Тризна по полку Игореве

(вымысел с привкусом бытовухи)


«Книга есть человек; творение есть отражение творца»,
«Ваша воля – читать или не читать меня; моя – писать как вздумается».
Александр Бестужев-Марлинский.



Я сидел на краю постели Есении и держал жену за руку. Мне хотелось через руку влить свою энергию в ее полуживое, условно живое тело. Правда, у меня у самого с энергией становилось все хуже. Я и работал, и ухаживал за Сеней – кормил ее с ложки, умывал, подмывал, расчесывал. За то время, что Сеня не посещала парикмахерскую, волосы у нее отросли, они были густые, путались, а я боялся сделать ей больно. Я был уверен, что она все чувствует и все понимает. Понимает, может быть, много больше, чем мы с нашей толкотней на пятачке суеты. У Есении отпала нужда толкаться. Авдотья, Сенина сестра, предлагала обкарнать Сеню ножницами, но я не дал – представил, как она себя испугается, когда пойдет на поправку. Я и верил и не верил, что Сеня выправится, но пока она дышала, и уповал на чудо, и старался делать его. Я был очень привязан к Сене, без нее себя не мыслил, а ее смерть для меня стала бы завершающим ударом. Последним в серии. Пережить такой удар я не смог бы несмотря на все усилия близких. Впрочем, из близких у меня остались только друг Лучезар с женой Авдотьей. Дима Всеволожский, товарищ детства и юности, проявлялся по телефону, а бывшая жена Ева, по счастью, не проявлялась с того времени, как умерла ее мать и исчезла из города наша с ней дочь Прасковья. Я говорю по счастью, потому что еще и Еву я бы точно не выдержал. Понимал, что она страдает, но Есения страдала сильнее. Мы с Есенией. И за все пережитое и за то, что предстояло мне пережить. Нам! Я все-таки надеялся – нам! Вдвоем мы бы справились, даже если... О «даже если» мне думать было нельзя.

Сеня надорвалась, досматривая сначала свою, а потом мою маму. В уходе за Еленой Михайловной, моей тещей, Сене честно помогала Авдотья, но на Авдотье висела гирей свекровь, тот еще подарок судьбы! Дотя перебралась было к маме, но Луч остался при своей матери, и ему круто пришлось. Дотя не могла бросить мужа, разрывалась между мамой и свекровью, а Сеня при Елене Михайловне находилась фактически безотлучно. Благо, наш сын Архип мне особых проблем не создавал. Ничего, что не укладывалось бы в рамки переходного возраста. Мне даже казалось, что мы с ним понимаем друг друга. По крайней мере, я его понимал, потому что сам рос тем еще ангелочком! Коша, как звали в семье Прасковью, проживала у Елены Михайловны, иногда подставляла Сене плечо, но от Коши никто самопожертвования не ждал. Коша не жила, а именно проживала. И не только в доме моей тещи – вообще. Елена Михайловна мучилась недолго – у нее нашли саркому крови, но жизнь не успела войти в привычное русло, как слегла моя мама. Безнадежную маму из онкодиспансера выписали домой, и Сене пришлось уйти с работы. Мама, конечно, старалась никого собой не напрягать, но болезнь брала верх над стойкостью Генриетты Ивановны. Есения поддерживала в ней стойкость, оставалась внешне спокойной, и по дому все успевала, чтоб мы с Архипом себя не чувствовали заброшенными. Мне, собственно, и некогда было переживать – мне работать надо было за себя и за Сеню, и единственно, чего мне хотелось – хоть немного поспать. Я пахал и на основной работе и на халтурах, когда удавалось их выбивать, а в свободные часы – если их можно было так называть – мы с Лучом играли и пели в ресторане. Нам повезло: шефом заведения оказался товарищ Лучезара, еще и его поклонник! Он сам предложил нам выступать у него. Платил немного, но столик артистам обязательно накрывали. Хозяин и сам иногда подсаживался за наш столик, хотя посиделкам предпочитал вылазки за город. С Лучом они познакомились в каком-то походе, Луча Бог Благой щедро наделил обаянием, а ресторатор был приятным человеком чуть старше нас, любил музыку и другие виды искусства. Я как-то дал ему советы по части оформления интерьера, еще и эскизы набросал – не за деньги, от сердца – а он в благодарность всучил мне пакет с шампанским, коньяком и конфетами. Я брать не хотел, но Лучо сказал: «Не обижай доброго человека, бери, побалуем наших девочек!».

Мы наших девочек всегда баловали чем-нибудь вкусным – с поляны, которую нам накрывали в кабаке. Прежде, во времена не столь отдаленные, мы с Лучом ходили «шляпить» на «Примбуль», но потом уличных музыкантов стали гонять. Никогда, наверное, не пойму, с чего бы! Скоморохов власть извела за едкое издевательство над властями, они были своего рода оппозицией абсолютизма, но мои современники не выдавали в эфир ничего даже отдаленно прохожего на крамолу! А уж я точно не стал бы рисковать, с учетом опыта бати! Может быть, больших дядек заело, что музыканты не отстегивали им со своих копеек? Чиновникам всегда не хватает денег, сколько бы они их не имели! А возможно, нашего брата приравняли к мусору на газонах! То ли к мусору, то ли к нарушителям правопорядка! С ним чем дальше, тем все круче становилось. Появилось столько всяких запретов, что все и не упомнить. Но это я забежал вперед. В домайданной Украине мы на запреты плевали, и никто нас за это не тащил в каталажки. Верхи жили своей жизнью, низы – своей, и жизни эти почти не пересекались. У низов хватало наивности верить в лучшее, мы отказывались признавать себя биомассой, как в беседе с кем-то из соратников обозвала нас перед выборами Юлия Тимошенко – «биомассу подгоним». Мы хотели называться народом! Даже стыдно признаваться теперь в прежнем идеализме. Нам с Лучом особенно стыдно. Мне – из-за моего бати, а Лучезару – из-за его матери-прокурорши, из-под пяти которой он с юных лет сбегал в Сопротивление. Не в движение Сопротивления, которого не было – в свое собственное сопротивление... Вот опять мою мысль занесло по кривой подальше от настоящего! Правильно занесло. В настоящем я могу только держать Есению за руку и разговаривать с ней – то вслух, то про себя. Я знаю, что она меня понимает. Она меня слышит даже, когда я разговариваю с ней молча.

Мой отец трудился учителем в музыкальной школе, мама вела кружок танцев при Дворце пионеров, и они оба приучали меня к искусству с первых часов моего появления на свет. Они дружно растили меня гармоничной личностью! Начало жизни я провел с бабушкой Пашей, мамой отца, и детство у меня было, как детство, с игрушками и беготней по двору, но после смерти бабушки мама стала брать меня с собой на работу. Там, чтобы я не мешал ей вести занятия, она препоручала меня своей подруге Инне Витальевне, преподавателю рисования. Мне Инна Витальевна позволяла рисовать все, что я захочу, лишь бы сидел тихо, и я сидел тихо. Я был послушным маленьким мальчиком. Я рисовал с удовольствием и картинки к сказкам, и то, что «заказывала» Инна Витальевна – то воскресный рынок, то штормовое море. В море, помню, я всегда рисовал парусник, а на рынке моем чего только не было! Инна Витальевна хвалила меня и перед своими учениками, и перед моей мамой, и меня это воодушевляло. Инна Витальевна говорила моей маме, что у меня определенно есть дар художника, но мама хотела видеть меня танцором.

