своей квартире, в своей комнате. Чем тебе плохо? А понадобилось бы им дом сносить, сразу бы отдельную предложили, да ещё упрашивали бы, чтобы съехала. А теперь живи вот с соседями. Каково тебе?
- Плохо, братик, - безнадёжно признавалась Анна, кляня себя за проявленную в такой ответственный момент бесхарактерность. Она была человеком не робкого десятка, сама могла кого хочешь  отчитать и к ответу призвать, а тут перед всесильной сотрудницей жилотдела спасовала.

К слову сказать, соседи её были люди порядочные, образованные, хлебосольные. Семья военного — муж, жена, дочка-подросток. Они приняли новую соседку очень хорошо, полные желания жить чуть что не одной семьёй, но ершистая и несговорчивая Анна воспринимала всё в штыки, раздражалась и не знала, куда деваться от навязчивого радушия.
Лиза была у неё, видела соседей, познакомилась с ними, и когда Зоя спросила: что, они действительно так плохи, как говорит Анна, с чувством ответила:
- Я бы с такими соседями чай пила!

Мария с Ритой получили большую однокомнатную квартиру на Тимирязевской улице, в новой блочной башне в двух остановках от Анны и Лизы — да там и пешком минут пятнадцать прогулочным шагом! - а через несколько месяцев Роман получил ордер на двухкомнатную в новом доме через один двор от Мани.
Таким образом, почти все оказались рядом, только Татьяна в четырёх трамвайных остановках от Романа, и Екатерина в районе Звёздного бульвара.


Лиза с семьёй переехала на Тимирязевскую не из Марьиной рощи, а с Лесной улицы, где жила после замужества. Там ещё сохранялись частные деревянные дома с дворами и садами, и так совпало, что расселять их стали примерно в одно время с марьинорощинскими. Надя один раз заезжала к ним с папой. У них было очень уютно и красиво. В саду множество цветов,  а на кухне она увидела сверху на холодильнике целую груду игрушечной мебели — хорошенькие деревянные, покрытые лаком столики, стульчики, кроватки, шкафчики, комодик, гардероб с зеркальцем. Она таких никогда не видела и сейчас не могла отвести от них глаз. Тётя Лиза, которая как раз полезла в холодильник что-то достать, чтобы дать им с собой, заметила и спохватилась:
- Чуть не забыла! Это я тебе приготовила. Сейчас в сумку  положу. Играй на здоровье. А мама на кроватки подушечки сошьёт, одеялки, будешь кукол спать укладывать. У мамы твоей ручки золотые, не то что у меня.
И она вручила Наде сумку, набитую чудесной кукольной мебелью. Её дочь Наташа была уже взрослой.

Лиза была хороша собой — круглолицая, румяная, чернобровая, зеленоглазая, сочные губы бантиком, на щеках ямочки. Тёмные волосы собраны в пышный пучок. Дебелая, вальяжная, улыбчивая. Её ещё при жизни отца, Романа Ивановича, посватал влюбившийся без памяти молодой человек из хорошей семьи, Василий Борисович, с которым они, поженившись, прожили всю жизнь. Он был на несколько лет старше, служил по торговой части. Жили они на Лесной улице в своём доме, у них родилось трое детей — два сына, Борис и Вадим, и дочь Наташа.

Василь Борисыч, как его все называли, много лет работал директором комиссионного магазина. И не избежал участи многих на этом соблазнительном и опасном посту — был снят, осужден и даже отбывал небольшой срок по экономической статье. После чего не имел права в течение пяти лет то ли занимать руководящие посты, то ли вообще работать в торговле. Но он туда и не хотел возвращаться. У него была вторая профессия — портной-скорняк. Он устроился в ателье Большого театра и, помимо официальной работы над сценическими костюмами, имел огромное количество частных заказов от артистов, сотрудников театра, их родственников и знакомых. Мастер он был — золотые руки, шил, подгонял, перешивал, реставрировал, имел обширную клиентуру, состоящую из очень известных и полезных людей. Он и дома постоянно работал, у него стояла специальная промышленная машина для меха и кожи, Надя сама видела, когда изредка приходила с родителями к ним уже в новую квартиру на Тимирязевской.

Василий Борисович был высокий, очень красивый импозантный мужчина, образованный, культурный, начитанный. У них была огромная библиотека. Никогда не повышал голоса, был всегда спокоен, приветлив и ласков. Наде он запомнился дома в костюмных брюках и меховом жилете поверх безупречной сорочки с запонками и галстуком. Очень любил свою семью, работал не покладая рук, всё в дом.

Лиза, как уже было сказано, в советскую школу не ходила, получила домашнее образование. Рано вышла замуж и ни одного дня в своей жизни не работала. Занималась домом, содержала его в безукоризненной чистоте и порядке, хозяйство вела на широкую ногу, воспитывала детей. Василий Борисович её обожал.  Лиза не знала, что сколько стоит в магазине, на рынке, в ателье. Он сам покупал все продукты, вещи в дом, даже предметы дамского туалета. Пальто, платья, костюмы, обувь, даже бюстгальтеры шились для неё на заказ, как в детстве, в доме у папеньки. И к врачам - стоматологу и прочим — она обращалась только к частным. У неё никогда не было даже карточки в районной поликлинике.

В отличие от мужа, голос у неё был зычный, певучий, и она постоянно отчитывала им своего Василия. При самых близких, не стесняясь, называла его «дурак»:
- Ду-ура-ак!.. - нараспев и, в общем, ласково, как тётя Катя Гуськова своего Николая: - Ме-ешо-ок!..
Василий Борисович, казалось, не обращал внимания на обидное слово. Оно не могло иметь к нему никакого отношения.

Наде запомнился один визит к ним, когда ей было лет девять-десять. У взрослых были какие-то свои дела — что-то передать, что-то забрать, о чём-то поговорить.  И - редкий случай — Наде предложили поехать с ними. Она любила тётю Лизу и дядю Васю, и дома у них было интересно, красиво, вкусно. Мужчины сразу ушли  в комнату, а женщины и Надя на кухню, где у тёти Лизы что-то варилось, жарилось и пеклось.
- Ну, что с ним делать? - привычно жаловалась хозяйка Зое на мужа, - опять не то купил! Я ему ясно сказала, повторила ещё: купи мне мяса на суп. С косточкой! Нет, приволок два килограмма вырезки. Ду-ура-ак!.. Суп я из чего буду варить? Послала снова на рынок, говорю, с косточкой купи, с сахарной! На суп! Продавцу скажи, он знает. Съездил, привёз. То, что надо. Видать, продавец выбрал на своё усмотрение. Сам-то он разве что путное купит? Ду-ура-ак!..
- Лиза, ну что ж ты его так? - заступалась Зоя, очень уважавшая Василь Борисыча, - да такого мужа поискать!..
- Поискать, это точно, - иронично соглашалась Лиза. - Просила панталоны тёплые купить, телесного цвета, с мягкой трикотажной резинкой. В универмаге. Чего проще? Нет, принёс розовые, с бельевой резинкой. Ду-ура-ак!.. Они мне в тело впиваются, след остаётся. И ведь сколько раз говорила!
- Лиз, да ты вытащи вообще эти резинки. Будет просто мягкий край.
- Как это их оттуда вытащить?
- Ну, вот по шовчику подпорешь чуть-чуть, подцепишь, разрежешь и вытащишь. И ниточкой снова прихватишь.
- Ой, ну ты скажешь! Подпорешь, прихватишь… Я даже браться не буду. Выкину.
Лиза никогда в жизни не держала иголку в руках. Не любила всего, что связано с шитьём, вязанием. Если на чём-то отрывалась пуговица, оказывался надорван карман, расходился шов, спускалась петля на трикотажной вещи, она всё собирала и при первой возможности отдавала Зое.
- Возьми, может, перешьёшь, ткань хорошая, а нет, на тряпки пусти.
- Лиза, - увещевала её Зоя, - да вещь-то отличная, давай, я пуговицу пришью, по шовчику зашью аккуратно, петли подниму, вообще ничего не будет заметно, её ещё носить и носить!
Но Лиза махала рукой — нет-нет, вещь безнадёжно испорчена, а штопаное они не носят. Зою, которая прекрасно шила, расстраивала такая расточительность, но потом она привыкла. Лиза — она такая. Барыня. Приводила вещи в порядок, перешивала, подгоняла, комбинировала, и они долго ещё служили.

Тут надо сказать, что все сёстры, несмотря на домашнее патриархальное воспитание, были абсолютно не способны ни к какому рукоделию. Но ни одна из них не жила в таком достатке, как Лиза, поэтому время от времени приходилось что-то зашить, укрепить, прихватить. Это всегда было криво, крупными стежками, не того цвета ниткой, через край. Зоя, когда замечала, тут же брала и переделывала — ровненько, незаметно. Иногда золовки сами просили что-то подшить или подправить. Она никогда не отказывала.
- Давай сюда свои панталоны, сейчас вытащу. Тут дела-то на две минуты.
- Не надо. Василий уже купил, какие надо.
- А те? Обратно сдал?
- Анне отдала. Она у нас стройная, ей не врезаются.

Потом тётя Лиза накрыла стол в гостиной, принесла из холодильника большую коробку с тортом, который купил, конечно, дядя Вася. Открыла и, увидев нестандартно большой, роскошно украшенный торт, снова запричитала:
- Ну, вот опять!.. Хоть кол на голове теши! Василий!.. Василий!.. Что это такое?
- Что, милая? - безмятежно спросил вошедший в комнату муж.
- Розы! - тыча в торт пухлым пальцем, кричала Лиза, - опять ты взял с кремовыми розами! Клумбу целую приволок! Я сколько раз говорила: мы с Наташей не едим крем! Бери с орешками, цукатами, шоколадом! А ты опять крем приволок! Ду-ура-ак!..
Василий Борисович невозмутимо взял большой нож, одним движением срезал с поверхности торта всё кремовое великолепие, свалил в тарелку и вернулся в другую комнату к разговору с Романом. У них были общие  интересы — джаз, любимые певцы, артисты, литература, театр. Потом, когда пили чай, Надя заметила, что дядя Вася не ест торт, а незаметно подбирает отломанные тётей Лизой корки чёрного хлеба, намазывает на них, как масло, крем с тарелки и отправляет в рот. Наде было его так жалко!

Когда собирались уходить и одевались в передней, дядя Вася обратил внимание на её пальто. Пальто было импортное, интересного фасона, приталенное, с красиво вырезанным и отложенным воротником, сшитое их ярко-синего букле, очень приятного на ощупь. Его привезли из-за границы друзья родителей, артисты Васильевы для своей дочери, Марины, года на два старше Нади. Она надела его несколько раз весной, а когда достала осенью, оно уже оказалось коротковато. Пальто отдали Наде. Ей много чего доставалось от Маринки, и пару раз надёванного, и совсем нового, с бирками. Дядя Вася потрогал ткань, бегло осмотрел швы, сказал, что пальто очень качественное. Погладил ладонью воротник, померил пальцами.
- А вот сюда мы тебе меховой воротничок сделаем. Голубую норочку, да? Я выкрою, в следующий раз приедешь, и пришью.
Надя удивилась — пальто ведь не зимнее, зачем мех? Хотя голубая норочка — это было очень соблазнительно.
- Так не для тепла, - объяснил дядя Вася, - для красоты.
Но в следующий раз Надя оказалась у них очень не скоро, за это время пальто стало мало и ей, и его отдали подружке Алиске. Не удалось пощеголять с голубой норкой на ясной синеве ласкового букле. Да и Роман сразу, как вышли от тёти Лизы, сказал:
- Какая норка! Она тебе не по возрасту. И куда ты с ней, в школу пойдёшь? Чтобы там её по полу в раздевалке валяли, а то и спороли? Ни к чему это всё.

Был один случай, которого Надя не могла помнить, но который иногда вспоминали взрослые. В Шереметьевку приехали в гости Лиза с мужем, Анна, кто-то ещё. Наде ещё не исполнился годик. Была весна, первые тёплые деньки, она спала после обеда, а все вышли во двор — погулять, подышать, погреться на солнышке.  На деревьях и кустах уже распускались листья, расцветали первые цветочки — мать-и-мачеха, маргаритки, тюльпаны, нарциссы, зеленела свежая травка. Благодать! Зоя спохватилась:
- Надька-то у нас не проснулась там? Пора уже.
И собралась пойти в дом. Василий Борисович сказал:
- Давай, я схожу, посмотрю.
Зоя осталась на улице разговаривать с золовками, а он зашёл в комнату и нашёл ребёнка уже проснувшимся. Надя топталась в кроватке и обрадовалась, когда пришёл дядя Вася и взял её на ручки. Он любил детей и умел с ними обращаться. С ласковыми приговорами посадил сухую девочку на горшок, потом стал переодевать: снял ночную рубашку, начал застёгивать на спинке белый пикейный лифчик. Тут Надя заметила на краю стола большую плитку шоколада и потянулась к ней. Василий Борисович развернул, отломил кусок. Надя с удовольствием съела, попросила ещё. Под упоённое причмокивание Василий Борисович надел на ребёнка чулочки, панталончики. Затем последовала очередная порция, за ней платье, ботиночки. Под последний кусок шоколада причесал гребешком русые волнистые волосики.
Когда Зоя и тётки вошли в дом, они увидели счастливых и совершенно довольных друг другом Василия Борисовича и всю перемазанную шоколадом Надю.
- Надька! - ахнула Зоя, - это ты в чём?
- Да это шоколадка, - сказал Василий Борисович, - сейчас мы умоемся.
- Ду-у-урак! - накинулась на него Лиза, - да разве можно такому маленькому ребёнку шоколад? Ты что?
- Почему нельзя? - удивился Василь Борисыч, - ей нравится.
- Мало ли что ребёнку нравится! Сколько ты ей дал?
- Одну плитку.
- Целую?.. Ду-у-рак!
Василий Борисович в растерянности стал извиняться перед Зоей.
- Ничего, ничего, - успокоила она его, - ну, угостили и угостили. Я сама виновата, надо было в буфет убрать, а я на виду оставила. Вот она и увидела.
И, вытирая дочке мордашку намоченным полотенцем, в сердцах высказала ей:
- Выпросила? А ведь до трёх лет нельзя детям шоколад. Ну, ладно бы, долечку, кусочек попробовать, так ведь надо же было целиком съесть! Живот заболит или сыпью покроешься.
Но никаких негативных последствий от раннего знакомства с шоколадом не последовало, кроме того, что Надя полюбила его на всю жизнь.

Старший сын тёти Лизы, Борис, давно был женат, работал в типографии ЦК КПСС и жил отдельно. Дочь Наташа тоже была замужем, имела двоих сыновей, жила в другом районе. С родителями на Тимирязевской, в длинном новом панельном доме рядом с салоном для новобрачных жил Вадим.

У них была трёхкомнатная квартира: спальня, гостиная, комната Вадима. Надя у них первый раз увидела, что кровать стоит не у стеночки и не в углу, а посередине комнаты, изголовьем к стене. В гостиной, помимо красивой полированной и мягкой мебели, стояла машинка Василия Борисовича, на которой он работал дома, и рабочий стол. Всё это было аккуратно прибрано, накрыто и в глаза не бросалось.

Комната Вадима полна книг. Шкафы, стеллажи, полки, письменный стол, множество цветов на подоконнике, кровать, инвалидное кресло. У него травма позвоночника, он не может ходить.  Умный парень, отлично закончивший школу, поддался на подначку девочки, которая ему нравилась: докажи, что любишь, прыгни ради меня с подоконника! Сказано было при ребятах, в расчёте на их поддержку. И Вадим спрыгнул. Со второго этажа. Неудачно — перелом позвоночника, нижняя часть тела парализована.

Роман и Зоя очень любили Вадима. Зоя не могла понять, как можно быть такой жестокой и бессердечной в столь юные годы и как потом жить, зная, что с твоей подачи у хорошего человека, который был в тебя влюблён, сломана вся жизнь. А родителям какое горе! Анна, тоже очень любившая Вадима, говорила, что этой… непременно аукнется, не будет и ей счастливой жизни. Этого отчаянно требовала глубинная вера во вселенскую справедливость. Хотя никакая справедливость не вернула бы парню здоровье. Но, вопреки расхожим понятиям о бумеранге, об «отольются слёзы», «воздастся» и «Господь накажет», у девушки всё сложилось вполне счастливо — институт, кавалеры, потом муж, двое детей, хорошая работа, достаток. Вадим никогда ничего о ней не говорил. Во всём винил только себя.

Высшее образование он получил заочно, знал два языка. Всю жизнь постоянно занимался самообразованием. Работал в издательстве переводчиком-надомником. Надя видела его несколько раз в жизни — красивый молодой мужчина, кудрявый, с прекрасными карими глазами, с глубоким бархатным голосом. Он всегда полусидел в подушках на кровати, обложенный книгами и листами бумаги, но сразу отвлекался от работы и с большим интересом и удовольствием общался с Романом, Зоей, Надей.

