Ева и Фридхолд, гл. 1. Острый край взаимности

   
     Ева меньше всего на свете хотела потерять Кирилла, но ещё больше — поступить правильно. А правильно сейчас означало одно: пройти через боль самой и причинить её человеку, к которому за месяцы тёплой, надёжной дружбы она искренне привязалась.
     Ева восхищалась им, постепенно открывая в Кирилле достоинства, вызывавшие у неё неподдельную нежность. Она с благодарностью принимала его заботу и старалась отдавать тепло в ответ. Со стороны это выглядело как любовь. Кирилл обманулся. Он принял её природную чуткость и мягкое, обволакивающее душевное тепло за вспышку страсти. Ева, сама не осознавая, как сильно её «солнечная» энергетика влияет на окружающих, невольно подарила ему надежду. Теперь ей предстояло эту надежду отнять. Признаться: он ошибся, она — не та женщина, которая сделает его счастливым. Их чувства не равны.
     В представлении Евы идеальные отношения строились по принципу «пятьдесят на пятьдесят». Само слово «взаимность» казалось ей родственным «займу»: оно требовало равноценности. Если этот баланс нарушался, в паре начинался разлад. Кредитор и должник рано или поздно приходили к скрытой вражде.
     Ещё подростком Ева подметила странную закономерность: люди любят тех, в кого вкладываются — душой, временем, эмоциями. И недолюбливают, а то и ненавидят тех, перед кем остались в долгу. Делая добро, человек любуется собой, он нравится себе — благородному и щедрому. Тот же, перед кем он виноват, становится живым свидетелем его нравственного падения. Свидетелем способности переступить через совесть. А свидетелей «преступления» не любят — их боятся, от них избавляются.
     Тогда же Ева сформулировала для себя принципы:
-Никогда не жди благодарности. Свою награду ты уже получила — ты стала чище в собственных глазах.
-Будь бережна в поступках: вина — зародыш будущей ненависти.
-Всегда давай человеку шанс исправить ошибку, иначе его неловкость перерастет в глухую злобу.
     Теперь Ева оказалась заложницей собственных правил.
Она ощущала свою нелюбовь к Кириллу как тяжёлую, несмываемую вину. Пытаясь заглушить тоску по Фридхолду, она ухватилась за дружбу с Кириллом, принимая его чувства как лекарство.
Она почти убедила себя, что сможет полюбить его — когда-нибудь, в туманном будущем. Но Кирилл требовал честности «здесь и сейчас». А лгать Ева не умела.
Разум твердил: Остановись. Мобилизуй волю, разорви этот круг бесконечного ожидания чуда. Чуда не будет! Там, в далёкой Германии, у Фридхолда  своя жизнь, любимая женщина и, как доносили слухи,уже двое детей.

«Нельзя за любовь — любовь,
Нельзя, чтобы то, что всем.
За любовь платят любовью
Или не платят совсем...»

     Строки Тушновой крутились в голове назойливым укором. Внезапно Еве пришла дикая мысль: если ей — такой слабой и трусливой — хватит духу ударить ножом по руке, то она сможет вырваться из плена этой любви. Она сможет забыть  Фридхолда.
«Я научусь жить без тебя, Фриди! И больше никто,никогда  не заманит меня в эту ловушку -Любовь».
     Минуту её удерживал липкий страх, но, наводя порядок в мыслях, Ева решительно шагнула к шкафу, схватила кухонный нож и с силой полоснула по ладони.
     В этот миг дверь скрипнула — заглянул Кирилл:
— Евенок, иди к отцу. Он хочет поговорить. Без меня.

     Быстро зажав рану свободной рукой, Ева выскользнула в коридор.
Отец Кирилла, подтянутый и посвежевший после рейса, встретил её у спальни. Обняв, он увлёк её внутрь и плотно прикрыл дверь.
— Ну что же ты, Ева? Принимай решение, от тебя всё зависит. Мой сын любит тебя, сам признался. Свадьбу сыграем! Я квартиру кооперативную куплю, у меня уже пятнадцать тысяч отложено. Решайся, девочка!
     Ева слушала, молча улыбаясь и кивая. Мужчина, ободренный её мягкостью, воодушевленно рисовал картины их семейного будущего. А Ева улыбалась… она почти соглашалась со всем. Но левая ладонь, накрепко прижатая правой, пульсировала, и под кожей она чувствовала, как кровь — горячая и живая — собирается в тяжелую каплю. Боясь упасть в обморок, Ева с трудом выдохнула:
— Я сейчас… я быстро, — и поспешно выбежала из комнаты, стараясь не ослабить давление  ладони правой руки, плотно прижатой к порезу.