Батя хотел видеть меня музыкантом. Они рьяно взялись за исполнение своих намерений. Батя записал меня в музыкалку, мама – в свой кружок танцев, и на этом мое детство, можно сказать, закончилось. Оно свелось к обязаловке. От приготовления домашних заданий меня никто не освобождал, и времени пообщаться с ровесниками вне школ, погонять мяч или сбегать в киношку у меня просто не оставалось! Лет до двенадцати я терпел насилие над собой, но потом восстал. Наотрез отказался расти гармоничной личностью! Я хочу быть, как все! Я хочу заниматься боксом! На самом деле я этого не хотел, записался на бокс за компанию с товарищем, искусству назло! Маму мое заявление ужаснуло, но отец, как ни странно, взял мою сторону: парень должен уметь постоять за себя. Боксом я прозанимался недолго – мне сильно не понравилось получать по башке, но самооценка возросла. Музыкальную школу я все же не бросил – решил доучиться, чтобы не рассориться с батей, но с танцевальным кружком порвал. Тем более, что занимались там сплошь девчонки! Мы с еще одним пацаном ходили через не хочу, из-под палки, стыдясь самих себя. Моя мама нам внушала, что в прежние времена умение хорошо танцевать так же высоко ценилось в мужчине, как умение владеть оружием, и дамы на балах заостряли внимание на том, как кавалер движется, как он ведет свою даму... Так то – в прежние времена, уважаемая Генриетта Ивановна! Какие теперь балы?! Какие дамы?! Если то и другое воротится в наш быт, мы в грязь мордами не ударим, и краковяк исполним, и танго, но профессиональными балерунами становиться не собираемся! Маме пришлось смириться с моим решением, а вот к Инне Витальевне в изостудию я время от времени наведывался – показать работы. У меня появилось время рисовать, и я с удовольствием переносил свою фантазии на бумагу. В этом виде творчества я принадлежал самому себе, надо мной никто не стоял и ни к чему не принуждал, а похвалы Инны Витальевны льстили моему самолюбию. Инна Витальевна если что и советовала мне, то не навязчиво, а так, словно я и сам знал, как удачней построить композицию, просто переутомился, вот глаз и «замылился». Само собой получилось, что у истоков моей будущей профессии оказалась Инна Витальевна, а не родители. Получилось неожиданно для всех, включая меня. Батя верил, что я поступлю если не в консерваторию, то в музыкальное училище. Играл я хорошо, не разочаровывал родителя. Музыкалку закончил по классу аккордеона, но батя занимался и моим домашним обучением, так что играл я и на пианино, и на гитаре, и на флейте. «Музыкант – первый человек в любой компании, Слава», – внушал мне батя, но я и так это знал, потому что играл в компаниях. Там я давал себе оторваться, но профессионально заниматься музыкой не хотел. Так и заявил родителям, что насмотрелся на них. Где их мировая слава, их гастроли по планете и нехилые доходы?! Бате надо, чтобы я стал учителем пения в какой-нибудь средней школе? А кем еще я могу стать без денег и связей? Это только в старом кино Фрося Бурлакова от сохи взлетает к звездам! Родители от моей речи офигели, стали внушать, что они к звездам и не стремились, они делают важное, наиполезнейшее из дел – способствуют духовному становлению детей! И куда эти дети денутся по завершении становления?! Никаких сцен не хватит на всех выпускников музыкалок! Никаких филармоний и театров оперетты! Может, и повезет единицам, а сотни духовно развитых останутся у разбитых корыт! Вот только не надо мне трендеть, что все зависит от самого человека!


Родители ничего мне не протрендели, они как-то странно переглянулись, и батя спросил, чему я намерен посвятить свою жизнь. На этот вопрос я ответил честно: «Еще не знаю».


Вспомнился разговор Инны Витальевны и мамы. Мама зашла за мной в изостудию, когда из детей я там остался один. Доделывал многофигурную композицию «Битва на поле Куликовом», а Инна Витальевна меня не торопила. Она и маму попросила не стоять над душой у творящего человека, предложила попить кофе, она всегда брала с собой термос с кофе, и они с мамой устроились за столом, в пределах моей слышимости. Думали, что я слишком увлечен рисованием, чтобы отвлекаться на взрослые разговоры, но их разговор касался меня, и я растопырил уши.

– Твой мальчишка может стать хорошим художником, – сказала маме Инна Витальевна. – У него есть к этому все задатки.
Я ожидал, что мама заявит свои права на мое будущее, но мама меня удивила. Мама вздохнула.
– У нас у всех были неплохие задатки, Инна, – проговорила она с печалью. – И что в итоге? Мы свои мечты передоверили своим детям. Хорошо, если наши мечты и их мечты совпадут, но если нет?..
– Главное, не навязывать свое, – посоветовала Инна Витальевна и тоже вздохнула.
– Мы не навязываем. Мы с Андреем хотим научить Мстислава тому, что умеем сами, а уж дальше, как получится…
– Дай-то Бог, чтобы хоть детям повезло! – подхватила с чувством Инна Витальевна.

По этой фразе я понял, что никому из наших старших не повезло – ни моим родителям, ни Инне Витальевне. Мама после хореографического училища подвизалась на подтанцовках в каком-то ансамбле, но потом захотела большего и потеряла даже то, что имела.

– Для того, чтобы состояться в искусстве, надо иметь талант к интригам,– объявила мама страдальчески.
– Надо еще и вкус иметь к интригам, – усмехнулась Инна Витальевна, – Получать от них удовольствие!
– И даже большее, чем от сценического успеха! – подтвердила мама. – Вам, художникам, легче, вам не приходится жрать друг друга так рьяно!
– Всем приходится, – возразила Инна Витальевна.
– Опасно переоценивать себя! – заговорила мама напористо. – Ладно я, юная дурочка, вообразившая себя примой, но ты-то, Инна, ты могла бы и раскрутиться. Ты же с высшим образованием!
– А я, Гета, замуж вышла. За курсантика. Уехала с ним в гарнизон. Работы там никакой. Я кружок рисования вела для детишек офицеров, так потом и пошло-поехало, по накатанной колее. То ли амбиций не хватило на штурм олимпов, то ли просто не захотелось. Душевный покой, он, знаешь ли, дорогого стоит.
Этот разговор я намотал на свой, тогда еще не выросший ус. Под влияниям его и выдал годы спустя родителям, что не намерен следовать их путем крушений и разочарований. Про путь отца я тогда ничего не знал.

В нашей семье было не принято зацикливаться на грустном, а, тем паче, на драматическом. Такой порядок установила мама. Мама учила, что все плохое надо истирать из памяти как можно скорее, исторгать из ума и сердца, чтобы оно нам не портило данный день! Прошлое не изменишь, но нельзя допускать, чтобы оно преобладало над настоящим, чтоб его горести нависали над новым днем. Жизнь – череда Сегодня, а в каждом Сегодня заключено много светлого, вот ему-то и надо радоваться. Надо радоваться тому, что мы – есть!

Эту мамину мысль впоследствии, на свой лад, развил Лучезар.