Роман часто заезжал к ним, он любил Лизу, её детей, своих племянников, дружил с Василь Борисычем. С Вадимом у них было много общих интересов, тем для обсуждения: оба увлекались историей, любили мемуары, поэзию серебряного века, одну и ту же музыку, собирали довоенные пластинки.

С Зоей его объединяло увлечение цветоводством, они обменивались отросточками, черенками, советами по выращиванию, журналами. Он состоял в переписке с Ботаническим садом и ВДНХ, выписывал оттуда редкие саженцы, луковицы — для себя, когда они ещё жили на Лесной со своим садом, и для Зои. Благодаря Вадиму у неё в Шереметьевке росли какие-то необыкновенные пионы, лилии, тюльпаны и гладиолусы, в том числе чёрные, сортовые плодовые кустарники.

Когда родители, наговорившись, выходили из комнаты, Вадим задерживал Надю, и они оживлённо разговаривали о книгах, о школе, о даче, пионерском лагере. Вадиму всё было интересно. И он обязательно дарил ей одну, а то и несколько книг из своей библиотеки. И Роман, возвращаясь от них один, всегда передавал  ей привет от Вадима и часто книги. Все они были подписаны красивым каллиграфическим почерком чёрной тушью или фиолетовыми чернилами: В. Медведев. Самая первая, которая ей запомнилась именно как переданная папой от Вадима, была толстая, большого формата книга Н. Носова: «Приключения Незнайки» и «Незнайка в Солнечном городе» с чудесными чёрно-белыми иллюстрациями.

Говорили, что на Лесной он сам выезжал на коляске во двор, занимался цветами, много времени проводил на свежем воздухе. Выбраться на улицу с седьмого этажа многоквартирного дома без посторонней помощи было невозможно. Его иногда вывозили в парк Дубки или просто во двор — Василий Борисович или брат, но ему были в тягость эти прогулки, своя беспомощность, сочувствующие взгляды прохожих. Он обитал в своей комнате, набитой книгами, журналами, пластинками, цветами, и не хотел никуда выходить. Постоянно был занят своей работой, много читал, переписывался с другими цветоводами, коллекционерами пластинок, букинистами. Он был интеллектуал, блестящий собеседник. А вот физическое его состояние становилось всё хуже. Его мучили контрактуры, ноги согнулись в коленях, колени стали подтягиваться к груди. Он уже не мог сидеть в коляске. Жил на кровати. Конечно, его лечили, и приходил на дом массажист, но сам он не прилагал усилий, в физическом плане он был не борец. И в какой-то степени фаталист. Умер намного раньше родителей.

Наташа, жившая с семьёй на юге Москвы, со временем совершила обмен и перевезла их поближе к себе. Оба дожили до глубокой старости в здравом уме и на своих ногах. Василий Борисович до последних дней работал. Лиза, давно простившаяся с косой, накануне своей кончины в очередной раз сходила в парикмахерскую, покрасила волосы, сделала «шестимесячную» завивку, стрижку, маникюр, а утром не проснулась. Тихо отошла во сне. Умерла так же, как и жила — красавицей.


В раннем Надином детстве — а помнила  она себя с трёх с половиной лет — Маня обитала в Марьиной роще вдвоём с дочерью Ритой. Старший, Саша, уже женатый, жил отдельно. У него был сын, названный в честь Гагарина Юрой, года на три-четыре младше Нади. В кухне на стене висел, видимо, в качестве украшения, большой плакат с голеньким пухлым розовым младенцем, лежащим на животе. Надя всё детство была уверена, что это Юрочка. Скорее всего, плакат принесла Татьяна, работавшая в книжном магазине.

Рита была очень красивой, очень умной и очень приятной в общении. У неё были роскошные мелкокудрявые каштановые волосы с медным отливом, тонкие черты лица, прекрасные выразительные глаза. Она отлично закончила школу и поступила в МГУ на мехмат, а потом работала в ЦУПе — центре управления полётами. Зоя объяснила Наде, что Рита рассчитывает траектории полёта ракет.

На Тимирязевскую они переехали в новую двенадцатиэтажную башню, в однокомнатную квартиру на девятом этаже. Через двадцать лет Роман получит в этом же доме небольшую двушку, в которой год будет жить Надя с мужем и дочкой и где родится её старший сын. А потом они съедутся с родителями в большую трёхкомнатную квартиру на другом краю парка Дубки.

Роман часто бывал у них, они были очень дружны с Маней. Оба острые на язык, насмешливые, язвительные, понимали друг друга с полуслова. Любил племянников. И Саша с Ритой любили дядю Рому. И Маня заходила к ним — повидаться, поговорить, то предварительно позвонив, то просто заглядывала, проходя мимо, жили-то через двор друг от друга.

Однажды Надю взяли с собой к Мане на какой-то праздник. Ей запомнились два момента: как двоюродный брат Саша, красивый, обаятельный, с родинкой на щеке, которого она видела очень редко, играл на гитаре и пел песни Высоцкого, про которого она тогда ещё ничего не знала:
- … стра-а-ашно, аж жуть!..

И ананас. Вернее, не сам ананас — он не был ей в диковинку, а как его делили. Саша отрезал кусок и спрашивал:
- Кому? - а выбранная большинством голосов для этого дела Анна, стоящая спиной к столу с завязанными на всякий случай глазами, громко говорила:
- Лизе!.. Зое!.. Роману! Катечке!..
Все смеялись, говорили, что Анна хитрит, кому-то раздаёт крайние куски, не такие большие и вкусные, а для кого-то приберегает сочную и сладкую серединку. И точно, самые лучшие дольки достались её любимчикам — Наташе, Рите, Наде, Саше. Себе назвала самый последний кусочек. И Саша, весело и быстро подавив её сопротивление, с ней поменялся. Она засмущалась и отдала этот кусок Наде. Оставшийся ломтик Саша разрезал пополам и заставил Анну съесть её долю, грозя, что, если она откажется, то он тоже не будет. Такая необычная делёжка ананаса сопровождалась весёлыми комментариями, шутками, смехом. Надя думала: а как бы она поступила, если бы её выбрали «водить»? Ей бы в голову не пришло мысленно следить, от какой части ананаса отрезается очередной кусок. Она бы, наверное, просто называла всех гостей по порядку, как они сидят за столом, и закончила бы собой. Она уже знала, что, если раздаёшь что-то или угощаешь, самой надо брать в последнюю очередь.

Когда Надя училась во втором или третьем классе, Рита вышла замуж. По тем временам довольно поздно. Муж был ещё старше, серьёзный, спокойный мужчина, они вместе работали. Свадьбу играли у Мани в квартире. Роман и Зоя, разумеется, были приглашены. Но дня за два до события встал вопрос о детях — Наде и Юрочке.

Последний ещё мал, быстро устанет, начнёт капризничать, режим поломается, спать днём не уложить, и не даст взрослым повеселиться как следует. Надя спокойно могла бы присутствовать, она внимания к себе не требовала, но Роман сказал: нечего ей там делать, мероприятие взрослое. Она бы так же спокойно провела этот день дома, она любила быть одна, тем более, у неё имелся свой ключ, можно пойти погулять. Но — не с кем было оставить Юрочку. Его родители, естественно, должны быть на свадьбе. Папина сестра выходит замуж! Маня пришла к Зое, изложила проблему и попросила, чтобы она посидела в этот день дома с Юрочкой.
- А на следующий день прямо с утра приходите с Надей, посидим одни, попразднуем, я всё расскажу.
Зоя понимала, что другого выхода нет, согласилась. Роман, конечно, пошёл. Как он мог не пойти на свадьбу к любимой племяннице!

Утром в назначенный день собрался — как говорила Зоя: намылся, набрился, наодеколонился - надел костюм, галстук, взял подарок и ушёл.
А к ним домой Саша привёл Юрочку. Мальчик маленький, он никогда у них не был, никого из них не знал и оставаться в незнакомой квартире с незнакомыми людьми, естественно, не хотел. А хотел к маме и пойти вместе с родителями к бабе Мане. Он знал, что там будет праздник, и тоже хотел в гости. Зоя очень ласково стала его отвлекать, показывать Надины игрушки, книжки, предложила почитать, порисовать, попить чаю с конфетами и печеньем, успокаивала, что мама  вечером за ним придёт. И она ему читала, угощала, и они втроём играли в совсем простенькую настольную игру. Наде было с ним неинтересно. Ей хотелось пойти во двор, погулять с подружками. Зоя сказала, что тогда идти нужно всем вместе. И она сидела на лавочке и присматривала за Юрочкой, и говорила Наде, чтобы она не оставляла его одного, играла с ним. Потом они обедали, и Зоя уложила его спать на диване и велела Наде не шуметь. После сна опять играли, смотрели мультики, и к вечеру он совсем устал и заскучал по маме с папой, стал хныкать и спрашивать, когда они уже придут. Зоя была с ним терпелива и ласкова. Ей было его жалко. Саша пришёл около десяти часов, забрал осоловевшего и уставшего ребёнка, благодарил Зою. Сказал, что у подъезда ждёт такси, а там — мама, и они все вместе поедут к себе домой, в свою кроватку. Юрочка обрадовался, торопливо помахал ручкой Зое и Наде, и они ушли. Больше Надя его никогда не видела.

А вот с Сашей встречалась ещё два раза. Сохранилось воспоминание, как однажды у кого-то в гостях он собрал «молодёжь» в маленькой комнате, чтобы поболтать и поиграть, и, слово за слово, возник спор: вот носки, чулки - их шьют или вяжут? Долго смеялись, доказывая каждый своё под Сашины весёлые комментарии. Кто-то даже высказал версию, что их плетут. И Саша же поставил точку в споре, сказав: носки, чулки, колготки - ткут.

А в самый последний раз Надя увидела его уже десятиклассницей. Она пришла тогда вечером домой возбуждённая, испуганная, а у них Саша. Она узнала его не сразу, была беспокойной, отвечала невпопад. Дело в том, что они с одноклассником ездили в магазин «Школьник», причём половину дороги прошли пешком, держась за руки, потом ещё побродили по ноябрьской слякоти под мокрым снегом. Замёрзнув, решили заглянуть в кинотеатр «Прага» и двинулись через Нижнюю Масловку в неположенном месте. Посмотрели налево, направо — машин не было. Быстро пошли. И когда уже пересекли трамвайную линию, справа вдруг  бесшумно появилась  легковая машина с синей полосой и затормозила прямо перед ними.
- Нарушаем? Садитесь в машину!
Они испуганно переглянулись и крепче сцепили руки. В автомобиле сидели два милиционера.
- Не задерживайте движение. Ну!..
Они нырнули в тёплый прокуренный салон. Стражи порядка повернулись к ним — один лет пятидесяти, другой совсем молодой. Машина стояла на месте.
- Правила уличного движения знаете? Про светофор, подземный переход слышали? Или жизнь не дорога? В темноте, да в такую погоду улицу перебегать — а если под колёса попадёте? А аварийную ситуацию создадите — дорога скользкая, машины могут из-за вас побиться. Не маленькие вроде. Учитесь?
- В десятом классе. Мы всегда соблюдаем. Это первый раз. И последний, правда. Это я виноват. Я её потянул. Смотрю, машин нет, ну, и… Мы больше не будем.
- Откуда бежите?
- Из «Школьника». - Одноклассник показал Надин пакет с общими тетрадями и разной канцелярской мелочёвкой.
- Живёте где?
- Около парка Дубки.
- Штраф бы вам выписать, - мечтательно сказал молодой. - Может, в отделение их? Протокол составить, родителям сообщить?
Надя сидела ни жива ни мертва.
- Паспорта получили?
- Да.
В те времена паспорт не нужно было носить с собой, он спокойно лежал дома, в шкатулочке.
- Ну вот, взрослые граждане, должны понимать…
Старший неторопливо, по-отечески стал их журить, приводил какие-то примеры. Молодой, потеряв интерес, отвернулся. Минут через пятнадцать их отпустили.
- Ну, бегите. Но помните, да?..
И вот теперь Надя боялась — вдруг этот молодой милиционер всё-таки сообщит родителям и пришлёт штраф? Правила-то они нарушили. Возле парка всего одна школа, десятых классов в ней два, найти их не составит труда. Она любила детективы — и читать, и смотреть, «Следствие ведут ЗнаТоКи», например.
Поэтому она почти не пообщалась с Сашей — он заехал ненадолго по какому-то делу, не посидела с ними за столом — они уже поели (нечего болтаться где-то так поздно, домой нужно раньше приходить), и все мысли у неё были только о том, что их задержала милиция и неизвестно ещё, какие будут последствия. К слову сказать, никаких последствий не было.
Саша, прощаясь, сказал, что она совсем большая, настоящая невеста, и подмигнул:
- Наверное, ребята уже ухаживают?
Надя засмущалась, пробормотала:
- Да есть тут один...

Наутро после Ритиной свадьбы не стали завтракать, а пошли, как было договорено, к Мане. Зоя не хотела идти, понимала, что после вчерашнего мероприятия в квартире полно уборки, и хозяйке будет не до них. Но Роман с вечера напомнил, что Маня их ждёт. Зоя оказалась права. Маня была уставшая, невыспавшаяся, жаловалась на давление, капала себе в рюмочку сильно пахнущие капли. Поставила на стол кое-какую оставшуюся после застолья еду — сыр, колбасу, ветчину, сваленные вместе, начатую банку шпрот, салат, собранные в одну коробку куски от двух тортов и пирожных, заварила чай.

Все трое чувствовали себя неловко. Как сказала потом Зоя мужу — как бедные родственники. Маня вяло, через силу рассказала, как молодые расписались, как попраздновали, как разошлись — не поздно, потому что утром всем на работу. Выпили по чашке чаю с бутербродом и кусочком торта. Салат с майонезом, простоявший вчера целый день в тепле, Зоя есть не стала и Наде не дала. А шпроты та не ела - после того, как объелась ими на свой день рождения, в пять лет.

В те годы было принято ставить на праздничный стол шпроты, хотя они не были ни деликатесом, ни дефицитом. Продавались во всех магазинах, стоили дёшево. Наде запомнились разговоры женщин о том, как их надо подавать на стол — перекладывать из банки в вазочку, в тарелку или прямо в открытой банке? Выложенные, они лежали неаккуратной кучкой, некоторые рыбки ломались. Роман был за то, чтобы подавать в банке — тогда видно, что это целый, нетронутый продукт. Зоя клала на блюдце бумажную салфетку, а на неё ставила открытую банку. Если масло капнет, то не на скатерть, а на салфетку. И у Мани было так же. Зоя тоже не ела шпроты — ей запретили жирное врачи из-за печени. Маня придвинула баночку к себе и стала машинально есть, макая кусочек белого хлеба в масло и думая о своём.

В тягостный постпраздничный завтрак на несколько минут внесла оживление Надя, сидевшая между столом и низеньким холодильником. Она положила голые локти на верх холодильника и на столешницу — то и другое было с металлической окантовкой по периметру — и, почувствовав покалывание, стала экспериментировать: убирала то одну руку, то другую и прислушивалась к своим ощущениям. Её манипуляции заметили и преувеличенно оживлённо стали искать причину. Нашли быстро — скорее всего, у холодильника нарушена изоляция, а Надя, положив руки на две блестящие металлические полоски, замкнула цепь. Ещё не изучавшая физику, она пришла в восторг, что через неё, оказывается, проходил ток. Ощущения не были болезненными, но её забаву с электричеством быстро пресекли. Зоя встала из-за стола и, сухо поблагодарив, стала прощаться. Маня с облегчением их проводила.

Дома Зоя высказала Роману про этот неуместный, никому не нужный завтрак, который задумывался как извинение и компенсация за её вчерашнее сидение с ребёнком, чтобы остальные могли погулять на свадьбе, а оказался унизительной подачкой. Не только в смысле угощения — тут были упомянуты шпроты, которые они обе не едят и Маня об этом знает, заветренный сыр и обрезанные пирожные - но и в смысле внимания.
- Ведь знала, не надо было нам туда сегодня идти. Ты настоял! Она бы сама и не вспомнила.
Роману было неудобно перед женой, которую он в такие моменты называл Зосенькой, и вообще за всю эту ситуацию. Но он оправдывал сестру. Такое событие — Рита вышла замуж, свадьба, у Мани голова кругом. Её можно понять.
- А меня понять не надо?
- Ну, ладно, Зосенька, ну, что теперь? Ты уж скажешь…
И он неуклюже попытался перевести всё в шутку.
- Значит, говоришь, шпроты?
- Которые она сама же и съела. - Безжалостно уточнила Зоя.

Вскоре Рита родила дочку Леночку. И через несколько лет они сменяли свою квартиру и квартиру Ритиного мужа, Игоря, на трёхкомнатную в своём же подъезде, на третьем этаже.

Рита рано вышла на работу, Маня сидела с внучкой, потом стала водить ей в детский сад. Вела хозяйство. Рита и Игорь много и серьёзно работали. И по дому старались помочь. Вообще, жили они хорошо.

