15. Там, в степи э глухой...

Камышов лежал в траве и смотрел в небо. После всего случившегося ему хотелось только лежать  в траве и смотреть в небо. И не хотелось думать, гадать, как, каким образом вырвался он из гадюшника. Просто лежать и смотреть. Вверху проплывали облака и птицы. Облака, голубые с белой каемкой, текли медлительно, как переваливающиеся с ноги на ногу панды, томно меняя свои размыленные очертания.

Птицы пролетали быстро, что-то выкрикнув на непонятном языке, и только по интонации можно было судить об общем смысле выкрикнутого. «Наверное, заметили какой-то продукт питания в виде жука или червяка, и спешат сообщить продавцу, что берут, пока не поздно, приглянувшееся, - рассуждал он. - Интересно, становятся ли они за продуктами в очередь? Наверняка должна быть какая-то, пусть и воздушная, иначе всё смешается, наступит хаос. Или же первые всё разберут, а дальше никому ничего не достанется. Может, пишут на крыле какой-то свой номерок». И еще он рассуждал о том, что там, вверху, есть, должна быть, рука-шлагбаум, которая всем управляет. Вот ты кружишь в небе, пока на птичьих правах, но когда подошла, наконец, очередь, шлагбаум поднимается и тебя запускают в магазин. И ты уж поскорее облети эти полки, что-то молниеносно выбери, да и выметайся поскорее, потому что там, за тобою — такие же люди (то есть птицы, конечно) и всем нужно хоть что-нибудь выхватить.

Он рассмеялся. Потому что, конечно, это он всё воображал в шутку. Ну не думаете же вы, что зам по производству — полный дебил? Просто ему нравилось лежать и смотреть в небо, пусть даже придумывая при этом сущую ерунду, а не бегать, запарившись, по цехам. Неблагодарное занятие!  Люди стали сердиты, потому что в последнее время исчезло буквально всё, буквально всё пропадало даже из числа привычного небогатого ассортимента. «Скоро уже и хлеба будет не купить!» - сердились все и всех во всём обвиняли. Ему с этими людьми постоянно приходилось сталкиваться. А если народ недоволен, сердит, зол, то какая может быть нормальная работа? Да, какая, когда люди с рабочих мест убегают, чтобы стать в какую-нибудь очередь? Замкнутый круг, небо вокруг.

И опять смотрел он в небо, словно искал там далёкую от нас правду.

Когда вдруг услышал, как чей-то голос произнёс: «Вот так встреча!» Голос был до безобразия знаком. Камышов пытался встать. Борис Яковлевич протянул ему обе руки, чтобы облегчить задачу.

Да, Борис Яковлевич Тёмкин, зам по снабжению. Такой же как в детстве, только еще более рыхлый увалень с большими черными живыми глазами, которые, казалось жили своею бурною, оторванной от медлительного ленивого тела, жизнью. Знакомы они были где-то с четвёртого класса, хотя никогда не дружили, просто существовали в классе параллельно. Один раз между ними произошла стыковка на ниве филателии, но это был единственный случай, когда они сблизились и когда Сергей даже побывал у того дома, тогда еще в скромном и грязном жилище. Тёма, как его называли мальчишки, удивил тогда тем, что обеими клешнями уцепился за две старые невзрачные итальянские марки, готовый выменять их на что угодно, да хоть на пять неразрезанных блоков Бурунди, чудесных, пахнущих свежею краской, тематических. На одном, кажется, были африканские быстроногие типа антилоп и прочих, на другом — раскинувшие свои волшебные цветастые крылья бабочки; и так далее. «Я обожаю немецкие и итальянские времён войны», - тихо признался Тёмкин, с восторгом рассматривая выцветшую, лилового оттенка марочку с каким-то человечком в военной форме.

- Как ты здесь оказался? - спросил Камышов, разминая затёкшие ноги.
- А ты?
Камышов махнул рукою, жестом выражая бесперспективность объяснений. Выбросило же в фильме «Кин-дза-дза!» прораба дядю Вову и грузинского мальчишку в совершеннейшую пустыню на чужой планете.
- Наверное, нас отбросило на Плюк, - пробормотал Сергей Иванович и скрипнул зубами так,  будто ему нанесло в рот песка из чуждого мира.
- Не, не думаю, - рационально размышлял вслух Борис Яковлевич. - Мы дома таки. Не может быть ещё где-то местность, так напоминающая земную.