– Бог творит исключительно добро! – провозгласил Лучезар. – Он не способен сделать что-то вне добра! По определению, по сути своей не способен! Это мы не понимаем, что для нас благо, мы его себе придумываем, а Бог благо знает и посылает. Каждому – свое. Если кто-то умер или погиб молодым, а кто-то впал в старческий маразм, то это не случайность, не кара, а проявление Божьей милости!
– Даже так?– возмутился я. – Смерть в мучениях это, по-твоему, благо, милость?!
– Да! – убежденно заявил Луч. – Такой смертью Бог упас человека от чего-то более страшного. Бог ведал варианты, а когда их осталось всего два, выбрал оптимальный.
– Если Бог мог все, то почему не сотворил какой-то третий вариант?!
– Потому что третий вариант отсутствовал в судьбе человека! На скрижалях в этом месте – пробел!
– Так ты, Луч, даже скрижали видел?! – съязвил я, переводя разговор на личности.
– Нет. Но я знаю, что их не переписать, и кому судьба быть повешенным, не утонет!
– И в этом для него – счастье?! – подколол я.
– Благо, Мстислав. Счастье – понятие земное, а о благе мы понятия не имеем! Для тебя было благом навернуться со скалы. Ты маленько покалечился и, в итоге, не попал в «горячую точку». А ведь мог бы! Легко! Ты мог бы и не родиться, если б твоего батю не замела Контора, а твоя мама сделала сценическую карьеру! Твои мать с отцом не совпали бы, и мы бы сейчас не говорили о благе!
– Хорошо все, что плохо, потому что может быть еще хуже? – подытожил я с протестом речь Лучезара, и он спокойно подтвердил: «Именно так!».

Бога Лучезар себе создал сам. Доброго. Всеблагого. Луч утверждал, что церковники оклеветали Бога, чтоб Его именем властители прикрывали свои злодейства. Властителей их народы боялись не всегда до усрачки и, доведенные до крайности, решались на бунты. И тогда идеологи – а церковники такие же идеологи, как нынешние политработники – вынимали из колоды козырного туза, гнев Божий! Народ должен был бояться Божьего гнева, а Бог в него впадал по поводу и без повода! Лучезар Гайдук не верил во гневливого свирепого Бога, он верил в Бога, который плечом к плечу с Лучезаром встанет защищать свое царствие от мерзавцев. Лучезар не готов был подставлять мерзавцам вторую щеку, не хотел, чтоб кто-то им ее подставлял, и верил, что Бог тоже не хочет этого. Подставлять вторую щеку врагу – то же, что сложить оружие в битве! Бога или не так поняли, или оболгали.

– Бога, Мстислав, защищать надо от примазанников Божьих! – вещал Лучезар. – Не помазанников, Мстислав, – примазанников! Его надо благодарить! Всегда! А когда тебе особенно хреново, надо во всю силу благодарить! За испытание на прочность! Не познав свой предел, хрен ты удержишь рубеж! А мы всегда на нем, брат, где б мы ни были, и чем бы ни занимались! И всегда с нами милость Божья! По Его милости мы встретились, стали братьями! Сколько разных людей крутилось и вокруг тебя, и вокруг меня, и где они?! Я иных теперь и на улице не узнаю, а с тобой мы всегда будем вместе!
– Пока смерть не разлучит нас? – поддел я, чтобы слегка уменьшить пафос.
– Да! – провозгласил Луч, подумал и добавил прочувствованно: «Вот бы и она не разлучила! Ты бы хотел умереть в один миг со мной?».
– А то, Лучо! В одном бою!
– Хорошо бы!
– Значит, так мы и сделаем!

Если и была у нас возможность так сделать, то мы ее упустили – не сбежали в ополчение на Донбасс. Мы собирались оборонять Севастополь, сидели на блокпостах, но украинская бронетехника до нас не дошла. Мы потом уже узнали, что луганские крестьяне за одну ночь выкопали на пути бронетехники такие траншеи, что машины даже не попыталась преодолеть их, развернулись и убрались восвояси. Не очень-то и хотелось, наверное, рядовым украинцам штурмовать город-крепость!

Разразись война годами десятью раньше, Лучезар Гайдук на нее ушел бы, но в четырнадцатом он свой рубеж в городе покинуть не мог, не мог бросить нас с Есенией, Авдотью, детей, потому что был нам очень нужен. Именно Луч с его неукротимым жизнелюбием держал нас на себе, когда мы начинали спотыкаться в колдобинах. Луч никогда не спотыкался. Как, впрочем, и Дотя. Как и Сеня. Но наши с Лучо жены сильно устали от всевозможных перипетий, их уже не хватало на то, чтоб выправлять ситуации, вот и свалилась Есения, как загнанная лошадь. Слабым местом в ситуациях часто делался я. Я стал погружаться в прошлое и, вопреки урокам мамы, выуживал из прошлого не лучшие фрагменты своего бытия. Я состыковывал прошлое с настоящим, анализировал результат и становился сам себе отвратителен. Меня угнетало чувство вины. В первую очередь, перед батей.


Мой отец, Андрей Романович Колядин, в молодые годы был музыкантом. Он был не только музыкантом, но и бардом, а еще он был прекрасным организатором, и в семнадцатилетнем возрасте создал на базе дома культуры вокально-инструментальный ансамбль! Конец-шестидесятых-начало семидесятых были, как мне кажется, эпохой расцвета ВИА. Бардовская песня «расцвела» несколько позже, этот жанр пика популярности достиг где-то в восьмидесятые, а в конце шестидесятых на слуху было два имени – Высоцкий и Окуджава. Мама мне потом рассказала, как в те годы люди спорили, кто останется в истории, Окуджава или Высоцкий? Андрей Колядин, понятно, и близко к ним не стоял, но он был молодым, талантливым и неугомонным, верил и в себя, и в светлое свободное будущее, всеобщее, а значит, и свое, и рвался приближать это будущее со сцены. И у него получалось! Чиновники от культуры не только не гнобили молодой коллектив, но, напротив, поддерживали Колядина.

В репертуар коллектива входили и старинные романсы, и народные песни, и песни военных лет. Модные песни, звучавшие по всем телеканалам, самодостаточный Андрюша в свой репертуар не включал, предпочитая «новью» хорошо забытое старое. Коллектив выступал не только на площадках города, но и за пределами республики Крым, с аншлагами! Каждую из песен Андрей обыгрывал, превращал в моноспектакль, что в те годы смотрелось и слушалось неожиданно. Успех опьяняет, и Колядин позабыл, где живет, он стал исполнять еще и песни собственного сочинения. Они тоже шли на-ура, пока где-то кто-то не спохватился. Выходить на публику с «незалитованными» произведениями запрещалось. Произведения, и тексты и музыка, должны были пройти через цензуру и получить ее одобрение. Автор-исполнитель представлял к рассмотрению тексты и ноты, а специально обученные люди вникали в то и другое. К музыке обычно претензий не возникало, если в ней не прослушивались гнилые западные тенденции. Подозрения внушали слова. Умные люди, проштудировав текст вдоль и поперек, что-то сразу отвергали, а что-то отправляли на доработку. Процесс доработки мог длиться до бесконечности – умные люди трепетали за свои кресла – но мой батя по юному легкомыслию проигнорировал надзирающую инстанцию. То ли послал ее подальше, чтоб не мешала, то ли вообще о ней не знал. Он ведь был свободным гражданином самой демократической страны мира! Этим он объяснил свой волюнтаризм, когда его побрали сразу после концерта. Побрали уже после того, как детально ознакомились с его творчеством и сочли его антисоветским. Столь опасной оценке посодействовал сам Колядин текстом одной из песен. Из всего батиного творчества уцелел в бумагах мамы лишь один этот фрагмент:

«Все шли, чеканя шаг, а я хромал.
Я нарочно подвернул ногу,
Чтоб не чеканить шаг».