Леночка росла красивой, развитой, бойкой девочкой. Была одна история, которую в семье часто вспоминали с улыбкой. Леночка была совсем маленькая, около двух лет. И она любила подбежать к звонящему телефону, снять трубку и важно ответить:
- Алё?..
А то и поговорить.
И вот Лиза как-то сказала Анне:
- Что-то Мане никак не могу дозвониться, трубку берёт Леночка и на вопрос, что делает бабушка, отвечает:
- Баба пьёт кофу! - и кладёт трубку.
Маня действительно любила кофе.
- Ты знаешь, - подхватила Анна, - и мне несколько раз так отвечала. Я думаю, что ж такое, как ей ни позвонишь, всё она «кофу пьёт»!
Потом оказалось, что Леночка, играя в комнате, успевала схватить трубку до того, как услышит звонок бабушка, находящаяся на кухне. И конечно, та не пила «кофу», а готовила, убиралась, мыла посуду. И была удивлена, когда узнала, что про неё говорят.
- Мы-то думали, она ребёнком занимается, а она «кофу» пьёт! - смеялись сёстры и Роман, которому один раз тоже довелось пообщаться по телефону с Леночкой.
- Говорит, занята весь день, минутки свободной нет, а сама «кофу» распивает!
- Сдала тебя Леночка с потрохами! - веселились родственники и Рита, до ушей которой тоже дошла эта история.
- Какой кофе, у меня давление высокое, замучило совсем, на таблетках держусь. Кофе не помню уж когда и пила, - оправдывалась Маня.
Но вот это Леночкино «баба пьёт кофу» прочно вошло в семейные анналы.

Маня работала бухгалтером в РОНО. Было два случая, когда место её работы каким-то образом имело отношение к Наде. Первый — это когда она должна была идти в первый класс, но об этом в другой раз, и второй — когда, будучи уже десятиклассницей, написала скандальное сочинение на тему «Почему я не люблю стихи Пушкина».

Конечно, тема сочинения была «Почему я люблю стихи Пушкина», и все ребята, кто с энтузиазмом, кто просто старательно написали добротные, правильные работы. Класс был сильный, почти все собирались поступать в институты, а год выпускной, каждая отметка важна. И Надя, которая с раннего детства знала и любила стихи Пушкина и безусловно осознавала значение его творчества в русской культуре, тоже с удовольствием написала бы, как всегда, хорошее, интересное сочинение, изобилующее цитатами и средствами художественной выразительности, которые она вдохновенно использовала. По русскому и литературе она была лучшая в классе, и её работы часто отмечали учителя.

Вот в учителе и крылась причина. На смену строгому, сдержанному Леониду Кристиановичу к ним пришла новая учительница. Леонид Кристианович был эстонец, фронтовик, ходил на протезе. Высокий, всегда в безупречном костюме, с аристократическими манерами, всех учеников называл на «вы». Он дружил с Романом, но никогда ничем никому не дал понять, что Надя — дочь его друга. Никаких поблажек. Наоборот, с неё он спрашивал больше и строже. И все понимали, почему — потому что она способная и собирается поступать на филфак. Наде очень нравились его уроки и атмосфера, царящая на них. И она старалась, потому что похвала и оценка Леонида Кристиановича для неё много значила.

Маргарита Ильинична совсем другая. Красивая, яркая женщина лет пятидесяти, она резко выделялась из всего педагогического состава. Внешностью, стилем общения, юмором, иронией, артистизмом. Да, она очень интересно вела уроки. У неё было два образования — педагогическое и режиссёрское, и она сразу организовала в школе театральную студию, куда валом повалили ребята. Великолепно читала стихи и прозу, поощряла, когда высказывали своё мнение, спорили, обсуждали. Она сразу обратила внимание на Надю — как на лучшую ученицу в классе по своему предмету и как на абсолютного гуманитария в классе, состоящем почти полностью их «технарей».

Маргарита Ильинична была женщиной активной, она сразу развила в школе бурную литературную и театральную деятельность и сходу попыталась вовлечь в неё Надю. Но Надя терпеть не могла, когда её куда-то тянут, что-то предлагают, тем более, настойчиво. Это моментально вызывало у неё внутренний протест, поддерживаемый присущим ей упрямством. И она наотрез отказывалась от всего: не хочу! - не объясняя причин, потому что знала: о них спрашивают, чтобы переубедить. А новая учительница обладала сильным даром убеждения. Она была уверенная, властная, харизматичная. И хотя Надя объективно признавала, что педагог она превосходный и уроки её живые и увлекательные, но Маргарита Ильинична оказалась настолько не «её» человеком, что все предложения, исходящие от неё, вызывали стойкое отторжение.

Учительница была невозмутимо терпелива и ласкова, но в глазах её Надя видела понимающую усмешку: ничего-ничего, я тебя дожму! Не таких обламывали. Но тут она потерпела фиаско. Надя, хоть и работала на уроках с ленцой, приятно удивляла её неожиданными интересными суждениями, врождённой грамотностью, чувством языка, отличными письменными работами, устными ответами, но не шла ни на какие уступки за их пределами. Не ездила на районные олимпиады (она их не любила, но раньше участвовала, когда был Леонид Кристианович, а до него такая же серьёзная и суховатая Вера Михайловна. И на олимпиады по немецкому ездила — любила учительницу), не пришла в театральную студию ни в каком качестве, не посещала факультатив, не участвовала ни в каких мероприятиях, устраиваемых Маргаритой Ильиничной.

И когда та задала на дом сочинение «Почему я люблю стихи Пушкина», первой её реакцией было возмущение. То есть, вопрос о том, люблю ли я их, вообще не стоит. Училка считает, что все по умолчанию любят. Должны любить. Её интересует только — почему? А вот это уже личное. Надя ни с кем не обсуждала то, что она любит. Если только с кем-то очень родственным по духу, кто разделяет эту любовь. Оберегала от чужих суждений. Если можно так выразиться, она любила то, что любит. И уж тем более, не собиралась открывать душу совершенно не  близкой ей Маргарите Ильиничне.

Кстати, в самые первые дни она в разговоре с ребятами назвала новую учительницу Каштанкой — возможно, за пышные кудрявые волосы цвета красного дерева, собранные на макушке под красивую заколку и свободно рассыпанные по плечам, на которые часто была наброшена ажурная шаль с кистями. Прозвище оказалось настолько метким — и к тому же литературным — что прилипло к ней моментально и намертво.

Так вот, протестуя против безапелляционно звучащей, на её взгляд, темы, Надя написала «Почему я не люблю стихи Пушкина». Полистала трёхтомник, пробежалась глазами по текстам незнакомых ей стихов, зацепилась за несколько строчек о неверности в разных вариантах и написала большое сочинение — по всем правилам: вступление, основная часть, заключение, цитаты, множество ярких тропов, личное отношение. Не к стихам — к обману. Последнему поспособствовал тот факт, что у неё самой как раз был в разгаре роман, так что тема верности была актуальна. И без единой ошибки. Сдала и стала ждать двойку, готовая отстаивать свою позицию. Но Каштанка поставила ей пять/пять — по литературе и по русскому. Сочинение действительно было безупречным, а к высказыванию своего мнения она сама очень даже настойчиво призывала. Ну, вот и получите.

А через некоторое время к ним домой пришла Маня и между делом сказала, что в РОНО на стенде «Лучшие сочинения района» висит Надино сочинение  вот на такую неожиданную тему, с отличными оценками. Зоя и Роман были недовольны:
- Да уж, отличилась. Что ж ты, Пушкина не любишь?
- Люблю, - вяло ответила Надя.
- Так и писала бы, как положено. А то вечно не как все люди.
Но отличная оценка и заголовок на стенде немного их успокоили. А Маня потом сказала, что сочинение это провисело там долго.

Утром, отведя Леночку в садик, а потом в школу, Маня шла по магазинам. Как-то её остановила соседка, стала спрашивать, не скучно ли на пенсии, сидишь целый день дома одна. Маня, не любившая подобных разговоров, сказала:
- Я не сижу дома. Я работаю.
- Где? - живо заинтересовалась соседка.
Маня невозмутимо ответила:
- В бюро добрых услуг. Вот сейчас, например, я на доставке, - и она потрясла сумкой с продуктами. - Потом буду обед готовить, убираться, ребёнка из школы встречать. Завтра химчистка, аптека, стирка. Мне скучать некогда.
- И что, хорошо платят? - завистливо спросила соседка.
- Мне хватает. - С достоинством сказала Маня и пошла в дом.

Игорь, муж Риты, ушёл из жизни рано, в самом расцвете лет, Леночка была ещё школьницей. Инфаркт. Они так и жили втроём — Маня, Рита, Леночка. Три поколения, три женщины. Старшая, Маня поддерживала связь с Романом, сёстрами и их семьями. Средние встречались только по большим событиям, чаще уже на поминках. Младшие практически не были знакомы. Надя видела всех своих двоюродных сестёр в последний раз на поминках Анны. Это были уже немолодые красивые доброжелательные женщины, все годящиеся ей в матери. К этому времени уже умерла Зоя, бывшая постоянно на связи со всеми, через несколько лет ушла Маня, Роман созванивался с Ритой, иногда заходил к ним. Наде, занятой своими семейными проблемами, ничего не рассказывал, а она не спрашивала и так и не узнала, как сложилась жизнь у Леночки, которая приходилась ей двоюродной племянницей.

Старшему сыну Нади не было ещё и года, они жили в одном доме с Маней и как-то случайно оказались одновременно у Зои и Романа. Надя зашла с ребёнком к родителям и вскоре заглянула ненадолго Маня. Они сидели на кухне, крупный румяный малыш охотно шёл на ручки к тёте, она с ним с удовольствием тетешкалась, и он, рано начавший говорить, вдруг отчётливо произнёс:
- Тё-тя Ма-ня!
Это были первые «настоящие» слова после лепетных «мама», «папа», «баба», «дай», «ням-ням», «би-би». Мане было очень приятно.


Анна была  крёстная Нади и часто бывала у них. Надя её очень любила и с раннего детства, не выговаривая сложного слова «крёстная», называла Кокой. А Роман называл Нюшей, и это её очень обижало и выводило из себя. А он словно нарочно дразнил. Зоя и Надя сколько раз просили его так её не называть.
- Ром, ну, правда, ей неприятно, она тебя так любит, а ты… Зачем человека обижать?
Роман глубоко вздыхал, высоко поднимая брови и пожимая плечами, и нехотя ронял:
- Да… Человек-то ненастоящий…
Так, снисходительно и с долей пренебрежения он относился к Анне и Татьяне. Троих других сестёр — Катю, Лизу и Маню —  любил и уважал.

Анна невысокая, стройная, зеленоглазая. Всегда хорошо одетая, с маникюром — а ногти крепкие, красивые, миндалевидной формы - с тщательно уложенными короткими осветлёнными волосами, прихваченными сбоку двумя заколками-невидимками. Собою была хороша, ничего не скажешь. А вот голос хриплый, резковатый, хотя никогда не курила и выпивала только по большим праздникам и то чуть-чуть — шампанского, кагорчику, рябины на коньяке. Последний напиток традиционно присутствовал на всех застольях, где собирались сёстры.

Именно с Анной были связаны самые смешные казусы, которые артистично, в лицах рассказывал Роман. Например, как ещё в Марьиной роще она однажды пришла с работы и с возмущением стала говорить, какие бывают некультурные люди — какая-то женщина в трамвае вместо того, чтобы передать деньги за проезд, сама протискивалась к кассе, расталкивая остальных пассажиров, задела Анну своей сумкой, набитой не иначе как кирпичами, ни перед кем не извинилась, открутила билет и встала на проходе — ни войти, не выйти. Анна, конечно, её отчитала.
- И меня многие пассажиры поддержали.
Переоделась в домашнее платье, села к столу, и мама, Екатерина Ивановна, поставила перед ней тарелку с супом. Тут позвонили в дверь, Роман пошёл открывать. А Анна вдруг сорвалась с места и скрылась в своей комнате. Встревоженная Екатерина Ивановна посеменила за ней.
- Аня, ты что? Куда убежала? Остынет, иди поешь!
Анна, глядя в щёлочку на впущенную Романом женщину, шипела:
- Не пускайте её!
- Да как же не пускать? - растерялась Екатерина Ивановна, - это же агитаторша с нашего участка, она все квартиры обходит.
- Не пускайте! Это та баба, с которой я в трамвае поругалась!
И сидела в своей комнате, пока агитатор не спеша заполняла какие-то анкеты.

Анна была активной, ездила в командировки, в отпуск по путёвкам, на экскурсии и объездила так большую часть огромной страны. Лазила в горы, имела разряд по альпинизму, прыгала с парашютом.

В бытность свою комсомолкой завербовалась даже вместе со всем коллективом на Дальний восток. Эту историю частенько вспоминали. Екатерина Ивановна плакала: куда ты собралась на другой конец страны, там другой климат, даже время другое, неустроенность, тяжёлый труд, никаких условий, к которым ты привыкла. Как ты там будешь? Зачем? И все отговаривали. Действительно, Анна, рафинированная до мозга костей москвичка, никак не вязалась с образом весёлых, неприхотливых девчат, живущих в палатках и общежитиях, строящих города и дороги. Но, видимо, поддавшись всеобщему энтузиазму, она решила ехать. Делать нечего, стали собирать её в дорогу. Вещей набралось столько, что одному человеку и не унести. Екатерина Ивановна сокрушалась, что нет большого шерстяного одеяла, чтобы дать ей с собой. У совсем юного в то время Романа был старший приятель, работавший в ГУМе, он пошёл к нему: так и так, Анна едет на Дальний восток по комсомольской путёвке, помоги срочно достать одеяло. Тот послал его с запиской в кассу какой-то привилегированной секции, и Роман гордо притащил домой роскошное двуспальное чистошерстяное одеяло, в которое можно было завернуться с головой, приняв таким образом посильное участие в освоении Дальнего востока. Прощались с Анной так, словно расставались навек, волновались за неё ужасно. Но наутро она проспала и просто опоздала на поезд. Комсомольский отряд уехал без неё. Семья с облегчением вздохнула. Вещи распаковали, а одеяло долгие десятилетия служило верой и правдой, напоминая хозяйке и всем домочадцам о несостоявшемся трудовом подвиге.

Наде запомнился рассказ Коки о том, как она ездила в командировку в Узбекистан. Местный начальник, который принимал их делегацию, пригласил всех к себе в гости.
- Большой дом, двор, сад, много женщин в шёлковых полосатых платьях снуют туда-сюда. Под навесом, увитым виноградом, накрыт длинный стол. Чего только нет! И женщины всё время подносят что-то ещё. Вкусно пахнет фруктами, дынями, печёным хлебом. Мы с коллегой единственные женщины за столом. Местные за один стол с мужчинами не садятся. Пошли погулять по саду. Смотрим, за домом печь земляная- тандыр, вокруг неё женщины сидят и лепёшки на ноге раскатывают. Вот так: платье задрали, кусок теста оторвали и давай его прямо на ляжке катать! И трут, и трут тестом у себя под подолом. Сформировали лепёшку — и в печь. А потом на блюдо и к нам на стол. Я, как увидела, меня чуть не стошнило. Больше я к лепёшкам не прикасалась. И вообще в гостях есть брезговала. А не пойти нельзя — неуважение. Не на пользу делу. Плов руками едят. Бр-р-р!.. Нам, правда, вилки подавали. Но мужчины наши некоторые тоже руками ели, как же, местный колорит. Я плов не ела, кто знает, какими руками его готовили, перекладывали? Моют они руки, нет? Я в гостиничном номере у себя ела. Куплю на базаре фруктов, овощей, дыньку, вымою всё тщательно, почищу, салатик сделаю. У меня с собой печенье, сушки, колбаска сухая. Наши в ресторан ходили, и по приглашению принимающей стороны, и так, там вкусно и дёшево. Я сходила на официальный обед, и всё. Только минералку пила из бутылки, которую при мне откупорили. А они пристают, угощают, обижаются. Я говорю: я на диете. Они: вай, такой стройный женщина, зачем диета? Кушать надо - плов, шурпа, манты, чай, халва. Женщины любят халва. Один там всё ко мне приставал. В гости нас приглашал, говорит, у меня такое вино домашнее, нигде такого нет! А я знаю, они виноград ногами топчут. Ну, наши к нему пошли. А я на экскурсию поехала, на автобусе, с экскурсоводом. Город древний, красивый, рассказывали так интересно. Открыток набор купила. Пусть обижаются, если хотят. Мы все дела уже сделали, через день уехали.

Кока часто приезжала на выходные в Шереметьевку. Всегда нарядная, со свежей укладкой, маникюром, с красивой дамской сумкой и полупрозрачной капроновой складной, в которой лежали московские деликатесы. Больше всего Наде нравилось, когда она была в её любимом штапельном платье без рукавов,  белом,  с большими розовыми розами, белых босоножках на каблуках и с блестящей белой сумочкой. Став постарше, она ездила на велосипеде на станцию встречать Коку и шла с ней обратно пешком, ведя велосипед за руль, на котором висела вкусно пахнущая необычная сумка, в сложенном виде не превышавшая размеры кошелька.