Они оглядывали степь с начинающей жухнуть зелено-бурой травой. Вдалеке с разных сторон к ней пристроились, золотясь на солнце, пшеничные поля. Сергей думал, что вот бы Тёмка превратился в резвого борова. А он бы заскочил на него, пришпорил, и они бы куда-нибудь вместе, глядишь, как-нибудь доскакали.
- Надо идти, - неохотно слезая с борова и становясь пешеходом, сердито произнёс Камышов.
- Надо, конечно, согласился бывший боров, и, привнося рационализм, отметил, - но сперва бы определиться, в какую сторону. А то пойдём в неверном направлении и проблуждаем бестолку.
- Да, мы должны сориентироваться, - согласился, обретая свойственную ему ясность ума пешеход.

Где-то вдалеке раздался крик тепловоза, и сразу затих. Оба выставили вперёд руку с указательным пальцем, и, немного поиграв в градусы оборота, застыли. Вычислив средний направляющий вектор, туда и пошли. Каждый, вздыхая, думал о чём-то своём.

- Слышь, Тём, бросив на попутчика исподлобья взгляд, заговорил первым Сергей, - ты не очень сейчас занят?
- Ну, вообще-то не очень. А что?
- Знаешь, о чем думаю? Почему у нас этот проклятый хронический дефицит? Есть понимание проблемы?
- Туманные догадки есть, но это, скорее, гипотеза.
- Расходящаяся с генеральной линией Партии?
- Безусловно, - отрезал Борис, надеясь закрыть тему.
- Я вот тоже думаю, что расходящаяся. Экономика работает и растёт, а жизнь становится всё более жалкой, я имею в виду не нас, а простой народ.

- Конечно, кто бы еще о народе подумал, - притворяясь верно-подданным съязвил Тёмкин, - ну не КПСС же с её генсеком.
- Да ладно тебе! Слушай, а сколько у нас реальной экономики, работающей на людей и их нужды, а? Может, мы не в ту степь мускулы наращиваем? Ну, или, опять же, идём в заведомый тупик?

Нас Партия ведёт
Дорогами побед.
Наше знамя — честь и слава,
Партия — Центральный — Комитет!

- Это что еще за дурость? - удивился Камышов, прослушав этот шедевр, с необычайной иронией отпетый Тёмкиным.
- Был у нас ротный, нет, батальонный офицер, капитан. Ну дурак же дураком. И песенку эту написал, ну полный бред. Первый куплет помню, остальное — отрывочно. Вернее, то припев был. А начиналась она, помнится, так:

Это было в сорок первом,
Ла-ла-ла, ла-ла-ла, ла-ла-ла.
И как прежде, с нами Ленин
Шёл в атаку яростную тууу!

(Камышов сгибается, хватается руками за живот).

- С таким же хохотом мы, им понуждаемые, пели её во время вечерней прогулки! Капец!
- Неужели ты в армию загремел? - пытаясь сдерживаться, удивлялся Сергей.
- Дурак был потому что, - разозлился Борис.

«...с нами Ленин... шёл в атаку яростную ту!» - пропел, смеясь, Камышов. Тёмкин, возвращаясь в свою юность и веселея, подбоченился, и, приняв вид трубача, протрубил: «Ту-ту-ту» Они даже обнялись, покачиваясь на ногах.

Отсмеявшись, Камышов опять взялся за своё. Да, мы добываем больше всех в мире угля, железной руды, нефти и т.д., выплавляем мировой максимум чугуна, стали. Выпускаем прилично станков (правда, хороших станков не хватает, и их закупают за границей). Т.е. наш «тяжмаш» колоссально тяжёл. Добавьте сюда непомерно тяжелую «военку», «космос». Плюс соцпакет и тому подобное. А что работает на человека, на его ежедневные и долгосрочные потребности? Тёмкин сказал, что такое рассчитать невозможно. А если попробовать, возразил Камышов? Как, спросил Тёмкин? Ну, может, рассчитать — приблизительно — сколько занятых в «тяжмаше», «военке», строительстве и тому подобном. И сколько — в изготовлении потребительских товаров и сельско-хозяйственных продуктов.

Борис Яковлевич вытащил карманный калькулятор и они, хорошо зная предприятия областного центра, стали считать по числу работников. Потом, по области,  колхозы и совхозы, предприятия по переработке, приблизительное количество. Цифры получались удивительные. Но можно ли им верить? Тогда, сказал Камышов, посчитаем по соседнему областному центру и области. Сравним. Принялись, весьма и совершенно приблизительно подсчитывать. Хотя получилось почти то же, всё равно сложили по двум областям и вывели среднее арифметическое.

Итак, результат получался жуткий. На человека, на весьма скромное обслуживание его интересов, работало всего около двадцати процентов экономики. Причём, если делать поправку на то, что на «правильных» предприятиях («тяжмаш», «военка» и пр.) зарплата была повыше, чем на «неправильных», то картина выходила еще более мрачной.