Восемнадцатилетний автор крамолы заявил, что его неправильно поняли: свою песню он посвятил нашим братьям из застенков западных государств, борцам против колониализма и неоколониализма! Неужели требовались какие-то пояснения, посвящения?! И так же все ясно! Андрей Колядин руками и ногами отбивался от обвинений в антисоветской пропаганде, идеологической диверсии и попытках опорочить социалистический строй! Это не он порочит строй, а те, кто превратно толкует его слова и тем самым посягает на саму свободу слова, одно из величайших завоеваний Октябрьской революции! Конечно, ему не верили, но он не сдавался, он со всем ражем юности сражался за свою собственную свободу. Он и на суде заявит о своей невиновности, он и песню споет гражданам судьям! Он и следователю споет, а тот пусть ответит: что, Высоцкий тоже все свои песни пропускал через какие-то комитеты или комиссии?! Ни фига! Он утром написал, а вечером спел! Нет, Андрей Романович Колядин себя с Высоцким не равняет! Пока! У Андрея Романовича все еще впереди! Или уже – позади?! Если так, то суда потомков не избежать «специально обученным»! История Колядина оправдает!

– Все мне с вами ясно, Андрей Романович, – засмеялся снисходительно следователь. – Вы гений, а мы дантесы. Или кто мы, царские опричники, держиморды? Вы решили стать мучеником, знаменем какой-нибудь завтрашней революции.
– Не решил! – опроверг Колядин. – Я всего лишь хочу писать и петь свои песни!
– Вы, то есть, не понимаете, что ваши песни звучат как призывы к бунту?
– Никогда я ни к чему такому не призывал! Я за свободу, но я враг насилия! Если не верите, расстреляйте меня прямо тут, но я и в последний миг повторю, что я враг насилия!
Идейного диверсанта не расстреляли, не посадили и не упекли в психушку – с него взяли подписку, что впредь он не будет создавать произведений, порочащих государственный строй Советского Союза.
Диверсант подписку дал, заявив, что никогда он ничего не порочил, он исполнял свой патриотический долг!
– О том, как вы его исполняете, судить предстоит не вам, Андрей Романович, – усмехнулся следователь. – Но в другой раз вы так легко не отделаетесь.
Диверсант отделался легко: его дело заморозили до следующего «подворачиванья ноги», а его исключили из комсомола и отправили в армию. Что поспособствовало такому решению, Колядин так и не понял: его возраст, его талант, его популярность в молодежной среде или досужие разговоры, последовавшие за его задержанием? Земля слухами полнится, и мой батя из слухов о себе узнал много неожиданного. По одной версии, он готовил покушение на Брежнева, по другой – записал в США диск с антисоветскими песнями. Были и еще какие-то версии, не столь феерические, но герою их стало не до устного народного творчества. Он твердо уразумел, что его концертной деятельности пришел конец, и попытался вывести из-под огня коллектив. В показаниях настаивал, что ребята из ансамбля беспрекословно подчинялись своему лидеру, а руководство клуба понятия не имело, что Андрюша за пределами клуба распевает еще и песни своего сочинения – руководство с ансамблем на гастроли не ездило! Тем не менее, понервничать пришлось всем: руководство не уследило, музыканты не довели до сведения... Ансамбль разогнали, а вчерашние друзья и сподвижники поимели на лидера большой зуб. Каждому из них пришлось выгребать в одиночку в собственное, уже не триумфальное завтра. Лидер никуда выгребать не собирался: на его завтра поставили большой крест. Но он был молод, преисполнен созидательных планов и верил, что «взойдет она, звезда пленительного счастья». Надо только немного потерпеть!

Мне не надо было находиться при Есении безотлучно – никуда бы она не убежала и ничего бы с собой не сделала. Я напоил ее соком, поцеловал, поменял ей подгузник и отправился на работу – доделать рекламный щит. Это благо, как сказал бы Лучезар, что мне приходилось делать что-то вне дома! Работа, улицы и даже магазины отвлекали от тяжких дум. Люди отвлекали, живая жизнь, мне приходилось переключаться на нее для того хотя бы, чтоб заработать денег, а потом с толком их потратить. Последняя из задач для меня оказалась крайне сложной. Раньше за покупками ходила Есения, а когда делать это пришлось мне самому, я таращился в витрины, как баран на новые ворота, по выражению покойной бабушки Паши. Прикидывал, что бы взять, чтоб и надолго хватило, и чтоб осталась на кармане какая-нибудь деньга. Прежде в магазинах я брал только сигареты и выпивку. Готовить я не умел, отваривал полуфабрикатные пельмени или вареники, но не будешь же день за днем пичкать Сеню этой полусъедобной пищей! Выручала Авдотья – она у нас появлялась с судками и первого, и второго, но Дотя не могла прибегать к нам чаще двух раз в неделю. Мне она советовала не прибедняться: «Все ты можешь, Мстислав, просто ленишься. Ты что, вермишель не отваришь, картошку? Не такой уж великий труд! А уж яичницу пожарить ты точно можешь!»

Я жарил Сене яичницу, а в себя заталкивал клейстер под названием вермишель. Мне было без разницы, что заталкивать в себя. Возможно, под воздействием скорби у меня атрофировались вкусовые рецепторы. У меня многое атрофировалось. Например, чувство радости. Оно не возвращалось, даже когда я о нем вспоминал и пытался возродить. А ведь какие мы с Лучо были веселые! Как любили пирушки и путешествия! Я в подпитии даже принимался плясать! То чечетку выбивал, то кружил в вальсе по очереди Есению, Дотю, маму... Дотя как-то спросила: «Мстислав, а с кем ты исполнишь танго?», а я ответил: «С Лучезаром! Танго – танец гаучо, изначально, в стародавней Аргентине, танцевали его только мужчины».

– Да ты что?! – восхитилась Дотя. – Это они друг друга крутили через бедро, кидали на ляжку?!
– Они двигались рядом, в такт. Лучо, вставай!
– Отлезь! Я потомственный славянин!
– Тем более! Мы, восточные славяне, лучше всех на Земле соприкасаемся с другими народами!
– Особо, с германцами, грудь в грудь. А если тебе неймется… Тебе вприсядку слабо?
– Легко!
Оказалось, не очень. Я слегка перебрал, не удержал равновесие и уселся на задницу. Все засмеялись, закричали, зааплодировали, а потом Дотя воззвала: «Славка! Хорош уже отдыхать! Покажи нам танец народа вуду!»
– Нет такого народа! – ответил я с пола, тоже хохоча над собой. – Есть такая религия, а народа нет.

– Будет! – пообещал Лучезар. – Ты его создашь танцем! Люди проникнутся, потянутся к тебе и станут народом!
Нужно дать зарок. Вдруг поможет?! Если Сеня очнется, я исполню и гапак, и лезгинку, и камаринского. Я и танец народа вуду исполню, если выживет Сеня!