Однажды она приехала, когда Надя с четырёхмесячной дочкой жила на даче, а родители по каким-то причинам должны были в выходные остаться в Москве. Кока узнала об этом, велела Зое не переживать и поехала в Шереметьевку. Погода была холодная, моросил дождик. Дочка спала на большой родительской кровати с толстой периной, Надя дремала рядом с ней. Вдруг в дверь постучали. Она тихонько встала, вышла на террасу. На крыльце стояла Анна — в мокром плаще, с зонтом, разрумянившаяся от быстрой ходьбы. Надя обрадовалась.
- Кока!..
В комнате топилась печка. Она имела свою историю: когда Роман и Зоя поженились и поселились в выделенной Зое матерью части дома, встал вопрос об отоплении. Роман через десятые руки нашёл печника. Невзрачный мужичок неопределённого возраста оказался беспробудным пьяницей. Роман понял, что такими темпами он и до зимы не управится, и взял дело в свои руки. Во всё вник, и под его контролем и с его активной помощью они вместе сложили немного неровную, но с отличной тягой печку с двумя конфорками.
Надя затащила Коку в дом, захлопотала — достала тёплую кофту, носки, тапочки, повесила сушиться плащ. Кока, переодевшись, помыв руки и полюбовавшись на сладко спящую внучатую племянницу, велела ставить чайник.
- Ты завтракала? Я тоже рано совсем и чуть-чуть: полчашечки кофе с печеньицем, куда в дорогу? Я ж сначала по магазинам, потом уж на вокзал. Ничего, сейчас позавтракаем как следует!
И стала разбирать свою сумку. Достала банку молотого кофе:
- Это я вчера после работы взяла на Каляевской.
Кофе Кока покупала всегда в одной и той же кондитерской на Каляевской улице (так в те времена называлась Долгоруковская). Надя как-то была там с ней. За прилавком со стеклянной витриной, в которой красовались многочисленные сладости, пирожные и торты, стояла дородная продавщица в ослепительно белом халате и кружевном накрахмаленном колпаке, надетом на высокий шиньон. За её спиной располагалась большой электрическая кофемолка, и в ней она при покупателе молола зерновой кофе, кто сколько пробил в кассе - кому сто грамм, кому двести, триста. Аромат в магазине стоял упоительный. Кока говорила, что там самый лучший кофе.
К нему были взяты четыре свежайшие ромовые бабы и полкило печенья «земелах» - с корицей.
Далее Кока извлекла из сумки банку чёрной икры и брусок сливочного масла из Елисеевского гастронома и большой белый каравай с хрустящей корочкой из Филипповской булочной. Каравай был заботливо укутан в бумагу и в целлофановый пакет.
- Всю дорогу зонтом его прикрывала, смотри-ка, не отсырел. Но всё-таки давай его пока поближе к печке положим, пусть подышит сухим теплом.
Потом она варила в эмалированном зелёном кофейнике с длинным изогнутым носиком кофе на керосинке — на печке боялась не уследить, а Надя доставала из холодильника и буфета ещё какую-то еду и ставила на стол.

Пока завтракали, и дождь прекратился, выглянуло солнышко и дочка выспалась. Можно было идти гулять. Дошли до опушки леса.
Кока гордо катила коляску, агукая с хорошенькой румяной малышкой.
Сидела на раскладушке в саду в зарослях пионов с отломанной черёмуховой веточкой в руке и бдительно следила, чтобы никакой комар или муха не подлетели и близко к детской колясочке, накрытой тюлевой накидкой, и чтобы луч солнца не упал на лицо ребёнка и не разбудил раньше времени.
Развешивала на верёвке выстиранные Надей в тазу детские рубашечки и ползуночки, тщательно расправляя и встряхивая.
Тетешкалась с маленькой  племянницей, пела ей песенки и потешки, умилялась, когда та заинтересовалась её крупными янтарными бусами.

Кстати, эти бусы порвал-таки через несколько лет Надин сын, когда Кока так же играла с ним, держа на руках. Правда, ему был уже почти годик. Бусины все собрали с пола, Кока отнесла их в мастерскую и продолжала часто надевать заново собранные бусы.

А незадолго до этого случая  Кока пришла к ним домой, чтобы проводить Надю с сыном в поликлинику.
- Давай, говори, чем тебе помочь?
Надя попросила её перебрать гречневую крупу, хотела перед уходом сварить ребёнку кашу — молочную, сладенькую, он такую любил — чтобы, вернувшись, сразу погреть и покормить. И занялась сборами. Зима, много одёжек у всех. Через какое-то время удивилась, что Кока застряла на кухне, не идёт к ним в комнату, чтобы отпустить её сварить кашку. Пошла сама. Кока сидела за столом и сосредоточенно перебирала горсточку крупы. Сбоку возвышалась кучка отходов — примерно треть от общего количества.
- Кока, ты что так долго? Варить пора, нам выходить скоро. А что это?
Надя уже варила эту гречку, она была довольно чистая.
- Мусорок всякий, брак.
- Какой брак?
- Ну, половинки, расколотые ядрышки.
- Это ты сидишь, расколотые крупинки выбираешь? - поразилась Надя.
- А что же, ребёнку половинки варить? - не меньше её поразилась тётушка.

Эти единственные выходные, которые они провели в таком составе на даче, запомнились на всю жизнь.

А обычно она приезжала, когда были родители, конечно, без чёрной икры, но  всегда с чем-то вкусненьким и, полная энтузиазма, старалась помочь — по хозяйству, на огороде. Роман относился к её помощи скептически. И у него были на то основания.
К хозяйству Анна приспособлена не была. Бралась копать — или крупными комьями, не разбивая и не выбирая корней, или, наоборот, старалась разрыхлить землю лопатой в пыль и охотилась за каждым крохотным корешком, в результате чего вскапывание одной небольшой грядки растягивалось на целый день.

Полоть — отщипывала сорняки у земли своими крепкими, красивыми, обработанными маникюршей ногтями.
- Что ж ты, как гусь, верхушки щиплешь, - недовольно оговаривал Роман, - корни-то остаются, снова в рост пойдут. Надо с корешком выдирать, вон, смотри, как Надёк!
Надя с гордостью демонстрировала вытянутый с длинным корнем одуванчик или осот.
- Братик, с корешком никак не получается, крепко в земле сидят, рвутся, - оправдывалась Анна.
- Как же Зоя, смотри: мотыжкой раз-раз! - и спокойно выбирает корни, и порыхлила заодно. И уже грядку заканчивает. А от твоей работы толку никакого нет. - Не принимал её оправданий Роман, любивший, чтобы всякая работа выполнялась хорошо.
После того, как Анна, несмотря на тщательный инструктаж, повыдирала почти всю недавно взошедшую морковку, он сказал Зое:
- Одну её на грядке не оставляй. Хочет что-то поделать — только вместе с тобой, под твоим руководством.

У Зои была лёгкая рука — всё,что она сажала, росло, цвело и плодоносило. У Анны не росло ничего. Насколько она не была приспособлена к рукоделию, настолько же была далека от садоводства и огородничества, да что там — у неё и комнатные цветы не росли. Бывало, увидит у Зои в горшке цветущее растение, а ими были уставлены все подоконники, и просит:
- Зой, какой цвет у тебя красивый! Дай мне отросточек!
- Ладно, я тебе укореню, потом заберёшь.
И даст ей готовое растение в горшочке. Подробно объяснит, как поливать, как ухаживать. Кока даже запишет на листочек. Через какое-то время Зоя спросит:
- Ну, как цветок-то у тебя, растёт?
- Ой, ты знаешь, Зой, завял. Я всё по инструкции делала, а он какой-то грустный стал, уши опустил, бутончик, который на нём был, засох. Так и не зацвёл. Что такое, почему у меня ничего не растёт? Лиза тоже давала, вьющийся такой, я его на сервант поставила, на угол, думала будет спускаться вниз, водопадом. Нет, не стал расти. Может, потому, что окно на запад?
- Тут не в окне дело, - скептически ронял Роман.

Зоя стала предлагать Коке что-то сделать вместе, та с готовностью откликалась, и под свои женские разговоры они копались на грядках, собирали ягоду, огурцы, зелень, яблоки, готовили обед.

Но строптивой и независимой Анне всё время хотелось проявить инициативу, порадовать хозяев чем-то самостоятельно сделанным, хоть самым простым. Но, как назло, при ироничном, а то и откровенно саркастичном отношении брата попытки эти часто заканчивались неудачно.

Например, старательно мыла под уличным краном кусок мяса, тщательно прощупывая и выковыривая впившиеся в мякоть осколки кости и крошки от дубовой колоды, на которой его рубили, и громко переговаривалась через открытую дверь террасы с Зоей о том, как его лучше приготовить. Роман, не выдержав, бросал свои дела и шёл пресекать эту «перекличку, как в лесу».
- Что ты кричишь? Зоя в доме, у неё на плите булькает, посуда звякает, она тебя не слышит. Что за манера — перекрикиваться через пол-участка? Надо тебе что-то сказать — подошла к человеку и сказала. А то уже весь посёлок в курсе, что мы готовим.
Кока несла вымытое мясо Зое, та его разделывала: это, с косточкой, на суп, это жарить, складывала порционные куски в миску, чтобы посолить и поперчить, но Анна хватала миску и шла снова к крану, чтобы ещё раз помыть.
- Зоя, забери у неё мясо! - злился Роман, и Анне: - что ты его снова, как тряпку, полощешь? Оно только что порезано, зачем его внутри промывать? Оно уж цвет свой первоначальный потеряло, все соки ушли с водой. Да ещё ногтями ковырять?
- Братик, братик, - оправдывалась Анна, - тут плёночка… И помыть ещё разок на всякий случай…
- Зоя!.. - взывал к супруге Роман, и она, спустившись с крыльца, забирала миску, прижимая рукой мясо, сливала воду и увлекала золовку за собой, приговаривая: - Всё, достаточно, пойдём, у меня уже сковорода нагрелась, а ты пару луковиц почисти.

Или бралась заварить к ужину чай, «дачный» - со смородиновым листом и мятой. Зоя уже всё приготовила, накрыла стол. Уже сели, уже всё съели.
- Ну, чай-то сегодня будет?
- Сейчас, сейчас, братик, что-то чайник никак не закипит. Полный налила, может, поэтому долго. Сейчас…
Трёхлитровый электрический алюминиевый чайник, который стоил тогда три рубля, спокойно стоял на подоконнике между террасой и комнатой и не подавал никаких признаков кипения.
- Может, электричество отключили?
- Свет-то горит!
Роман, подняв бровь, шумно вздохнул, покрутил головой и, поняв, что чая не дождаться, встал, чтобы пойти в комнату, послушать приёмничек. По дороге глянул на розетку рядом с окном.
- Нюша!.. Ты чайник в розетку-то включала?
- А как же, братик! Конечно, включала!.. А что?
- Да ничего. Шнур от чайника через подоконник свисает чуть не до полу, а мы тут чай ждём!
Он воткнул вилку в розетку и вернулся. Зоя и Надя смеялись:
- Ну, надо же, мы ждём-ждём, а он в розетку не включен!
- Не понимаю, как так получилось, я же вроде включала, - смущённо бормотала Анна.
Тут досталось и Зое:
- А ты почему не проконтролировала?

Вся их семья, включая давно покойного Романа Ивановича, любила классические, «чеховские» моменты дачной жизни: чаепитие за уличным столом, прогулки в небольшой уютный лесок, хрустящие пупырчатые огурчики, прихваченные первым заморозком поздние яблоки «штрифель», просвечивающиеся на солнце, раскладушка под старой антоновкой или на лужайке, варенье в тазу на керосинке, над которым вьются осы, потом непременно чай с пенками, мокрая сирень у забора, поиски пятилепесткового цветочка - «на счастье», большой старомодный чёрный зонт с костяной ручкой. Дождливыми вечерами игры на террасе в карты — «переводного дурака» двое надвое, в «девятку» по копеечке - в лото, в «слова», всё с весёлыми препирательствами, комментариями, шутками, смехом до изнеможения. Не хватало только домашних спектаклей, но старшие тётушки успели поучаствовать в них в детстве, в родительском доме.

Анна, приезжая, переодевалась в «дачный» сарафан — в жёлто-розовых цветах, прямой, с квадратным вырезом и пуговицами сверху до низу почему-то сбоку. Наде он казался очень необычным. Вытаскивала раскладушку на солнышко, ложилась, деликатно подбирала подол чуть повыше колен — принимала солнечные ванны.

В середине июня Зоя говорила:
- Там несколько ягодок зреют, подождём до выходных, Кока приедет, тогда и сорвём.
Анна каждый раз очень радовалась, что попала на первую клубничку. Её обычно набиралось блюдечко. Ягодки честно делили поровну. Надя свои съедала так, а Роман, Зоя и Анна клали в чашку, мяли с сахаром и наливали кипятку. Это была традиция — чай с клубникой. Потом ягод становилось много — Зоя держала целую плантацию, её ели с куста, собирали тазами и вёдрами, мяли с сахаром и густой деревенской сметаной, варили варенье, консервировали. Но даже когда ягод было вдоволь, Кока непременно делала себе чашечку чая с клубникой. А выбрав самую крупную и спелую, откусывала кончик и щедро намазывала сочной мякотью лицо. И каждый раз, натолкнувшись на сестру с покрытым красной субстанцией лицом, Роман чертыхался, а она оправдывалась:
- Братик, это же масочка, для цвета лица!

Потом просила Надю сходить с бидончиком на колонку и принести свежей водички, хотя из крана во дворе текла та же самая. Но в колонке мощнейший напор, вода кипела и пенилась, переливалась через край, была ледяной, чистой и вкусной. Все говорили, что такой воды не пили нигде. В Шереметьевке была своя водонапорная башня и вода из артезианской скважины. Все женщины отмечали — от этой воды кожа становится нежной и гладкой, как у младенца, волосы мягкими и блестящими, даже если их мыть не шампунем, а просто мылом, и бельё после стирки намного мягче, чем в Москве. И каким наслаждением было в жаркий день, свалив велики в кучу на траве, напиться до ломоты в зубах, склонившись к мощной, тугой, словно кипящей струе! И умыть разгорячённое лицо, и брызгаться, пока кто-нибудь из взрослых не заметит и не прогонит. Кока смывала клубничную кашицу этой водой, черпая из тазика, потом слегка промокала лицо полотенцем и оставалась очень довольна результатом.

Как-то раз, Надя была уже школьницей, родители вместе с Кокой запланировали по дороге на дачу заехать на кладбище. Надя до этого на кладбищах никогда не была и не думала — что это? Как там?.. Кладбище было небольшим, очень ухоженным и красивым. Много высоких вековых деревьев, цветов, аккуратные дорожки, памятники, ажурные оградки. Тишина. И погода была хорошая, чистое небо, солнце.
Но она чувствовала, что не может здесь находиться. Ей было плохо — чисто физически: колотилось сердце, выступил холодный пот, было трудно дышать - и она с трудом сдерживала себя, чтобы не заорать и не убежать отсюда сломя голову — куда угодно, лишь бы к людям, туда, где жизнь. Такая реакция на кладбища и всё, связанное со смертью, сохранилась на всю жизнь. Она никогда не могла понять, как некоторые люди часто посещают могилки, ну, ладно — прибраться, но там же гуляют, сидят на лавочках, даже едят! Да мало того — даже экскурсии устраивают на кладбища! У неё холмик земли с крестом или памятником, украшенный жуткими искусственными цветами, никак не ассоциировался с человеком, которого больше нет. Взрослые, негромко переговариваясь, неспешно занимались уборкой, подметали, выпалывали сорную траву, сеяли цветочки. Дали какое-то поручение Наде — чтобы не скучала и тоже приняла участие. Но, видя её оцепенение и отстранённость, махнули рукой.
- Как не от мира сего, - с досадой сказала Зоя, - а большая ведь уже. Никакой помощи! Могла бы оградку протереть, траву вон в том углу выдрать, чтобы красить не мешала.
Но Надя не могла себя заставить к чему-то здесь прикоснуться. Роман молча сам протёр тряпкой чугунную оградку — от песка, паутины и пыли, а Кока достала из сумки небольшую банку с краской и кисточку.
- Погоди, я сам открою, - сказал Роман, - сейчас закончу.
- Ничего, братик, не торопись, я открою. Тут вот так надо поддеть…
Она достала из кармана ключ и подцепила край круглой, утопленной крышки. Крышка неожиданно легко поддалась, взлетела вверх, перевернулась в воздухе и шлёпнулась внутренней, испачканной зелёной краской стороной ей на лицо. Анна вскрикнула и замахала руками, отбиваясь от внезапного нападения. Крышка упала, испачкав по дороге её одежду, туфлю и затихла у ножки столика, вся облепленная песком. Этот инцидент разрядил обстановку, привнёс в тягостную атмосферу что-то живое, человеческое. Кока охала и причитала, и оправдывалась, и искала  в сумочке зеркальце, чтобы оценить ущерб. Зоя успокаивала и уже смачивала чистую тряпку предусмотрительно захваченным с собой подсолнечным маслом. Роман, хмыкая и посмеиваясь, начал красить.
- Ведь сказал же — не трогай. А если уж взялась, то надо было в двух-трёх местах тихонько отжать и аккуратно снять руками. А не со всей силы, чтобы она, как катапульта, полетела. Ну, что там, отходит? - спросил он у Зои, которая помогала Анне оттирать краску с лица маслом.
- Да, с кожи счищается.
- В глаза-то не попало?
- Нет…
- И то хорошо. Впредь надо быть осмотрительнее. Ничего, сейчас приедем, у меня ацетон есть, всё отчистим.
Надя, уставшая сдерживать рвущийся наружу крик, закатилась отчаянным, совсем не весёлым хохотом. На глазах её выступили слёзы. Стало немного легче. Со смехом выплеснулась часть ледяного ужаса, охватившего её в этом тихом и торжественно-красивом скорбном месте. Да и родители пересмеивались, и сама пострадавшая уже комически комментировала происшествие, успокоенная тем, что краска потихоньку смывается.
Работу с краской закончили примерно одновременно — Роман красить, женщины счищать — и наконец покинули кладбище. Оно располагалось на высоком месте, шоссе было заметно ниже. И вот там, внизу, было  тепло, шумно, радостно! Надя неслась вниз по зелёному склону, как будто за ней гнались, и предвкушала, как сядет в машину, на заднее сиденье, где у неё припрятана книжка, и они поедут, наконец, на дачу, а по дороге она уговорит папу остановиться в Хлебниково и купить мороженое.