     В дверях кухни ждал Кирилл. Его взгляд был полон нежности и тревоги.
— Поговорили?
— Поговорили…
— Ну и? Что скажешь?
Чувствуя, как слезы застилают глаза, Ева медленно протянула к нему руки. Она сделала глубокий вдох и с каким-то отрешенным спокойствием отвела правую ладонь, которой до этого накрепко прижимала края раны на левой:
- Вот...
Освобожденная кровь мгновенно хлынула из глубокого пореза, тяжелыми каплями срываясь на линолеум. Кирилл изменился в лице. Ей показалось, будто в его глазах в одночасье рухнула Вселенная..
— Зачем?.. — прохрипел он.

     Дальше всё было как в тумане. Кирилл суетился с бинтами и антисептиками, смывал пятна на полу и без конца спрашивал: «Почему?». Ева молчала, беззвучно плача. Закончив, он сел напротив и требовательно взял её за здоровое запястье:
— Объясни. Что с тобой?
— Ты же видишь… я плачу, — с трудом проговорила она. — Но не потому, что люблю другого. И не потому, что безумно люблю тебя. У меня болит рука. Очень сильно болит рука. И я хочу домой.
  Кирилл долго смотрел на неё, затем отпустил запястье:
— Понял. Всё понял. Не дурак.. Сейчас провожу до автобуса.

     Тяжелое объяснение случилось позже, на остановке.

Я люблю тебя, Ева, — глухо говорил Кирилл. — Но беда в том, что ты меня — нет. Ты бежишь от своего немца. Я понял это еще два года назад, когда мы впервые гуляли и я взял тебя за руку. Помнишь? Всё было хорошо, пока из-за угла не вышла группа студентов из немецкого землячества. Ты инстинктивно вырвала ладонь и мгновенно побледнела. Я был бы плохим следователем, если бы не выяснил, кто причина этой бледности. Он горько усмехнулся:
— Да, я всё знал про тебя и Фридхолда. Но, надеялся, что время и расстояние сделают своё дело. Его ведь давно нет в стране! Но ты до сих пор любишь его, Ева. Ты борешься с собой, я вижу. Не знаю, чем этот парень тебя так зацепил, у вас ведь и отношений толком не было. А ты до кровопускания привязана к человеку, у которого там семья и целый выводок детей.
  Тебе только кажется, что ты можешь сбежать от этой памяти, и что я — твой спасительный билет. Ты была готова любить меня просто из благодарности. Ты в тисках, Ева. И хотя ты стоишь сейчас рядом со мной, на самом деле ты продолжаешь бежать к нему. И будешь бежать всю жизнь. Это сильнее тебя, это уже инстинкт. Фридхолд — твой основной инстинкт. И сегодня ты это доказала. Ты хоть сама поняла, что устроила?
— Нет, Кирилл. Это ты ничего не понял, — тихо ответила она.
— Да как угодно это называй! Но правда в том, что ты снова, как и два года назад, вырвала свою руку из моей. Только теперь — с кровью. Сработал инстинкт преданной немецкой овчарки:хозяин уехал, а она сидит на месте, где её оставили, и  отказывается от чужого корма.
— Ты хочешь обидеть меня, Кирилл?
- Нет, Ева. Я делаю тебе комплимент. Прощай.

     Ночью у Евы поднялась температура — за сорок. Приехавшая „скорая“ констатировала нервное истощение, перешедшее в горячку. В полузабытьи Ева металась по постели, срываясь на шепот. Она видела мать — ту, что давно покоилась в земле, — и всем существом, каждой клеточкой своего одинокого существа  умоляла её об одном:
— Мамочка, забери меня отсюда … Я не знаю как  жить. Я не умею быть без Фриди. ..

     А, потом, началось долгое одиночество и жертвенное замужество за опасным человеком , ставшее для неё ловушкой сострадательной НЕлюбви.
Кирилл был прав: Еве только казалось, что она убегает от Фридхолда. На самом деле всеми поступками она бежала только к нему. Всю жизнь.