Батя мой, видимо, родился в рубашке, о чем сам он и не подозревал. Батя не верил ни в Бога, ни в черта, ни в народные приметы, а везение свое приписывал счастливому стечению обстоятельств. Одним из таковых стали для него супруги Всеволожские, Евгений Валерьевич и Роза Тимофеевна. В части, куда рок забросил Колядина, Евгений Валерьевич служил политработником, и был он не тупым солдафоном, вколачивающим догматы в мозги всем и каждому, а человеком просвещенным и – толерантным. Возможно, благодаря Розе Тимофеевне, которая заведовала библиотекой, состояла в обществе Знание и охотно читала военнослужащим лекции и о мировой культуре, и об экологии, и о правилах хорошего тона. Роза Тимофеевна услышала, как Колядин развлекает песнями сослуживцев, и предложила мужу использовать талант новобранца по назначению, создать в части художественную самодеятельность. Поначалу Евгений Валерьевич отказался – за Колядиным тянется политический хвост!

– Не хвост, а хвостик, – поправила Роза Тимофеевна, – Был бы хвост, он бы на зоне сейчас «Мурку» распевал, а он оступился по неопытности, по молодости, и ты должен помочь ему исправить свои ошибки. Он их уже осознал, а твоя прямая обязанность вернуть ему веру в себя, в людей, в общество. Поговори с ним по душам, с глазу на глаз, паренек он и талантливый, и неглупый, и, в конце концов, ты всегда сможешь его контролировать.

Евгений Валерьевич с доводами жены согласился, но его смущала реакция вышестоящих на приобщение неблагонадежного Колядина к святая святых, идеологическому фронту, составляющей которого являлась художественная самодеятельность. Евгений Валерьевич убедил вышестоящих, что лично проследит за идейной направленностью репертуара, а Роза Тимофеевна добавила от себя, что недоверие озлобляет, а доверие, напротив, побуждает человека к правильным, полезным поступкам. Как отнесется сам Колядин к идее создания в части вокально-инструментального ансамбля? Колядину идея понравилась: музыку от любил больше, чем строевую подготовку, но его смущала подписка. Чем? Разве он обещал никогда больше не брать в руки инструмент, не петь? Этого он не обещал, но вдруг опять кто-то к чему-нибудь прицепится?.. Всеволожский пообещал, что никаких вдруг не будет, если Андрюше шлея не попадет под политический хвост. Андрюша заверил, что не попадет, и ансамбль создали. Он даже получил не то призовое место, не то почетную грамоту на всеармейском смотре самодеятельных коллектив. Репертуар Андрей формировал из песен военных лет и песен советских композиторов. Патриотических и лирических. Он боялся подвести под монастырь и себя, и своего покровителя. Батя до конца жизни боялся что-то не то спеть или сказать. Он был уверен, что его слушают. Современные технологии позволяют слышать шепот, шаги и даже мысли человека! Насчет мыслей сомневаюсь, но приватность из нынешнего мира исчезла. И мне, и моим друзьям на это было плевать: мы не знали ни военных, ни государственных тайн и даже не пытались узнать их. Но мой отец принадлежал к поколению «заговорщиков», и у него на почве «открытости» развилась мания преследования. К счастью, в легкой форме. Он ни от кого не шарахался, но тщательно следил за собой. Свои песни не пел даже дома, даже нам с мамой. Он боялся подставить нас с мамой, как когда-то, невольно, подставил своих родителей.

За поступки детей расплачиваются родители. Это я понял, когда сам стал отцом. Даже если дети признают свои проступки и готовы за них ответить, основная масса шишек летит в тех, кто породил их и воспитал. Все, что прикопилось за пазухами у госструктур и общественности падает на родителей. Не говоря уже о том, что родители за отпрысков страдают сильнее, чем сами отпрыски. Молодым, по себе знаю, и беда, как с гуся вода. Жизнь-то – вся! – впереди, и если на каком-то ее отрезке произошел сбой, то в дальнейшем жизнь наладится преотлично. Так, возможно, рассуждал и мой батя, восстанавливая кураж под крылом Всеволожского.

За бунтарские настроения Андрея отвечать пришлось его отцу, не то директору, не то главному инженеру крупного военного предприятия. Каюсь, мало я интересовался историей рода, не узнал, кем и где надрывался дедушка! Впрочем, я и не мог этого узнать – наша семья жила по заповедям мамы – а свою историю батя рассказал мне за несколько дней до смерти. Вот когда его прорвало, и мама не вмешивалась, не призывала помнить только хорошее. Стояла молча в дверях на случай, если отцу поплохеет, или уходила, чтобы не мешать нам общаться. Для меня откровения бати были такой неожиданностью, что я ничего не уточнял – просто слушал.

Андрей еще был под следствием, когда с его отца принялись сдирать стружку. Его жестко осудили на собрании, понизили в должности и, что ужасней всего, исключили из партии! Отцу врага народа не место в передовых рядах строителей коммунизма! В те годы такая мера была тягчайшей мерой наказания, она не только перекрывала человеку карьерный рост, но и перечеркивала былые заслуги, лишала и авторитета, и уважения, и права прямо смотреть в глаза товарищей. Бабушку, домохозяйку, исключать было не откуда, и квартиру от завода у семьи не отняли, но дед сдал сразу и окончательно. Покаялся, что, забурившись в работу, не уделял должного внимания сыну, не знал, чем тот дышит, и даже имел глупость гордиться его сценическими успехами! Вот и поделом ему, дураку, правильно товарищи настучали ему кувалдой по голове! И товарищи, и те, кого он считал друзьями, избегали контактов с изгоем общества, а те, кому он когда-то наступил на мозоль, гаденько ему мстили. В коллективе кто-то насмехался над ним, а кто-то, сострадая, предлагал выпить, чтобы все стало трын-трава! Отрекись от сына, старый пень, на хрена тебе такой сын, отрекись от него публично, глядишь, и помилуют тебя в память о Тарасе Бульбе!
Старший Колядин не отрекся от сына, но в армию ему не писал, а когда слег, запретил жене сообщать о своей болезни Андрею: мало ли что тому вдарит в мозг, вдруг бежит из части, чтоб принять последний вздох папы?!
Болезнь деда можно было бы назвать ударом судьбы. Ничего смертельно опасного врачи у него не обнаружили, но он не мог спать, почти перестал есть, и никого не хотел видеть. Бабушка пыталась вывести его из депрессии. – Рома, очнись! – заклинала бабушка. – Ну, исключили тебя из партии! Сегодня исключили, завтра восстановят, еще и извиняться придут, что обидели заслуженного человека! А когда они придут, ты их не в постели встречать должен, а за столом! Неужели тебе твой партбилет дороже и меня, и Андрюши?! Ему ведь тоже досталось. Вот он вернется…

– Нет! – рявкнул дед, собравшись с последней силой. – Вернется – не впускай его ко мне. Хорошо, у нас две комнаты. Я в одной буду лежать, а он пусть в другой живет, в той, где пианино. Выучили на свою голову! Не о чем нам с ним разговаривать, ничего мы друг другу не скажем нужного.

Дед не проклял моего батю, но не простил ему свою переломленную жизнь. Уже перед самой смертью вызвал к себе жену и велел ей плотно затворить дверь. Велел подойти поближе и тихо произнес прощальную речь: «Ты прости меня, Прасковья, за все плохое, что ты видела от меня. Не перебивай, слушай. И плохое было. Мало я тебе внимания уделял, так и не свозил тебя в Питергоф. Ты всегда мечтала, а я не свозил. Прости».

Бабушка испугалась, предложила вызвать врача, позвать Андрюшу, но дед протестующе вскинул руку: «Никого не надо. Андрея не надо. Это не он передо мной виноват – я перед ним. Я его упустил, но уже не исправить ничего, поздно».

Эти слова умирающего бабушка Паша передала сыну уже после поминок, когда, наконец, расслабилась и расплакалась, и мой батя прожил жизнь в убеждении, что это он убил своего отца.