Едва отъехали, хлынул дождь — крупный, сильный, на дороге моментально образовались потоки воды. Вереница машин поехала медленнее — «дворники» не справлялись, плохо было видно. А в машине тепло, сухо, интересная книжка и большой мятный пряник, который достала ей из сумки Кока. Перед ними ехал мотоциклист. Вдруг он вытянул руку далеко в сторону.
- Это он зачем так рукой? - спросила Надя.
- Проверяет, идёт ли дождь, - ответила Кока, - я вот тоже, когда под зонтиком иду, высовываю ладошку, чтобы узнать, капает ещё или уже закончился.
- Конечно, он едет, мокрый насквозь, у него колёса по самую ступицу в воде, а он думает: а дождь-то идёт, нет? Дай-ка руку вытяну, проверю! - в своей привычной саркастической манере поддержал Кокину версию Роман и серьёзно объяснил Наде: - впереди поворот, он подаёт сигнал, что будет поворачивать налево.
И снова смеялись — весело, легко, и Кока вместе со всеми.

Не очень ловкая и умелая в быту Анна была безукоризненно дисциплинированным и ответственным работником. На Надиной памяти она работала завскладом ПВО Московской области на Петровке. Иногда Зоя звонила ей — коротко, по делу, никакой болтовни по телефону Анна не допускала, тем более, по служебному. Если Надя была рядом, то просила самой набрать номер и спросить Коку.
- Алло, здравствуйте! Можно попросить Анну Романовну? - официальным тоном говорила Зоя или Надя — знали, что Анне это приятно.
- Я слушаю. - Так же официально отвечала та. Телефон стоял у неё на столе.
- Кока, привет! - радостно кричала Надя, - у меня пятёрка по литературе и четвёрка по истории! Приезжай к нам в субботу! Вот, тут мама…
И передавала трубку Зое.

В комнате у Анны всегда было очень чисто и красиво. Она любила хорошие вещи, из магазинов признавала ГУМ, ЦУМ, Петровский пассаж, Марьинский мосторг (его называли просто Маринский) и ещё пару-тройку крупных универмагов, пальто, костюмы, платья шила в ателье. Знала центр Москвы как свои пять пальцев, была в курсе всех премьер, выставок, книжных новинок. Одевалась качественно и со вкусом, но строго и сдержанно, в классическом стиле. Вообще была женщиной интересной, начитанной, красивой, ухоженной, но при этом — одинокой. Замужем никогда не была.
- А ведь какие женихи сватались! - говорили сёстры, - и из министерства, и из главка, и полковник, и актёр, и военврач…
И даже, по семейной легенде — брат Берии.
- Нет, всем отказала. Всё перебирала, то ей не так и это не этак. Что за характер! Вот и осталась одна.
- То мал, то велик, то мама не велит, - комментировала Зоя с высоты своего супружеского стажа.

Со своей работы Анна иногда приносила списанную ткань — большие полотнища розовой байки, белой бязи, разного размера чистые мешки из белого батиста. Всё это служило упаковкой для чего-то, хранившегося на складах. Зоя распарывала, стирала и шила: из байки тёпленькие пижамы и ночные рубашки, из плотной бязи постельное бельё, из батиста дочке, а потом внучке лёгкие ночные рубашечки и блузочки, украшенные тонкой вышивкой. Маленькие батистовые мешочки использовала для хранения сушёных трав: мяты, смородинового, малинового, земляничного листа, липового цвета.

Ни о каких мужчинах рядом с Кокой Надя никогда ничего не слышала. Видимо, в годы ей детства она окончательно закрыла для себя этот вопрос. Не имея своей семьи, Анна всю жизнь помогала сёстрам и брату растить их детей, а потом и внуков.

Основная её помощь заключалась в том, что она «доставала» необходимые, но дефицитные в то время вещи. Молодые работающие мамы с маленькими детьми не имели возможности искать по магазинам, а потом стоять в очередях за импортными одёжками, игрушками, костюмами для утренников в детском саду, чешками, спортивной формой для физкультуры, чертёжными досками, контурными картами. И если нужны были лекарства, которых нет в ближайших аптеках, какие-то вещи для взрослых, которые так просто не купить, то  просили Анну. Она, получив задание, после работы «громила Москву», находила, покупала и гордо доставляла по адресу.

Зоя просила её купить шерстяную и мохеровую пряжу, что-то Наде для школы, если попадётся, китайский термос, а главное — тёплое китайское же нижнее мужское бельё. Тогда китайские товары были очень качественными и красивыми — полотенца, вот это исподнее, дамские панталоны, термосы, посуда, платья. То, что сейчас называется термобельё, было из чистого хлопка, с толстым густым начёсом, голубого, сиреневого, бежевого цветов. Рубашка с круглым вырезом под горлышко, вниз три пуговички. Сейчас бы это носили сверху на футболку как тёплую фуфайку.

Вся одежда — мужская, женская, детская, спортивная — была производства китайской фабрики «Дружба» и имела известный всем логотип: два переплетённых кольца, похожих на обручальные, и вышитое синим русское слово - «Дружба» - тщательно выписанное, словно прилежным учеником в прописях.

Принеся пару комплектов тёплого белья, купленного по просьбе Зои для Романа, Кока не могла удержаться и, полная радостного оживления, подробно рассказывала, как «громила Москву» в поисках нужного размера, как стояла в очереди, как боялась, что не хватит, и как оказалось, что это новая модель — с широкими мягкими манжетами, очень удобно, и пусть братик носит с удовольствием. Роман раздражённо цыкал, Зоя делала Коке знаки, чтобы она остановилась. Но ей  так хотелось выговориться! Не для того, чтобы почувствовали себя обязанными ей — конечно, нет! - а просто, чтобы представляли, как непросто было найти и купить такую хорошую и нужную вещь для братика. Но она смогла и ожидала заслуженной похвалы.

- Кок, ну, ты же знаешь, Ромка не любит этих разговоров. Он доволен и благодарен, но ему неудобно, что это доставило тебе столько хлопот. Ты лучше вот мне подробно всё расскажи, пока я готовить буду. Мне интересно. Значит, говоришь, в Пассаже были только маленькие размеры, и ты в ЦУМ?..
- Да какие хлопоты… Раз надо. И потом, я же в центре, мне всё близко. Да, а в ЦУМе, смотрю, дают, я очередь заняла и пошла узнать насчёт размеров, а тут как раз по громкой связи говорят...

Частенько Кока, бродя по центральным магазинам, покупала что-то на своё усмотрение — знала, что может понравиться, пригодиться, слышала в разговоре, что хотелось бы такое. Приносила, говорила:
- Вот, посмотри, подойдёт?
И всегда подходило и доставляло удовольствие, и часто она не брала за это денег — пусть будет подарок на ближайший праздник.

У Нади было несколько чудесных летних платьев — комбинированных из ткани в мелкую клеточку с однотонной, с оборками, складочками, вышитыми вставками на груди, рукавами-фонариками, пояском (Кока говорила «кушачок»), красивым воротничком. Платья из стопроцентного хлопка хорошо стирались, легко гладились, держали форму, не вытягивались, не «садились», не линяли, не выцветали. Сносу им не было.
Когда первые стали малы, Зоя отдала их дочкам двоюродной сестры, которые жили в деревне Красная горка недалеко от Шереметьевки. Зоина тётя, которую все звали баба Клаша, а сама Зоя Крёсенкой, потому что та являлась её крёстной, была маленькая, энергичная, согнутая чуть не пополам тяжёлым крестьянским трудом, но весёлая, с яркими голубыми глазами на усыпанном веснушками загорелом морщинистом лице. У неё была дочь, Томка, и две внучки. Надя видела их один раз — летом, на некошеном лугу, густо усыпанном цветами. Они втроём стояли в высокой траве, облитые солнцем — женщина и две девочки, все рыжие, конопатые, светлоглазые. Вот им и достались нарядные китайские платьица, которые стоили, к слову сказать, совсем не дёшево и к которым относились очень бережно. А потом, заехав к бабе Клаше по какому-то делу уже без Нади, Зоя увидела, как старшая девочка в этом платье, уже порванном, вымазанном сажей и жиром, чистит керосинку, и следующие платья отдала Надиной подружке Алиске. Алиска и её семья были очень чистоплотны и аккуратны и передали потом эти платья дальше — детям своих родственников и знакомых.

В детстве Надя, как и другие ребятишки, включая мальчиков, носила чулки, которые пристёгивались резинками к лифчику из плотной пикейной ткани с пуговицами на спине. Застегнуть их самостоятельно ребёнок не мог. Между верхним крем чулка и трусами оставалась полоска голой кожи, по которой елозила резинка с металлической застёжкой. От этого было как-то зябко и неуютно. Зимой ещё надевались панталоны с начёсом и с резинками внизу штанин. Надя ненавидела эту громоздкую конструкцию, доставляющую неудобства при снимании-надевании и неприятные ощущения, и, став постарше, приспособилась надевать вместо чулок под тёплые штаны синие или чёрные тренировочные.

А летом перед школой Кока привезла и торжественно развернула новинку — из того же коричневого чулочного трикотажа что-то похожее на те же треники, с такой же широкой штрипкой внизу, но к ним прилагались ещё такие же носочки. В этом Надя и пошла в школу. Новая одёжка сразу вызвала вопрос, который обсуждали и девочки, и мамы: как правильно надевать носки — вниз или сверху на штрипку? Наде больше нравилось надевать поверх — штрипка вытягивалась и выглядела некрасиво, а так она закрыта носочком. Не успел утихнуть восторг от избавления от ненавистного лифчика и резинок, которые вечно расстёгивались, как появились первые хлопковые колготки, которые купила, разумеется, Кока в центральном Детском мире. Никаких штрипок, никаких носков! Одна цельная вещь. И не только коричневые — Кока достала, отстояв длинную очередь, и белые, и цвета топлёного молока. Роман отнёсся к революционному новшеству скептически.
- Это кто же, интересно, додумался к трусам чулки пришить?

Анна была женщина деликатная, любила, чтобы всё было прилично и эстетично. Наставляла Надю:
- Главное — обувь! И головка. Туфельки и причёска должны быть всегда в полном порядке. А платьице можно и ситцевое.

Иногда она оставалась у них в квартире ночевать. Спать её клали вместе с Надей. Кока снимала платье, чулки, пояс и ложилась в красивой комбинации поверх бюстгальтера — кружева на кружева — и шёлковых панталончиках. От неё сладко пахло духами и пудрой. Вытягивалась на краю и сразу засыпала. Но перед этим обязательно говорила Наде лечь на спину, одновременно с ней поднять ногами одеяло и, опуская, ровненько его подвернуть. Это называлось «сделать одеяло кормушечкой». При случайном касании Надя удивлялась — почему Кокины ноги колются? Зоя объяснила:
- Она их бреет.
- Зачем? - не понимала Надя.
- Красоту наводит. - И, не удержавшись, в сердцах: - Кто там на её ноги смотрит? Кому они нужны? А если брить, то волосы только жёстче становятся. Скоро, как у отца щетина, будут.
Утром Кока вставала свежая, бодрая, с практически не смятой причёской. У неё были тонкие сухие волосы, кстати, густые и очень послушные. Хорошо держали сделанную в парикмахерской укладку, которую Анна поддерживала при помощи бигуди и лака.

Тщательно подбирала одежду по ситуации, по погоде, по фасону, по цвету. Например, у неё было два демисезонных комплекта: пальто, фетровая шляпка, шарфик, перчатки — один в коричнево-бежевых тонах, другой в тёмно-зелёных и просто зелёных.
- Под цвет глаз подбирала, - говорила Маня.
Глаза у Анны действительно были зелёные с карими вкраплениями.

Ну, и, конечно, соответствующая сумочка к каждому комплекту. В сумочке помимо прочих необходимых вещей непременно лежали мятные леденцы — ими она спасалась от  кашля, изжоги, тошноты, головокружения и нервов и уверяла, что прекрасно помогают, таблетки цитрамона — от сильной головной боли и но-шпа — от всего остального. Когда Надина дочка была уже школьницей и бегала на физкультуре вокруг пруда, она иногда встречала Коку, сидящую на скамейке у воды. Подбегала к ней, и та обязательно давала ей мятных леденцов и большую конфету «Сластёну» в виде батончика из нуги с мармеладной прослойкой, облитого шоколадом.

Иногда у Коки болела голова, и она ломала большую коричневую таблетку ножом на разделочной доске на четыре части. Бывало, что четвертушки разлетались из-под ножа. Роман ворчал:
- Что ты её кромсаешь? Положила в рот, запила водой, и всё.
- Не могу, братик, - оправдывалась Анна, - горлышко узкое, таблетка целиком не проходит.
Роман, обладавший способностью проглотить любую таблетку, даже противный и щипучий кальцекс, не запивая, только хмыкал. Потом, кстати, оказалось, что это вредно.

Не признавала принятия пищи на кухне, больших чайных кружек — только сервизная чашечка с блюдцем (она говорила «блюдэчко», «паштэтик», «крэм») и мельхиоровой или серебряной ложечкой - домашних тапочек с замятыми задниками, никогда не носила брюк, даже модные кримпленовые костюмы только с юбкой. Терпеть не могла, когда переваливали еду из сковородки на тарелку «через край», не любила «пилёный» сахар-рафинад, только колотый, кусковой, из любительской колбасы незаметно вытаскивала куски шпика и складывала на салфеточку.
- Что ты весь кусок исковыряла? - оговаривал её Роман. - Не нравится тебе такая колбаса? Зоя, возьми в следующий раз докторской!
- Нет-нет, братик, я как раз эту люблю, но без шпика.

Иногда она приносила рыбу или печёнку, говорила:
- Зой, давай пожарим!
У себя дома, на коммунальной кухне старалась готовить что-то быстрое и простое, выбирая момент, когда там нет  соседей — стеснялась. Да и не умела так ловко разделать и пожарить, как Зоя.

В связи с этим вспоминается случай: Надя поступала в институт и за день до третьего экзамена попала в больницу. Утром скрутило живот, резкая боль, спазмы. Странно, спала хорошо, особо не волновалась и не завтракала ещё. Но было реально очень плохо, и она испугалась. Зоя вызвала «Скорую». Врачи заподозрили почечную колику и отвезли в больницу. Там её положили в палату, поставили капельницу, ей сразу стало легче и она заснула. Проснувшись, не сразу сообразила, где находится. На соседней кровати сидела в халате и белых шерстяных носках поверх чулок маленькая старушка, качала ногами, не достающими до пола, и доброжелательно смотрела на неё. Надя хотела было встать, но в руке торчала игла, от которой шла куда-то вверх прозрачная трубочка. Ей никогда раньше не ставили капельницу. Она подняла глаза на белую стойку и увидела большой флакон, висящий вниз головой. Перевела недоумённый взгляд на соседку.
- Капит, капит. - С готовностью успокоила та. - Хорошо капит.
Надя чувствовала себя уже совершенно нормально, как будто ничего и не было. Очень хотелось в туалет и поесть. Но пришлось лежать, пока не кончится лекарство. Бабка с соседней кровати бдительно за ней наблюдала, как будто получила такое задание. Пришла медсестра, убрала капельницу, отпустила в туалет, велела ждать врача. Пришедший вскоре доктор, пожилой усталый мужчина, сказал, что нужно полежать, пообследоваться, понаблюдать. Надя уверяла, что ей уже совсем хорошо, и просила отпустить домой. Рассказала про экзамены.
- Мы дадим вам справку. - Невозмутимо успокоил врач.
У неё брали какие-то анализы, назначали исследования, приглашали ещё одного доктора. Приносили еду — всё безвкусное, несолёное. Надя кривилась. Она к такому не привыкла.
- Первый стол, - ласково объясняла соседка-старушка.
Надя нервничала. Она терпеть не могла и сильно опасалась всяких медицинских манипуляций, а тут ещё экзамен. Как это всё не вовремя!
- Болезнь — она всегда не ко времени, - вздыхая, поддакивала соседка.
На следующий день в палату ворвалась Кока. Сразу наполнила палату ароматом духов, летнего дождя, свежих огурчиков, клубники и — тада-а-ам!.. - жареного мяса с луком.
- Господи, пахнет-то как!.. - с завистью сказали с дальней кровати. - Не помню уж, когда такое и ела. Язва.
Надя нетерпеливо разворачивала вощёную бумагу, в которую были завёрнуты два ломтя говядины - «по-Кокиному»: с коричневой корочкой и толстыми кружками лука. Рот моментально наполнился слюной. Запах был упоительный.
- Кушай, кушай, - хлопотала Кока, раскладывая снедь на тумбочке. - Всё мытое.
- Нельзя жареное, - испуганно сказала соседка-старушка, - доктор заругает.
Её энергично поддержали со всех сторон.
- С ума сошли! - возмутилась вошедшая в палату сестра, - её вчера под капельницей откачивали, а вы ей жареное!..
- У меня ничего не болит, - объяснила Надя, с наслаждением жуя жёсткое, как всегда, чуть подгоревшее, но такое восхитительно вкусное мясо. - Я попрошу, чтобы меня выписали. Я не могу тут лежать. У меня экзамены.
- Да никто тебя не выпишет. Это не игрушки. Если только за нарушение больничного режима. Без больничного.
- А мне не надо, - беспечно отмахнулась Надя. - У меня отпуск.
- Я поговорю с врачом, - пообещала Кока.
И действительно, назавтра, в день экзамена, Надю отпустили под расписку. Дали справку, что была госпитализирована по «Скорой» с подозрением на почечную колику. Она привезла справку в институт, и ей безо всяких вопросов назначили экзамен (русский и литература) отдельно. Собралась комиссия из трёх преподавателей и приняла экзамен у неё одной. Поставили пятёрку — совершенно заслуженно. Последний, четвёртый экзамен она сдавала вместе со всеми и в институт поступила.
Такой приступ никогда в жизни больше не повторился, и так и осталось неизвестным, что же это было. Кока отнеслась к этому философски.
- У нас в роду бывают случаи, когда медицина разобраться не может.
Но вот это несанкционированное мясо с луком в палате, где у всех больной желудок и строгая диета, запомнилось на всю жизнь.

Анна любила красивую сервировку — скатерть, посуда, тонкая нарезка, небольшие порции. Роман терпеть не мог, когда хороший продукт мельчили, крошили, а лепестки ветчины или сыра были прозрачными на просвет - «как бумага папиросная». Зоя была солидарна с мужем, а Надя на стороне Коки. Поэтому на этой почве частенько возникали разногласия.

Роман давал дочке, а потом внукам громадное яблоко — «голден» или «джонатан», и ребёнок кусал его, держа обеими руками. Кока, улучив момент, отрезала аккуратные дольки, раскладывала на «блюдэчке».
- Вот так, смотри, как удобно. Ещё отрезать?
Романа выводили из себя эти нарезанные долечки. Он говорил чеканным голосом:
- Дайте ребёнку целое яблоко!
- Да она столько не съест. Яблоко-то больше неё!
- Пусть ест, сколько съест!
И довольно смотрел, как ребёнок ест яблоко, персик, грушу, дыню, арбуз — вгрызаясь в сладкую, душистую мякоть, пачкаясь по уши соком. Ничего, потом отмоем, вытрем, а зато удовольствия!..

Однажды тётки собрались на традиционный отчёт Катечки о поездке в деревню. Надя была уже замужем, её маленькая дочка тоже сидела за столом. В большой конфетнице лежал полукилограммовый кусок свежей халвы. Анна, сидевшая рядом и опекавшая внучатую племянницу, пока Надя сновала между кухней и комнатой, отрезала ножом тонкий ломтик, покромсала его на «блюдэчке» на мелкие кусочки и стала помогать ребёнку кушать их ложечкой. Девочка с удовольствием ела и, поглядывая на конфетницу, доверчиво и понимающе спросила:
- Ты мне клёшки даёшь?
На беду, это услышал Роман. Ненавистное слово «крошки», которое он воспринимал только в негативном ключе, и вид жалких ошмётков на блюдце привёл его в негодование.
- Дайте ребёнку нормальный кусок!
- Братик, братик, это не крошки, это я отрезала от целого и поломала. Чтобы удобнее было.
- Не знаю, что ты там отрезала. Я вижу, ребёнок крошки подбирает. Подай нож!
Развалил кусок пополам и одну часть положил на тарелку. Поставил перед внучкой. И Анне:
- Вот теперь помогай. Пусть ребёнок ест от большого куска!
- Зоя! - воззвала о помощи Анна, - ну куда такой кусище?
Та, не отрываясь от разговора с другими золовками, отмахнулась, мимоходом поддержав супруга:
- Большому куску рот радуется.

Когда Зоя умерла — рано, в шестьдесят три года, перед этим долго болела, и Роман преданно и заботливо за ней ухаживал — Кока была всё время рядом и очень помогала, и с детьми, и по хозяйству. В день похорон она пришла рано, принесла Наде чёрный кружевной шарф — у неё не было ничего траурного, и что-то купленное по просьбе Романа в центральных магазинах. Хотя уже стали открываться коммерческие, но к ним ещё не привыкли. А Кока захаживала, присматривалась. Недалеко от них был такой - на первом этаже большого сталинского дома рядом с остановкой. Раньше там был хороший гастроном и булочная, потом гастроном закрыли, сделали ремонт, установили большой аквариум с неизвестными доселе пираньями в качестве украшения интерьера и разложили на ярко подсвеченных витринах красивые дефицитные продукты и деликатесы, отпугивающие простых покупателей неприступными ценами. Вот в него этим утром Анна и зашла по дороге к ним.
- Братик, не пожалей десяточки, там в коммерческом магазине такой карбонат! Могу сходить, взять на стол. Там и буженина есть, и ветчина. Но — по дорогой цене.
Романа, у которого нервы и так были на пределе, резануло по сердцу это «не пожалей десяточки». Он потратил на похороны и поминки все сбережения со сберкнижки, позвал проститься с Зосенькой всех родственников и друзей. И уж Нюше ли его не знать! Он выдал ей четвертную:
- Вот, возьми по килограмму буженины и карбоната.
Анна быстро сходила, безо всякой очереди взяла два вида мясных деликатесов, продемонстрировала брату. Он остался доволен. Анна взяла две очень большие плоские японские тарелки, острым ножом нарезала мясо тоненькими лепесточками, разложила по кругу так, что один ломтик чуть заходил на другой. Как в ресторане. Остальное завернула снова в бумагу, спрятала в холодильник.
- Сами потом поедите. Там на несколько дней хватит.
Находящаяся рядом Надина свекровь, женщина экономная и прижимистая, её поддержала. Она с неодобрением смотрела на картинно красивые килограммовые оковалки. Присущий свату, с которым она практически не общалась, размах, был ей чужд и непонятен. К чему такие излишества? Стол и так ломится.
- Правильно. Всё равно всего не съедят, заветрится.
Роман глянул на изящную нарезку, сквозь которую просвечивал рисунок на тарелках размером с небольшой поднос, и на скулах его появились желваки. Сдерживая себя, он каменным голосом отчитал сестру:
- Когда что-то лежит в один ряд, люди стесняются брать. Подцепишь кусок — а под ним уже тарелка пустая светится. Режь всё, раскладывай на две нормальные тарелки, хоть в три ряда, хоть в четыре! Никаких остатков не прячь! Всё на стол!

Когда Анна вышла на пенсию, она полностью посвятила себя сёстрам, брату, племянникам, их детям, а у некоторых уже и внукам. Выделила для каждого свой день. Для семьи Романа, например, это была среда. Она, конечно, могла прийти и в выходной, и забежать утром или вечером в другой день, но в среду — обязательно. Её ждали, на неё рассчитывали, строили планы с учётом того, что она будет у них. Это был «Кокин день». Она по-прежнему «громила Москву» в поисках необходимых вещей, лекарств, книг, подарков, сопровождала в детскую поликлинику, гуляла с колясочкой, пока молодая мать сходит в ЖЭК, в магазин, в женскую консультацию.

Вечером, после ужина и чая, любила всей семьёй перекинуться в картишки. Роман обычно отнекивался, но его уговаривали, и игра шла под аккомпанемент его балагурства, всеобщих шуток, подколов и смеха. Зоя и Роман, играя, помнили, кто с чего ходил, чем крыл, какие карты вышли, легко вычисляли, у кого что осталось на руках и в колоде. Кока и Надя ничего этого запомнить не могли. Играли, исходя из того, какие карты были в данный момент у них на руках. Если играли каждый за себя, то чаще всего проигрывала Кока. И каждый раз очень расстраивалась и надеялась отыграться. Если играли двое надвое, то всегда выигрывала пара - Зоя и Роман. Или с Кокой в паре играла Зоя. Тогда Надя была в паре с папой, и, если они проигрывали, то почти всегда из-за неё.
- Что ж ты, - ворчал Роман, - видела же, что она в прошлый раз три десятки взяла, и ходишь под неё с восьмёрок! Вот она и отбилась, а теперь под меня пойдёт, а у меня и так дело швах. Надо было тебе под неё с двух валетов пойти, она бы взяла, один-то козырной. А я бы Зое свои две карты скинул и вышел. А ты бы подкинула дамочку, она бы и взяла. А ты ей две свои семёрки, и мы выиграли. А теперь что, я взял, Зоя под тебя, а у тебя ни одного козырька. Да, Надёк, проиграли мы...
- А-а-прэделённо! - довольно подтверждала Анна. Это было её любимое слово. - А-а-прэделённо! Зоя, ты там не забудь записать! Какой счёт?
Зоя всегда вела запись очков в два столбика на листочке.
- Четыре-четыре.
- Четыре-четыре в нашу пользу! - восклицала Надя, и Кока азартно спорила, что «четыре-четыре» никак не может быть в чью-то пользу, это ничья.
Проигравший сдавал карты. Роман, посмотрев, бубнил:
- Да уж, сдала, как украла. Ты карты-то мешала?
- Мешала, братик, а как же? Вот, Зое подснять давала.
- Ну, что? Выше девятки нету. Ни одной картинки.
И ближе к концу игры:
- Да, ничто меня не спасёт.
Или, наоборот, положив оставшиеся карты стопочкой на стол вниз рубашкой, победно обводил всех взглядом и, пряча довольную усмешку, говорил:
- Я — ни за что!
- У тебя сколько осталось? - спрашивал ходящий под него, и Роман, подняв бровь, отвечал: - По одной, не ошибёшься.

Кока неизменно присутствовала на всех днях рождения, принимала участие в подготовке праздника. Но её саму никогда никто с днём рождения не поздравлял. Она родилась 22 июня. В сорок первом году в этот день ей исполнялось двадцать пять лет. С тех пор она никогда не отмечала свой день рождения и запретила всем даже напоминать ей о нём. Наде было жалко её до слёз.

Перед пенсией Анна стала вынашивать планы поменять свою комнату на что-нибудь другое. Так и не привыкла жить в коммуналке, и с каждым годом вынужденное тесное соседство с большой, активной и хлебосольной семьёй становилось всё невыносимее. К ним часто приезжали родственники и товарищи по службе из Казахстана, где они жили много лет, к дочери постоянно приходили друзья и подружки. Кокина дверь была первая по коридору, и все раздевания-одевания, встречи-прощания происходили практически у неё над ухом. Потом по просьбе дочери завели большую собаку и подстилку для неё положили между Кокиной дверью и дочкиной. Кока собаку боялась, и та это чувствовала. Потом дочка вышла замуж, и муж стал жить в их квартире. Кока его стеснялась. Потом у молодых родился сын. Коляску тоже ставили около Кокиной двери. Слева коляска, справа собака. Кроватка с грудным младенцем у той же стены, где стоит её кровать. Дом, хоть и старый и добротный, но всё равно всё слышно, особенно ночью. Она стала спать на диване. Но там была холодная стена. Постоянные стирки, кипячение, купание, готовка еды в промышленных масштабах, неиссякающий поток друзей и родственников, развешенное бельё, собачьи миски… Кока чувствовала, что ей в квартире места нет, что она мешает. Она практически перестала пользоваться кухней, ванной, туалетом, коридором. И вообще старалась поменьше бывать дома. Надеялась, что соседи напишут заявление на расширение жилплощади, им отдадут всю квартиру, а её переселят в другое место. И те действительно ходили в жилотдел, но по нормативам площади им хватало, а там и очереди на жильё исчезли.

Перестав работать, она занялась этим вопросом вплотную, ходила в бюро обмена, просматривала картотеку, искала варианты. И нашла — в соседнем доме, образующем с их домом общий двор, в такой же трёхкомнатной квартире почти такая же комната. Соседи — бездетная сорокалетняя пара. Он — пожарный, она — учительница. Конечно, снова коммуналка. Чтобы поменяться на однокомнатную квартиру, нужна была большая доплата. Но она уже не могла больше жить у себя. Переехала. Сначала радовалась. Соседи много времени проводили на работе, были тихими, ненавязчивыми, вежливыми, гостей не принимали. Кока спокойно могла готовить на кухне, стирать, купаться. К ней стали заходить сёстры, племянницы, Надя и её дочка-школьница.

Потом в квартире этажом выше появился новорождённый младенец. Через год он стал бегать, топать, стучать мячиком и возить машинки у Коки над головой. Комната, в которой он жил, была как раз над ней. Её соседи его практически не слышали. А она не могла выспаться, шум наверху начинался в шесть утра. Измученная и уставшая Кока была в отчаянии. И ещё ей стало казаться, что новые соседи, сдержанные и молчаливые, недовольны соседством с ней. Старые соседи были общительными, жили открыто, старались наладить с ней контакт, что-то предлагали, проявляли заботу. Да, им было тесно в двух, пусть и больших, комнатах. Но они относились к ней тепло. А эти держатся холодно, отстранённо. Не поймёшь, что у них на уме? И она невольно стала их избегать. Как был прав Роман, когда предостерегал её от комнаты в коммуналке!
- Из неё потом не выберешься.
Зоя старалась успокоить, советовала относиться проще — все дети в определённом возрасте топают, бегают, шумят. Подрастёт, пойдёт в садик, станет тише.
- И наши над кем-то топали, и над нами тоже. Все выросли. Что поделаешь. Дети. Жизнь.
- Если бы у меня была квартирка, - с тоской говорила Кока, - хоть какая маленькая. Я бы диванчик на кухне поставила и там спала.
- Была б у тебя квартира, ты на этот шум и внимания бы не обращала, - сказал Роман, который и жалел сестру, и досадовал на неё: ведь говорил, предупреждал! - Дело-то не в ребёнке.
Он понимал, что Анна вымотана до предела вынужденным соседством с чужими людьми, невозможностью жить без оглядки на них, по своему графику, по своим правилам. Она была педантична, брезглива, неуживчива, к жизни в коммуналке совершенно не приспособлена. И дело не в соседях и не в том, кто там наверху — ребёнок, собака, пианино. Можно затеять ещё один обмен, сменить шило на мыло. Но сил уже нет. Да и смысл? От себя-то не убежишь.
Они все переживали за Коку, говорили о ней, не зная, чем помочь, и как-то раз Роман сказал фразу, которая у него превратилась в поговорку. В случаях, когда речь заходила о подмене внутренних причин внешними факторами, он говорил, многозначительно подняв бровь:
- А ребёночек-то топает.

Коке было под восемьдесят, когда она заболела — температура, насморк, кашель. Думала — простыла, ничего страшного, отлежусь. Но ей становилось хуже. Не умеющая болеть, не  привыкшая показывать свою слабость, никому ничего не сказала, спряталась в комнате, как в норке, к телефону не подходила, лечилась тем, что было под рукой. Пропустила несколько визитов к сёстрам. Тревогу забила Маня, когда ей позвонила Лиза и сказала, что Анна почему-то не пришла и не отвечает на звонки.
- У тебя-то была?
- Нет, не приходила. Я, грешным делом, думала, может, она обиделась. Мы в прошлый раз немного повздорили. Так, из-за пустяка. Но уж если она и к вам не пришла… Не случилось ли чего? Сейчас я ей позвоню, а ты у Романа узнай, у них-то была?
Все забеспокоились, начали перезваниваться, вспоминать, как Анна выглядела и вела себя в последний раз, когда её видели. О чём говорили, не могла ли она на что-то обидеться. Она ж у нас такая, с характером. Наконец, дозвонились до соседей, и те сказали, что Анна дома, кажется, заболела, из комнаты не выходит, кашляет. У Лизы как раз была дочь, Наташа, она пошла к Коке и нашла её в плохом состоянии — сильный жар, хриплый кашель. Сразу вызвала «Скорую» и поехала с ней в больницу. Оказалось запущенное воспаление лёгких.