Своего батю я привык считать скромным учителем музыки, в жизни которого не было ничего страшней педсовета, на котором его за что-нибудь распекали. Своей исповедью батя меня потряс. А когда прошло потрясение, мне до жути не захотелось терять его. Ведь я только-только его обрел! Я заранее смирился со смертью тихого учителя, прожившего ничем не примечательную жизнь – все люди смертны! – но из бати вдруг проклюнулся он-истинный, молодой бунтарь с убитым талантом. Свой талант он убил сам, ради нас с мамой. Знал, что со своим талантом не совладает и обязательно нарушит подписку. Он оказался перед выбором – мирная, даже мерная жизнь его семьи, или творчество, и выбрал живых людей, меня и маму. В его последние дни я подолгу с ним общался, слушал его. Мама к нам входила только чтобы принести еду, воду, чай, спросить, не надо ли чего бате – «Может быть, ты хочешь кофе? Или вина? Ты скажи, чего тебе хочется», и батя отвечал торопливо: «Ничего не надо, Гета, спасибо». Он спешил наверстать упущенное – открыться, наконец, перед сыном, поделиться со мной мыслями и оградить от опрометчивых поступков, а времени на это у него почти не осталось. Батя винился и перед своим отцом и передо мной. Передо мной за то, что приобщал меня к искусству, на меня переложил крест своей сломанной судьбы. Я его крест не принял, и за это он благодарен мне.
– Жизнь в искусстве – это жизнь на войне! – внушал батя. – По большому счету, Мстислав, творчество опасней войны, там сплошное минное поле. Война когда-то да закончится, но если ты посвятил себя искусству, ты не вылезешь из окопа. Ты оттуда можешь попасть только в госпиталь, как это случилось со мной, там и решишь, возвращаться тебе на линию огня или осесть в тылу. Я бы, может, и вернулся, если б не женщины – моя мама и твоя мама. Им обеим я нужен был рядом, а когда родился ты… Мне мое отречение от себя далось трудно, я крепко запил. Все сошлось – и смерть моего отца, которого я живым так и не увидел, и боязнь себя самого – страх лишиться еще и мамы из-за песен, которые никто не услышит. Те услышат, кто пасет меня, а больше никто, Всеволожских я б не подставил. Смерти я не боялся, я боялся за других, за тех, кто мог из-за меня пострадать, и боялся пропасть бездарно, бессмысленно. И пропал бы, потому что и душа горела, а разум кипел, и мои песни во мне рождались одна за другой, а я глушил их, убивал в себе, вместе с собой. Я даже напиваться боялся. Пил до тех пор, пока мог себя контролировать. Но потом меня нашла Гета, твоя мама. Мы с ней познакомились на моем концерте, когда я еще был на белом коне, но потом я счел за лучшее с ней расстаться. Не хотел ее связывать с собой, даже не попытался с ней встретиться. Она сама ко мне пришла. Я стал ее выпроваживать, внушал ей, что она достойна лучшего, но она потребовала не решать за нее, что ей нужно, кто нужен. «Судьба переменчива, – сказала она, – но жизнь людей коротка, а значит, ничего нельзя открывать на потом, надо пользоваться каждым Сегодня и в каждом Сегодня находить что-то хорошее». Помню, я тогда ответил, что да, жизнь не сводится к партбилету, а вот к волчьему билету – вполне! – и она засмеялась: «Один не сильно отличается от другого, если посмотреть сверху!». А потом взяла меня за руки и не попросила – потребовала: «Отпусти себя на волю, Андрей. Отпусти нас на волю». И я отпустил. Правда, не на волю – в Сегодня. Я, Мстислав, доверился Гете и не пожалел, что доверился. Она понимала то, чего я еще долго не понимал. Она, вероятно, с самого рождения знала, что нет ничего нового под Солнцем, а всякое человеческое сообщество существует под знаком гильотины. Это не важно, как она называется и как выглядит – она всегда есть и всегда стоит на страже Системы. Либерте, эгалите, фратерните – лозунги, под которыми кого-то тащат на гильотину. Кого-то, кто решил пересотворить мир. Проигравших. Победившие усовершенствовали гильотину, модель. И только! Система оставалась системой, она незыблема. Всегда будут в ней верхи и низы, вожди, жрецы и рабы. Можно все перемешать, но когда муть осядет, мы увидим ту же картину мира. Люди верующие, то есть люди искусства, не хотят ее признавать, их иллюзии создают совсем другие картины, и везет тем творцам, немногим, чьи творения переживают их век. Человечеству, поверь, хватает и того, что уже создано, люди, в массе, и его-то не способны освоить. Лишь отдельные фрагменты наследия и то по указке, по подсказке. « И сказал Бог, что это хорошо»! Это я о богах во плоти и крови, Мстислав! Счастье, когда в их клане просветители преобладают над идолами в лавровых венцах! Тогда происходят сдвиги, рывки общественного сознания из теснины, периоды Возрождения. Не относись к моим словам как к бреду умирающего или к нотации, просто запомни их. На будущее. Сейчас тебе еще рано избавляться от иллюзий, но когда-нибудь придет твой черед спросить себя, что важнее, Великая Идея или человеческая жизнь? Мы с моим отцом, оба, каждый на свой лад, выбрали идею, и я бы не хотел, чтоб ты поступил так же. Я бы очень этого не хотел!
Я не прерывал батю, ни о чем не спрашивал и не высказывал сомнения, хотя не во всем соглашался с Андреем Колядиным, уже не бардом, а преподом музыкалки. Не спросил даже, как ему удалось устроиться на преподавательскую работу, с его-то волчьим билетом и отсутствием высшего образования. На эти вопросы мне потом ответила мама.


На батины девять дней, когда разошлись друзья семьи, знакомые и коллеги, мы с мамой сели рассматривать фотографии. Мама была такой не здешней, что я сам предложил: «Давай вернем его! Не такого, каким он уходил, настоящего!»
– Он всегда был настоящим, – ответила мама. – Разным, но настоящим.
И сняла с полки альбомы.

В детстве и в юности я к семейному фотоархиву интереса не проявлял. В детстве мне было некогда, в юности – по фиг. Молодыми родителей я увидел в альбоме, на батины девять дней. Андрюха Колядин в пору своей удачи выглядел уверенным в себе и веселым. На всех фото он улыбался. У него было узкое лицо с запавшими щеками, упрямый рот, дерзкие глаза и длинные, ниже плеч, кудри. Он носил усы и бородку и любил рубахи с распахнутым воротом. Он любил сниматься с гитарой в руках, в окружении ребят из своего ВИА, тоже веселых и уверенных в себе. На той фотке, где они с мамой запечатлелись вдвоем на фоне Графской пристани, он стоит с видом гордыми, даже самодовольным, прижимая к себе Гету, а она кажется совершенно счастливой. Гета была хорошенькой, светловолосая, с тонкими бровями и чуть вздернутым носиком. По ее словам, они с Андреем почувствовали друг друга с первого взгляда. Она сидела в зале, а он увидел ее со сцены и в течение всего концерта глаз с нее не сводил. Пел словно бы для нее одной. А когда она поднялась на сцену с цветами, шепнул ей: «Подожди меня на выходе». Она подождала, и они стали встречаться. А потом он исчез. Не пришел на свидание и даже не позвонил. Подруги внушали Гете, что Андрей к ней охладел, встретил другую, с музыкантами такое сплошь и рядом, но Гета не верила. Они ведь так хорошо расстались – до завтра! Сердце подсказывало Гете, что не все с Андреем в порядке, и оно ей не соврало. В клубе ей под большим секретом шепнули, что Колядин взят под стражу за антисоветскую деятельность. Ничего конкретно Гете сообщить не могли, и она решилась обратиться к его родителями. Андрей ее с ними не познакомил – до этого дойти не успело – но она нашла адрес и явились в Колядиным. Открыл ей его отец, мрачный, угрюмый, страждущий. Гета назвалась девушкой Андрея, и Колядин-старший рявкнул: «Нет у него больше девушки! Никого нет!».