Надя с дочкой поехали к ней в больницу. Кока, не ожидавшая их визита, засмущалась, сползла с подушек вниз, натянув одеяло чуть не до глаз. Была она сильно исхудавшая, но бодрилась. Рассказала, что ей делают промывание лёгких, процедура тяжёлая, но необходимая, колют антибиотики, и ей уже лучше. Она успокоилась, вылезла из-под одеяла, было видно, что очень рада их приходу, вниманию, гостинцам, заботе. Как же её было жалко!

После выписки она сильно сдала, ни к кому уже не ездила, да и из дома почти не выходила. Теперь приходили к ней, приносили лекарства, продукты, домашнюю еду.
Как-то Надя с дочкой навещали её, принесли литровую банку супа из свежих белых грибов. Она такой любила, сразу с удовольствием поела. Надя по дороге прикупила ещё кое-что из продуктов, разложила — что в буфет, что в холодильник. Они не были пустыми, к Анне приходили сёстры, племянники, и соседи спрашивали, не надо ли чего купить.
- Вчера Наташа приезжала, паштэтик привезла, сама готовила.
После больницы Кока прожила не долго. Примерно месяца через полтора она умерла от отёка лёгких. Наташа нашла её, упавшую в халате около кровати. Врачи сказали, что, если бы она сразу обратилась в поликлинику и стала лечить воспаление, то выздоровела бы и пожила ещё, организм крепкий и в целом здоровый.

На её поминках в последний раз собрались все родственники. Кроме Татьяны и Зои — они уже несколько лет как ушли в мир иной. Времена стояли тяжёлые, в магазинах ничего нет. Все достали кто что мог по своим каналом, наготовили, привезли, накрыли поминальный стол. Рита отхватила где-то большой кусок говяжьей вырезки. Маня вызвалась приготовить из него мясо с грибами. Надя для этого дела отнесла ей мешочек сухих лесных грибов. Её муж был заядлым грибником, собирал грибы корзинами и рюкзаками, и Надя наловчилась их готовить, сушить и консервировать.

Широкую кастрюлю с мясом, разогретым на коммунальной кухне, поставили прямо на стол на подставку из можжевеловых спилов, привезённую Анной из какого-то отпуска. Блюдо выглядело аппетитно и пахло упоительно. Но ровные ломтики мяса, несмотря на дивный вкус, оказались жёсткими. Маня расстроилась, а её сын Саша сказал:
- Ничего удивительного. Мы же у Ани.  А у неё мясо всегда было жёстким.
Надя вспомнила мясо, привезённое Кокой ей в больницу, и слёзы, которых она стеснялась и старалась сдерживать, облегчённо потекли по лицу крупными горячими каплями.

В буфете обнаружились две непочатые бутылки рябины на коньяке и стопочка одинаковых шоколадок.
- Смотри-ка, рябины нашей любимой купила, видно, думала, ещё соберёмся, посидим, - сказала Катечка.
- А видишь, как получилось… Посидим, да уж без неё.
- А я думаю, она их на свои поминки и приготовила. Чтобы мы не бегали, не искали.
- Последний привет нам от неё.
Обе бутылки поставили на стол.
- А столик-то ничего собрался, - одобрительно сказал Роман. Он частенько так говорил, и все знали и тоже повторяли эту фразу.

Сидели долго, как будто понимая, что больше уже в таком составе не собраться. Сёстры, все старше Анны, были уже в очень почтенном возрасте. Тепло и душевно, с нежной грустью вспоминали Коку, её любили, она была всем очень близка.
Все чувствовали себя совершенно по-домашнему. В конце застолья, когда редко встречающиеся двоюродные сёстры убирали со стола, мыли посуду, упаковывали оставшуюся еду и уговаривали друг друга её взять, Маня сказала:
- Вы как хотите, а я эти грибочки доем! Оторваться не могу, какие вкусные.
Взяла со стола вазочку с маринованными опятами — крохотными «гвоздиками» с неразвернувшейся шляпкой не больше двухкопеечной монетки — откинулась на спинку дивана и стала есть чайной ложечкой, смакуя и причмокивая. Наде было очень приятно.

- Шоколадки надо забрать, чтобы не пропали, - сказала Наташа, - ребятишкам своим отвезём. От бабы Ани. Интересно, зачем она столько купила?
- Затем и купила, - сказала Рита, - вы посмотрите, сколько их — как раз по количеству наших внуков и Надиных детей. То есть, всем её маленьким внучатым и уже правнучатым племянникам.
- Точно! - ахнула Вера, дочь Катечки. - Ну, Анна!..

Комнату нужно было освободить и сдать в ЖЭК ключи. Быстро и легко, без малейших разногласий, наоборот, предлагая друг другу, договорились, кто что возьмёт из вещей. Что-то некрупное забрали в тот же день, а Рита, Наташа и Надя договорились прийти ещё в выходной, вывезти кое-какую мебель, крупные вещи и убрать комнату. И они дружно и слаженно всё сделали и очень душевно пообщались. Наде было уже за тридцать, но Рита и Наташа относились к ней, как к маленькой сестрёнке, ласково и заботливо. Воспоминание об этом сохранилось на всю жизнь, потому что больше Надя их не видела. Связь с ними поддерживал Роман  - по телефону и через своих сестёр.


Татьяна была, как Катечка, высокая, худая, с большим размером ноги, но лицом некрасивая, с брюзгливо (и брезгливо!) отвисшей нижней губой, ворчливая, всегда всем недовольная, подозрительная. Любимым её выражением было - «кругом одни аферисты!». Так же, как Анна, она любила делать замечания посторонним людям, призывать к порядку и критиковать. Роман называл это «заниматься критиканством» и пояснял: есть здоровая критика, а есть критиканство. Но, несмотря на отсутствие внешней милоты и ворчливый характер, в душе у неё, как у Анны, жил нежный цветок.

Например, безупречно законопослушная, она, выходя из трамвая или автобуса, незаметно совала в руку входящего молодого человека или девушки свой билетик.
- Они учатся, у них каждая копеечка на счету. Пусть лучше газировки попьют или булочку купят.
Тогда в булочных были очень вкусные рогалики по пять копеек, появились круглые несладкие булочки по три копейки, которые многие называли «шайбами», и стакан газированной воды с сиропом тоже стоил три копейки.

В день своих именин, двадцать пятого января, одаряла тех, кого определила как студентов, шоколадными конфетами, желала хорошей учёбы и поздравляла с каникулами.

Но они с Анной недолюбливали друг друга и после переезда из родительского дома практически не общались. Больше всех она дружила с Зоей и частенько к ним приезжала. Иногда забирала Надю к себе в гости — тогда ещё  в Марьину рощу. Гордо шла по улице, держа девочку за руку, одёргивала, когда та начинала скакать и подпрыгивать, поправляла ей кофточку, воротничок, приглаживала набок волосы. Предупреждала:
- Не зови меня тётей Таней, хорошо? Говори просто «Таня». Поняла?
Надя кивала. Ей было всё равно. От мамы она знала, что тётя Таня «молодится».

Бабушки Кати, матери Романа, уже не было. Она умерла, когда Наде было три года, но она её помнила. Маня и Рита уже выехали. В большой квартире оставались только Таня и Анна. И они, ревнуя племянницу друг к другу, переманивали её каждая к себе, соблазняя книжками, интересными вещичками, чем-то вкусненьким. Преимущество было на стороне Коки. У неё было красивее, интереснее, вкуснее, веселее. Но Надя, несмотря на малый возраст, старалась не выдавать своего предпочтения. Она любила и Таню тоже и не хотела её обижать.

Её самое первое воспоминание о тёте Тане: она с родителями приехала в Марьину рощу, заходит в большую комнату с высокими двустворчатыми дверями и видит тётю, которая медленно ходит по ковру, поминутно наклоняется и что-то с него поднимает. Увидев вошедших, пошла к ним навстречу, зажав собранное в руке.
- А что это у тебя? - с любопытством спросила Надя, и Таня разжала ладонь:
- Ниточки.
На ковре валялись такие же коротенькие кусочки белой нитки. Надя кинулась их собирать, чтобы помочь тёте. Зоя часто шила и складывала обрезки ниток в крышку от круглой жестяной коробки, но иногда что-то падало на пол, и она просила Надю поднять.
- Не надо, - остановила её Татьяна, - это я специально настригла ножничками.
Надя безмерно удивилась. Настригла ниток и разбросала по полу? А теперь их собирает? Зачем? Оказалось: у неё заболела спина, и врач посоветовал делать упражнения — наклоны. Абсолютно неспортивная Татьяна не представляла, как это — просто так наклоняться до полу, и придумала поднимать ниточки. А ковёр этот, почти во всю комнату, однотонный, светло-зелёного цвета с муаровым отливом, увезли потом в Шереметьевку, и он лежал, сложенный в несколько раз, на панцирной сетке под матрасом на кровати, стоящей на террасе.

Так же, как и все остальные сёстры, Татьяна не была способна ни к какому рукоделию, и так же, как Анна, не очень умела готовить. Обе чуть не до пятидесяти лет жили с мамой, Екатериной Ивановной, которая готовила и вела всё хозяйство. Но было и различие — у Коки всё было красиво и вкусно, а у Татьяны полезно.

Роман вспоминал, как она, угловатая и резковатая, схватила раз со стола чашку с фирменным маминым клюквенным киселём и сходу сделала большой глоток. Кисель был только что сварен, и Екатерина Ивановна заранее разлила его в чашки, чтобы остыл. Горячая пенка прилипла к горлу, Татьяна, широко открыв рот, закричала, замахала руками. Она пораньше прибежала с работы и очень хотела пить. Старенькая Екатерина Ивановна, выбежав из комнаты, не сразу сообразила, что случилось, а Роман понял, быстро налил в кружку воды и подал сестре.
- Что ж ты хватаешь, горячее ведь, пар, вон, ещё идёт. Нет бы рукой чашку потрогать, губами осторожно попробовать, спросить, в конце концов! Нет, всё с налёту.
Но вид открывающей рот Тани с выпученными глазами был столь комичен, что они не могли удержаться от смеха. Та, конечно, обиделась и долго выговаривала потом маме. Екатерина Ивановна давно привыкла к дочкиному брюзгливому характеру, относилась к её придиркам с невозмутимым спокойствием и близко к сердцу не принимала. Роман рассказывал:
- Сядет за стол и начинает: то не так и это не этак. Суп то слишком густой, то слишком солёный. Маме надоело, и она как-то раз молча ей в тарелку добавила кипяточку из чайника. Густой? Солёный? Сейчас разбавим! В другой раз слишком горячий. Мама ей холодной воды из ковшика. Она верещать: мама, что ты делаешь? А я говорю: не нравится — готовь сама, как тебе надо. А села за общий стол, ешь, что дают, или скажи: мне пожиже. А мать оговаривать не надо. Спасибо скажи, приходишь с работы на всё готовое.

Татьяна окончила книготорговый техникум и работала в большом книжном магазине. В тяжёлые военные и послевоенные годы там была возможность купить что-то дефицитное и обменять на продукты. Например, настенные календари, особенно большие, красочные. За такой календарь на Тишинском рынке давали две большие селёдки.

Замужем она никогда не была, и про её возможных женихов Надя ни от кого из тёток не слышала.

Незадолго до её рождения у Татьяны обнаружили болезнь крови — тогда говорили  просто: белокровие. Её положили в Институт переливания крови на улице 8-го Марта. Пролежала она долго, сильно увлеклась медициной, подружилась с персоналом, даже в чём-то стала помогать. И после выписки попросилась остаться в качестве санитарки. Её взяли, и до конца жизни она работала там. Все разговоры у неё теперь были только о здоровье, лечении, правильном питании. Никому из родни это не было близко. Понимание она находила только у Зои, которая унаследовала от своей бабушки Устиньи, известного в округе костоправа, интерес к лечебным травам и народной медицине.

Татьяна пристально наблюдала за маленькой Надей, щупала ей лоб, оттягивала веки, запрещала бегать, чтобы не вспотеть, и в конце концов заподозрила у неё больное сердце. Зоя, сама сердечница, расстроилась.
- Так я и знала! То-то, я смотрю, когда она лежит на спине, у неё рубашка вверх-вниз колышется в такт сердцебиению.
Надю повели к врачу. Она лежала на холодной кушетке, ни жива ни мертва от страха, а доктор, мужчина средних лет, говорил Зое, что ничего страшного нет, это нормальное явление, девочка подрастёт, и пульсация через одежду будет не видна. Его слова не очень убедили Зою и Таню, и они продолжали выискивать у ребёнка признаки сердечного нездоровья. При этом Надя была крепко сбитой девочкой, щекастой, румяной.
- Румянец нездоровый, - озабоченно говорила Таня.
- Что это у тебя губы фиолетовые? - спрашивала Зоя у прибежавшей со двора замёрзшей Нади, и ей вторила Татьяна:
- И ногти, посмотри, синюшные.
Надя в испуге прятала руки и кусала губы.
- Что вы болтаете? - осаживал Роман, - ногти как ногти. Сейчас горячего поест, чаю с малиной попьёт и раскраснеется.
Но мать и тётка, переглядываясь, тихонько вздыхали и качали головой.
- Смотри-ка, испарина на верхней губе, - указывала Зое Татьяна на потную, набегавшуюся по жаре Надю, заскочившую в дом попить.

Дело не терпело отлагательств, и Татьяна договорилась с медсестрой в институте, чтобы она пришла к ним домой и взяла у Нади анализ крови в частном порядке. Районным поликлиникам она не доверяла — там работают сплошь «аферисты». Ещё перепутают анализы или чего не доглядят. А за «свой» институт она ручается. И к ним действительно как-то в воскресенье приехала молодая полная женщина с русой косой и медицинским чемоданчиком. Её звали Алла, она была весёлая, быстро и небольно сделала анализ, после чего Надю втроём повели в ванную брать мочу — раз уж есть такая возможность, нужно проверить и почки. Потом все пошли в комнату пить чай и кофе. Надя сидела красная, напряжённая и боялась, что эта Алла заберёт её с собой, чтобы «положить» и «обследовать». На столе на отдельном блюде лежала большая гроздь спелых бананов. Алла оторвала один и с удовольствием съела. Прощаясь, Роман дал ей с собой всю ветку. Бананы были дефицитом, медсестра отнекивалась, но Роман положил их ей в сумку. Наде велели поблагодарить Аллу. Она не понимала — за что? Но послушно промямлила «спасибо», радуясь, что та уходит и её с собой не забирает.

Что уж там показали анализы, неизвестно, но Зоя и Татьяна велели Наде на левом боку не спать и левую сторону груди одеялом не накрывать, «чтобы не давить на сердце». Что она старательно и соблюдала долгие годы. Тщательно подворачивала край одеяла, оставляя над сердцем «окошечко».

И ещё сказали, что ей надо пить «яблочное железо», чтобы поднять «гемоглобин». Это было непонятно — как железо может быть яблочным? Как вообще железо можно пить? Что такое гемоглобин и где он валяется? Зачем, чтобы его поднять, нужно что-то пить? Почему просто не пойти и не подобрать? Но ей ничего не объясняли, а стали поить противным лекарством, от которого на зубах появились тёмно-коричневые горизонтальные полосы. Это было очень некрасиво. Они не счищались ни зубным порошком, ни ногтем. И все — и дети, и взрослые — всегда спрашивали, что у неё с зубами. Надя стеснялась и старалась не смеяться, не улыбаться и говорить, не сильно размыкая губы. От этого вид у неё был насупленный, и многие считали её букой. Перед школой молочные зубы начали выпадать, и она очень волновалась — не будут ли новые тоже с коричневыми полосками? Но нет, «взрослые» зубы выросли чистыми.

Когда Татьяна получила квартиру, Роман перевозил на машине её вещи, Зоя помогала устроиться, шила занавески. Потом они с Надей один раз ездили к ней в гости. Таня накрыла стол в комнате, с гордостью демонстрировала собственноручно приготовленное блюдо — картошку в сметане. Надя такое никогда нигде не пробовала, съела из вежливости немножко, но ей не понравилось. А вот шоколадные конфеты в высокой коричневой вазочке, которую хозяйка достала из серванта, понравились очень. Квадратные, с тонюсенькой вафельной прослойкой и душистой пряной пропиткой, они явно были переложены из коробки. На развес такие не продавались. Таня завернула ей в салфетку конфет с собой. А эта вазочка потом досталась им, и Надя забрала её себе вместе с двумя новыми маникюрными наборами производства ГДР. В вазочку насыпала конфет и поставила на полку в свой книжный шкаф. Таких конфет, как тогда у Тани, не ела больше никогда. А маникюрными наборами пользовалась всю жизнь, даже тогда, когда была уже старше Тани. Конечно, она покупала и ей дарили много ножниц, пилочек, щипчиков — и отдельно, и наборами, они тупились, стачивались, терялись, выбрасывались, а вот  эти, Танины, служили и служили. И вилки — удобные, длинные, острые, которые одобрил даже Роман, служат верой и правдой до сих пор, их очень любит Надин старший сын.