Он захлопнул дверь перед носом Геты, и она чуть не осела на лестничную клетку. Как это – никого у него нет больше?! Его расстреляли?! Он покончил с собой?! Гета не знала, что ей делать, зато знала, чего делать нельзя. Нельзя ни обращаться в органы, ни доверяться родителям. Родители не только не поддержат дочь, но изведут ее своим ужасом. Черте-чего нафантазируют и будут ждать конца света в отдельно взятой семье! Обращение в органы ничего бы не дало Гете, но могло навредить Андрею. Раз ее до сих пор по его делу не вызывали, то он либо скрыл их связь, либо представил ее легким флиртом, очередным своим постельным романом! Их у лидера группы было бесчетно, он бывших пассий даже не всех помнит по именам! Гета успокаивала себя – никакой антисоветской деятельностью Андрей не занимался, у него на деятельность просто времени не было – но тревога росла, и справляться с ней в одиночку девушка уже не могла. Она разыскала паренька из ВИА. Тот сначала не хотел с ней разговаривать, а потом стал кричать, едва не рыдая, что Колядин парней бросил под танки! Он, оказывается, пел крамолу, а они подхватывали, они в текст не вникали, в смысл не врубались, просто подпевали, и все, а их допрашивали, как они, комсомольцы, докатились до такой жизни! Не докатывались они! Верили, что Андрюха все, где надо, согласовал! Из-за Андрюхи они остались на улице! Кто их куда теперь возьмет с клеймами приспешников, предателей, диссидентов?! Если Колядин и продавал свои шансоны на Запад, то ребята про это – ни сном, ни духом! Им с тех продаж не перепадало ни цента! Да с чего они взяли, что их лидер что-то куда-то переправлял?! С того, что их спрашивали про его связи с заграницей, а они не в курсах, впервые про связи услышали на допросе! Ну, так, значит, не было связей! Не такой человек Колядин, чтоб текилу пить под подушкой тайно от коллектива! Ладно, не пил он ее, не торговал Родиной, но кому от этого легче?! Сам загремел и группу потянул за собой!

Гета и вздохнула с облегчением – появилась хоть какая-то ясность – и паренька обнадежила: раз никому не предъявлено обвинений, то и клейм на ребятах нет, они могут жить спокойно. Главное, не оговорили Андрюху и, в результате, себя несуществующими контактами с Западом! Вот если б кто-то что-то с перепугу измыслил, тогда пришлось бы тушить свет в регионе, а так!... Что с Андрюхой будет? Да сядет! Лучше его подруге поискать себе другого парня.
Мама мне призналась над фотками, что в тот миг поклялась себе дождаться Андрея, когда бы и каким он ни вернулся. После встречи с парнем из ВИА она пошла к лучшей подруге, излить душу и получить моральную поддержку.
– Да ты прямо декабристка! – фыркнула подруга. – Выбрось этого урода из головы, найди нормального и выходи за него замуж!
 Мои родители поженились только в восьмидесятом. Встречаться встречались, но батя не спешил с предложением руки и сердца.
– Мне пришлось сражаться с его порядочностью, – улыбнулась мама в прошлое и грустно, и благодарно. – Он не ждал для себя ничего надежного, прочного. Сегодня его отпустили погулять на коротком поводке, а завтра кто-то захочет дать ход его делу и тогда, если мы с ним будем женаты, привлекут меня. Муж да жена одна сатана!
– Стреляная ворона куста боится? – вспомнил я другую народную поговорку. – Про его подвиги все сто раз забыли! Время-то изменилось!
– Для кого как! – усмехнулась мама. – Мне пришлось долго сражаться за Андрея, пока он сам себя не победил.
– И тогда вы с ним зажили счастливо! – съязвил я, вспомнив откровения бати.
– Да, – кивнула мама. – У нас появился ты.
– То еще счастье! Я разрушил ваши надежды!
– Ты строил свою жизнь, как надо было тебе, – оправдала меня мама.
– И что я построил? – усмехнулся я самоуничижительно. Разговоры с отцом, кончина бати сильно повлияли на мою самооценку.
– Ты еще только начал, – утешила мама. – У тебя все впереди, но лучше заранее настроиться на потери. Исполняется не все, что задумано.
– Придумано!
– Часто это одно и то же.
– Ты-то все-таки добилась, чего хотела – вышла замуж за моего отца.
– Он и сам этого хотел, но отказывал себе не только в праве на творчество.
– Почему он не вернулся к творчеству теперь, когда его за это уже не гнобили бы?
– Сказал, что в одну воду не входят дважды. Сказал, что перегорел. Сказал, что творчество требует не только самоотречения, но и отречения, и не только от жизненных благ, но и от близких людей, а он своих близких любит сильней, чем себя.
– Да он прямо тринитарий нового времени!
– Кто?
– Тринитарий. Существовал такой монашеский орден у католиков веках этак в двенадцатом-шестнадцатом. Нищенствующие монахи. Они не имели собственности, не ели мясо и рыбу, промышляли подаянием, а на собранные деньги выкупали христианских пленников из мусульманского плена. Иногда, когда не хватало денег, оставляли себя взамен пленника. Полное самоотречение! А вот от занятий искусством тринитарии не отвращались, один из них был учеником Эль Греко, художником. Маэстро его увековечил на портрете своей кисти. Из монахов тех эпох многие были художниками.
– Так они осуществляли служение, – кивнула мама. – Работая для людей, художник отдает Богу Богово. И Андрей бы отдавал, и семейная жизнь ему не мешала бы, но в его обстоятельствах он должен был прислуживать Системе, а он этого не умел.
– Точней, не хотел.
– И то, и это.
– Но ведь другим удавалось не прислуживать, тому же Высоцкому!

– Он жил в других обстоятельствах. Он был старше твоего папы и застал «хрущевскую оттепель», время, когда все верили в свободу, упивались свободой. В ее атмосфере он успел выйти к людям, обрести имя. Молодость твоего отца пришлась на эпоху, когда со свободой было покончено, а в ход пошла карательная медицина. Твоему отцу повезло. Не нашлось карьериста, который бы группу музыкантов представил антисоветской группой. Или же сверху жестко объяснили политику: в СССР быть не может никаких антисоветских групп! Есть отдельные индивиды из числа гнилых интеллигентов, диссиденты, которые стелятся перед Западом, но наше здоровое сплоченное общество само их отвергает. В ту эпоху многие из поэтов, писателей сбежали за рубеж, но Андрей не сбежал бы, даже ради свободы.
Вспомнила, как на поминках по бабе Паше кто-то из приятелей деда назвал Андрея диссидентом, и Андрей переменился в лице, как если бы ему влепили пощечину.
– Я не диссидент! — рявкнул с молодой яростью. — Ни  одной своей строчки, ни одной ноты я никуда не переправил! Диссиденты сидели за бугром, пели дифирамбы себе и учили нас, как нам здесь жить, а я пел для своих!
– Поверь, Слава, он был настоящим патриотом и очень сильным человеком. Только сильные способны себя смирять, наступать на горло собственным песням.
– Он их раздавил, – обронил я угрюмо. – Не раздавил бы, от него бы песни остались, а так – ничего. Ученики, которые завтра его забудут, и я, бесполезный! Вот не говори мне только, что я себя еще проявлю! Не в чем мне себя проявлять, и смысла в этом я не вижу никакого. Таких, как я – тысячи.
– Лишние люди начала тысячелетия! – улыбнулась мама и несогласно и ласково. – Лишние люди, Слава, как раз-таки и не были лишними. Что в прежних тысячелетиях, что теперь. Они были лишними для Системы, но погоду в обществе делали именно они, уже тем, что не годились на роли винтиков и болтиков. Ты подумай об этом, когда снова начнешь себя принижать. Папе бы это не понравилось.