Татьяна жаловалась Зое на соседку сверху, с которой у неё сразу возник конфликт. Оказалось, что тот кусочек земли под окнами, который она считала приложением к своей квартире, уже несколько лет обихаживала эта соседка. И не собиралась уступать его новой жиличке. У Татьяны был весомый аргумент — первый этаж. У соседки не менее весомый — собственноручно посаженная рябинка, куст жасмина и смородины, а также тюльпаны и нарциссы, которые она поливала, пропалывала, рыхлила и оберегала от хулиганов. От мелких, которые топтали их, играя в прятки и казаки-разбойники, и от больших, которые норовили сорвать, чтобы подарить своим девчонкам. Наде это было неинтересно, и, когда Таня повела их показывать предмет спора, она осталась гулять во дворе.

Татьяна тоже приезжала к ним в Шереметьевку, а летом даже на целую неделю - когда был отпуск. И любила в хорошую погоду спать на улице. Стелила себе на раскладушке под старой яблоней, заворачивалась с головой в одеяло и спала. Если начинался дождь, в этом же одеяле бежала в дом.

Однажды кто-то посоветовал ей лечить больную спину укусами пчёл. По схеме: сегодня одна пчела, завтра две, потом три и так далее, до какой-то максимальной цифры, потом по нисходящей, до одной, последней, пчёлки. Таня в то лето приехала на весь курс лечения, и Наде вменили в обязанность каждый день ловить определённое количество пчёл. Ей задание понравилось. Она выходила за ворота и на широкой некошеной полосе между забором и дорогой ловила пчёл сачком и осторожно перекладывала в картонную коробку из-под порошков, которая закрывалась так же, как спичечный коробок. Приносила домой, и Зоя говорила золовке:
- Ложись!
Таня, причитая и охая, ложилась на кровать и деликатно оголяла поясницу. Зоя осторожно брала пчелу сверху за крылышки и бестрепетной рукой сажала на Танину бледную кожу. Та вскрикивала и начинала глубоко и размеренно дышать.
- Не дёргайся, - говорила Зоя и сажала следующую пчелу.
Надя жалела Таню, она знала, как больно жалят пчёлы, и не понимала, как можно добровольно согласиться на такое лечение. Лучше таблетки пить или даже уколы делать.

Её саму один раз ужалила пчела на террасе у бабушки Мани. Родители уехали на день в Москву и, хотя Надя спокойно оставалась одна, Зоя договорилась со своей матерью, что та покормит её обедом. Надя пришла к бабушке, когда та жарила на керосинке картошку. У неё была старая сковорода без ручки с низкими бортиками, очень широкая — как говорила сама бабка: вот как колесо от Романовой машины — и она резала на неё картошку полукруглыми лепестками. Надя очень любила бабушкину жареную картошку, она была румяная, хрустящая, вкусная. В тот раз бабушка добавила к ней нарезанную кружочками полукопчёную колбасу и сказала Наде:
- Полезай к окошку, я сейчас.
На террасе большой длинный стол и вдоль него две крашенные коричневой краской лавки. На столе уже стояла большая тарелка с малосольными и свежими огурцами, редиской, зелёным луком, порезанный крупными кусками местный ржаной хлеб, очень вкусный, кувшин с квасом. Надя стала пробираться к дальнему краю, опираясь ладошкой о лавку и не заметила ползающую по ней пчелу. Пчела ужалила её прямо в центр ладони. Она вскрикнула. Боль была адская. Бабушка вытащила жало и сказала подержать руку в холодной воде. Действительно, стало полегче.
- Ничего, до свадьбы заживёт.

И ещё в одно лето у бабки жили дачники с маленьким мальчиком, Гришкой. Он ел у крыльца большое сладкое яблоко «Белый налив», не заметил, как на него села пчела, и откусил. Вместе с пчелой. Она ужалила его в губу. Губа моментально раздулась, Гришка так ревел!.. А тёте Тане и по три, и по пять пчёл за один раз сажают и жало не вытаскивают. Как мама может специально жалить Таню, ведь знает, как ей больно? Понятно, что в лечебных целях, но она, Надя, точно бы не смогла.

Татьяна любила гулять по лесу, собирать грибы. Но была невнимательна, проходила мимо чуть прикрывшегося листочком гриба, не замечая.
- Тань, смотри, какой пропустила! - говорили ей Зоя или Надя и показывали. Таня расстраивалась.
Зоркая и внимательная Зоя частенько говорила:
- Ну-ка, посмотри вот под этой ёлкой (под тем дубом, вон там, во мху).
Таня приподнимала палкой еловую лапу, обходила дуб, шарила рукой по высокому изумрудному мху, и — о чудо!.. — там всегда находились грибы!
У неё даже была своя примета - когда она ожидала какого-то события, то загадывала:
- Если я сегодня первая найду грибочек, то будет мне квартира (отпуск летом, хорошие анализы, путёвка в санаторий)!
И Зоя, увидев издалека первый гриб, придерживала маленькую Надю (а став постарше, та сама с удовольствием подстраивала Тане такие сюрпризы) и говорила что-нибудь типа:
- Давайте-ка разделимся. Тань, ты иди левее, к берёзкам, а мы с Надькой вон у тех ёлочек посмотрим. А то ходим толпой.
Таня послушно сворачивала к берёзкам, и через минуту раздавался её радостный крик:
- Нашла! Беленький! Ух ты, красавец!
И торопливо шла к Зое и Наде, держа находку  в руке, и тревожно спрашивала:
- А у вас ещё нету?
- Нет! Ещё ни одного не нашли! - отвечали они и показывали пустые корзинки. - Твой первый!
- Ура! - радовалась Татьяна, - значит, будет мне удача!

Когда Наде было лет девять-десять, у Тани появился жених. Она, как тогда говорили, «сошлась» с мужчиной намного моложе себя, они жили в её квартире и собирались пожениться. Конечно, эту новость широко обсуждали все родственники. Помимо естественного любопытства, их обуревало беспокойство: ведь немолода, здоровьем плоха, чего уж скрывать, не красавица, характером неуживчива - трудно поверить в любовь с его стороны. Может, у него какой-то интерес? Татьяна неопытна в таких делах, её бы предостеречь, чтобы не торопилась, присмотрелась получше, да ведь строптива, советов не слушает. Катечка как самая старшая просила Зою: если что узнаешь, скажи, всё ж таки — она произносила «всёжки», в одно слово — у вас она чаще бывает.

И вот Татьяна сообщила, что приедет в воскресенье на дачу со своим женихом - «на смотрины». Уже было известно, что зовут его Фёдор, что он работает фотокорреспондентом. В связи с этим Татьяна хотела, чтобы Надя попросила его, чтобы он её сфотографировал. Ему будет приятно. Надя терпеть не могла фотографироваться, и для неё было немыслимым просить об этом незнакомого дядьку. Настроение сразу испортилось.

Её отправили встречать гостей. Она пошла к станции и по дороге увидела их — Татьяна в красивом платье, с причёской и подкрашенными губами, он в широких брюках, сандалиях, клетчатой рубашке с короткими рукавами, на шее висит фотокамера в кожаном футляре. Фёдор был невысок ростом, лысоват, невзрачен, держался скованно, говорил отрывисто и Наде совершенно не понравился.

И день прошёл как-то напряжённо, хотя их ждали, готовились, Фёдора встретили радушно, как будущего родственника. Он с опаской ходил по участку, боясь обжечься крапивой, долго не соглашался воспользоваться уличным туалетом и рукомойником, не впечатлился свежими хрустящими огурчиками, вкусной молодой картошкой, крупной сладкой смородиной и малиной с куста. Всё что-то рассматривал, дул, колупал ногтем. За обедом выпил совсем немного, но быстро захмелел, стал хвастаться какими-то выставками, знакомствами с известными людьми. Всем было неловко. Татьяна нервничала. Зоя и Роман старались повернуть разговор в более личное, семейное русло, но он никак не клеился. Таня делала Зое какие-то знаки. Зоя поняла и шёпотом напомнила Наде, чтобы та попросила гостя её сфотографировать. Надя краснела чуть не до слёз и упрямо мотала головой. Фёдор был ей неприятен. Она поела и убежала на улицу.

Около четырёх часов гости засобирались обратно. От традиционной прогулки по лесу Фёдор отказался: там комары, и вообще, им надо в Москву. Татьяна шепнула Зое, что Фёдор обиделся: не проявили интереса к его профессии, импортной камере, не попросили сделать снимки. Зря, что дли, он её с собой брал? Надя не понимала, почему он сам не мог предложить сфотографироваться? Если бы предложил, то она из вежливости и ради тёти Тани согласилась бы.
- Ну, что ты с ней будешь делать, - с досадой сказала Зоя, - уж я ей говорила. Ну, ты же знаешь, она не умеет с людьми общаться, особенно с незнакомыми.
Натянуто попрощались, и Татьяна с Фёдором уехали. Роман переоделся и пошёл возиться с машиной.
- Ну, что, Ром, как он тебе? - спросила Зоя.
Тот только цыкнул и махнул рукой. Надя поняла, что ему жених тоже не понравился.
- А ты могла бы и попросить, - оговорила её Зоя, - человек ждал. И перед Татьяной неудобно.

Больше Надя этого Фёдора не видела. Они прожили вместе несколько месяцев, так и не расписались и вскоре расстались. Почему, по чьей инициативе — этого Надя не знала. Все вздохнули с облегчением. Фёдор, по определению Романа, был какой-то «мутный».
- Нет мужа, и это не муж. - Поддержала Маня.
Всё стало, как раньше. Таня работала, лечилась — всё в одном месте, приезжала в Шереметьевку, содержала свою квартиру в большой чистоте, ругалась с соседкой сверху.

Класса после шестого или седьмого у Нади была школьная практика в Тимирязевской академии. Они собирали вывернутые плугом камни на вспаханных полях. Девочки складывали их в кучи, а мальчишки потом грузили в прицеп трактора. Погода была замечательная — солнечно, ветрено, свежо. Молодая, яркая трава, жёлтенькие цветочки мать-и-мачехи. Нашли большой перерубленный корень, остро пахнущий, белоснежный и сочный внутри. Девочки, проводящие лето у бабушек в деревне, определили, что это корень хрена.
- Он после зимы не такой жгучий, вот, его можно даже пожевать.
Корень обтёрли, разломали, стали выгрызать из него сочную сердцевину.
- Кстати, от него зубы становятся белыми и гладкими, - сказал кто-то.
- Он ещё запах изо рта убирает.
Все принялись ощупывать языком передние зубы. Они, точно, были совершенно гладкими. Зеркальца ни у кого не оказалось, все широко улыбались друг другу, демонстрируя сияние зубов и свежесть дыхания. Прибежали мальчишки.
- Что это у вас? Почему нас не позвали? А ещё есть?
- У него может быть несколько корней. Где мы этот нашли? Пошли, ещё поищем!
Было очень весело. Потом они сидели, болтая, на взгорочке лицом в сторону Академической улицы, и Надя видела крыши пятиэтажек, в одной из которых жила Таня. Работа на сегодня была закончена — всего-то три часа! - и ребята договаривались пойти в кинотеатр «Байкал». А Надя спонтанно решила пойти к Тане.
- У меня тётя здесь рядом живёт. Я к ней зайду. Она обрадуется.
До кинотеатра дошли все вместе, потом Надя свернула направо и стала искать Танин дом. Какой её двор? Второй? Третий? Нашла по цветущей вытянувшейся рябинке и двум распушившимся кустам. О, а над ними занавески, которые шила мама. Таня оказалась дома и очень удивилась, увидев племянницу.
- Ты откуда?
Надя была прямо с поля — в спортивных штанах, кедах, испачканных землёй и травой, в клетчатой байковой рубашке поверх футболки. Руки они помыли холодной водой, которая тоненькой струйкой текла из ржавой железной трубы. Она торопливо стала рассказывать тёте про поля, камни, хрен, про солнце, ветер, белые зубы… Таня обрадовалась, захлопотала, дала тапочки, чистое полотенце, отправила в ванную, сама побежала на кухню, стала собирать на стол.
- Есть хочешь?
- Ужасно!
Надя с аппетитом уплетала полезную Танину еду, а та сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на неё так, что Надя ощутила прилив щемящей жалости и сказала:
- Таня, давай, я посуду помою.
- Не надо, не надо! Намоешься ещё. Сама помою, что мне делать-то? Чаю покрепче?
- Ага.
Таня заварила чай, достала из серванта коричневую вазочку на высокой ножке. На этот раз в ней были «Трюфели».
Надя пробыла у неё два часа. Они наговорились, посмотрели какую-то передачу, причём, у рано вставшей, наработавшейся на свежем воздухе и плотно наевшейся Нади слипались глаза, и она то и дело задрёмывала в кресле. Таня даже прикрыла её пледом и по привычке пощупала лоб. Потом отдохнувшая Надя стала собираться домой. Таня подала ей вымытые и высушенные в ванной на трубе кеды.
- У тебя на трамвай-то есть?
- Есть.
- Ну, возьми тогда на мороженое.
И дала ей двугривенный.
А года через полтора Татьяна умерла. От своей болезни. Было ей шестьдесят с небольшим.

Всю жизнь Зоя была в хороших, по-настоящему родственных отношениях со всеми золовками, хотя попервости они приняли её очень настороженно. Она с усмешкой вспоминала: приедут, бывало, без предупреждения, вместе ли, по одной, и всё выглядывают, чашки, вилки в руках вертят, принюхиваются, улучат момент - украдкой буфет откроют, шкаф, уголок покрывала на кровати откинут, щупают, накрахмален ли пододеяльник, наволочки, подзоры. Переживали, какая жена досталась единственному младшему братику, как хозяйство ведёт, как за мужем ухаживает.
- А я-то вижу. Ну, думаю, смотрите. Делаю вид, что не замечаю. Потом перестали. Успокоились, видать.
После их ухода иногда говорила Роману:
- Лиза твоя и в кухонный шкаф, и в холодильник нос свой сунула. Боится, наверно, что я тебя голодом заморю. - И не могла удержаться, чтобы не уколоть: - А сама-то иголку в руках держать не умеет. Плащ импортный, а пуговицы болтаются. Я ей все укрепила, ниточку в тон подобрала. Она так удивлялась, спасибо, говорит, а то я в ателье собиралась отнести.

А у Татьяны был пунктик — постельное и нательное бельё.
- Всё проверяет, на чём ты спишь, да чисто ли одет. До исподнего добралась. А сама неделю жила — хоть бы раз трусы свои постирала. Ведро воды на солнышке стоит, тазик рядом, верёвка натянута. Не хочешь сама дрызгаться, я всегда говорю: есть чего грязное, давай, всё равно стираю. Нет, говорит, ничего не надо. Под матрас прячет. А мне зато: Зоя, стирать лучше с порошком, а Ромкино бельё кипятить, он потеет. А то я без неё не знаю. Я здесь только мелочь стираю, хозяйственным мылом. Не буду же я воду с порошком на землю выливать! А всё остальное собираю, и в Москву. Там что в машинку, что кипячу. Переглажу, и обратно сюда.
Потом она поняла, что сварливая и ворчливая  Татьяна просто стесняется, и перестала предлагать простирнуть её бельишко.

Но в целом она на мужниных сестёр не обижалась. Понимала — это от любви к брату. Они все очень любили Романа. Брата и мужа. И она сумела сделать так, что эта любовь их не рассорила, а объединила. Довольно скоро настороженность и придирчивость сошли на нет. Сёстры убедились, что братик попал в хорошие руки и всей душой приняли свою единственную сноху.
- Это его родные сёстры, к тому же, старшие, - невозмутимо говорила Зоя, - хочешь жить с мужем… Хотя, конечно, вначале было непросто. Недаром в народе говорят: золовка — змеиная головка. Тем более, он у них после гибели отца и старшего Ивана остался единственный мужчина в семье. Да столько перенёс…  Мог вообще не вернуться. Я сама на их месте в десять глаз смотрела бы, на ком он женится.


Из пятерых сестёр трое были замужем, имели детей. Катечка и Маня по двое, Лиза троих. Маня единственная, кто развелась. По какой причине, Надя так никогда и не узнала. Две младшие прожили жизнь в одиночестве. Анна посвятила себя племянникам, Татьяна своему здоровью.

Как-то зашёл разговор о том, что раньше не было таких проблем с деторождением, как сейчас, и кто-то сказал Наде, что вот у неё самой две тётки бесплодные. Но это не так. Они были бездетными. Бездетный не равно бесплодный. И Татьяна заболела в возрасте, когда детей уже не рожают. Об их репродуктивном здоровье нам ничего не известно. Причина в другом - Анна и Татьяна не вышли замуж. Они выросли в патриархальной семье, и для них было немыслимо стать матерью-одиночкой, родившей «для себя».

Кто знает, как оно всё сложилось бы, будь у Зои «деверя четыре», а не пять золовушек. Но "всёжки" факт остаётся фактом — без малого тридцать лет старшие сёстры мужа были неотъемлемой частью её счастливой семейной жизни.

                19.07.2026