Луч внушал, что лишних людей не бывает в принципе. Бог не фраер, он каждую особь создает для выполнения определенной задачи.
– И убийц, воров, мракобесов? – уточнял я саркастически.
– Да, Мстислав! Он их создает для целей, которые нам с тобой не понять! Но раз есть такие типки, значит, и они нужны Богу.

– На благо нам? – поддел я с усмешкой. – Раз Бог все делает для блага!
– Ты взялся постичь пути Господни, Мстислав? – расхохотался Луч. – Даже и не пытайся! Мы, брат, всего лишь толкователи своих снов, не вещих. Ну, а когда нам снятся кошмары… Ими нас предупреждают об опасностях, чтоб были настороже! Может быть, злодеи для того и нужны, чтоб мы не расслаблялись, клади на ночь меч в изголовье! Может быть, они кривые зеркала яви, и нам их показывают, чтобы мы ужасались и не стремились им подражать! Нам дают понять, к чему приводит беготня за властью и златом! К потере облика! Нет его у монстров и быть не может, Бог их сотворил полыми, чтоб они наполнились чернотой, а нам было с кем сражаться за свет! Чтоб мы шкурно чуяли разницу между людьми и нелюдями.
– Помнится, Бог учил непротивлению злу насилием! – напомнил я едко.
– Это Он сам тебе сказал? – заорал Луч с протестом. – Это Он тебе сказал, или ты это прочел в книжке, написанной человеком?! Если б все непротивлялись, добра не осталось бы! Ни крупицы! Зло все подмяло бы под себя и переварило!
– А мы в битвах за добро не производим попутно множество зла? – полюбопытствовал я как можно невинней. Я себе представил Лучезара на поле битвы, как он машет мечом, ослепший от ярости, в упор не видя тех, кто сдается.
– Производим! – не заспорил Лучезар. – По-другому не получается. В битве надо биться, но раз не мы ее развязали, то мы в ней не злодеи, а воины света!
– Это тебе Свет объяснил в оправдание твоего воинского неистовства?
– Считай, что так! Кем были Пересвет и Охлябя? Монахами-воинами! Служителям Божьим вроде как запрещается брать в руки оружие, но они брали и бились за правое дело не словом, которого никто в гвалте сечи не услышит – мечом! Отвечать подлостью на подлость нельзя, а силой на силу – надо!
– Лучо, а тебя не перемыкает написать на эту тему трактат? – справился я ехидно, мне никаким воином становиться не желалось. – Евангелие от Лучезара!
– Да таких евангелей тысячи! – взревел Лучезар. – Судьба каждого бойца – такое евангелие! Мы их кровью пишем, Мстислав!
– Во имя Бога! – закончил я за него.
– А то! – подхватил он. – Бог это и Родина, и мать, и твоя женщина, и ребенок! Это все самое твое дорогое!
Я удержался от подколки, не спросил Луча, ассоциирует ли он с Богом свою мамашу-прокуроршу. Догадался, что он ответит: мать есть мать, какая бы она ни была, так что и за нее он пошел бы в битву. Для него Нонна Викторовна не столько личность, сколько образ, и он этот образ любит.


Незадолго до смерти батя сказал мне: «На тебя я оставлю Гету, Мстислав. Заботься о маме, даже когда ты обзаведешься своей семьей». Батя и умирая, думал о своей Гете.

Я думал о Есении. Думал со страхом, что вернусь домой, а Сени там уже нет. Есть ее холодная оболочка, а Сени нет и не будет. И тогда я вспоминал об отце и завидовал ему: батя ушел из жизни раньше любимой женщины!
Лучезар позвонил, когда я шел к дому. Спросил: «Ну, как сам?», и я ответил: «Обычно».

– Не возражаешь, если загляну вечерком?
– Давай! Ты один будешь или с Дотей?
Если Луч приедет с Дотей, она привезет еду, и мне не придется напрягаться на кухне. Если же он будет один, то придется. Лучезар ко мне приедет прямо с работы.
– Один буду. Дотя на свою квартиру поехала. Соседи звонили, Ратибор опять устроил корриду.
Ратибор, сынок Гайдуков, был редкостной тварью, даже не уродом в семье, а выродком, как его и называли родители. Лучо с Авдотьей закладывали в Борьку все лучшее, но прививалось к нему только дурное. Этому, по разумению Авдотьи, способствовала Нонна Викторовна. Она не просто баловала внука, она его развращала. Внуком Нонна Викторовна мстила сыну и за свои порушенные планы, и за женитьбу на Авдотье, кухарке, не достойной места в приличном обществе. Лучезару место в таком обществе Нонна Викторовна забронировала с момента его появления на свет, но вскоре после этого момента он стал показывать зубы. Сначала молочные, а потом крепкие, способные выдержать удар кулаком. Лучезар якшался с дворовой шпаной, предпочитая ее сынкам местной знати. Над сынками он издевался, называл их то отрубями, то боярской отрыжкой.
– Ну, а что они могут сами? – вопрошал он в ответ на негодование матери. – Кто они без папашек? Слякоть! А вот я всего добьюсь сам!». Пацаненок Луч не знал, насколько он переоценивает себя, а вразумлять его было некому. Ни мать, ни лица из ее окружения у него авторитетом не пользовались. Того больше, юный бунтовщик причислял их к врагам общества – продажным чиновникам, взяточникам, коррупционерам! В этом он был прав, но васьки слушали да ели, а от бунтов Луча страдала только Нонна Викторовна, готовая наизнанку вывернуться ради успешного будущего сына. Нонна Викторовна родила сына себе и резко пресекала попытки кавалеров набиться Лучезару в отцы. Понимала, что под предлогом отцовства они нацеливаются на «рыбное место».

Лучезар так никогда и не узнал, кто был его папашей, и как его звали. Отчество Богданович Нонна Викторовна дала ему, чтобы отвадить претендентов на роль родителя – среди ее мужчин не было никого с таким именем! Вдобавок, оно носило еще и символический смысл. Ну, а имя сына говорило само за себя! Сыну Нонна Викторовна призналась, что не знает, от кого из любовников она зачала. Мужиков вокруг нее крутилось немерено, она была не только выгодным знакомством, но и видной, темпераментной женщиной, и в плотских радостях себе не отказывала. И для пользы дела, то бишь, карьеры, и для пользы тела. Луч не понял, соврала ему мать или выдала правду о порочном зачатии, но перестал по этому поводу чесать репу. Дядьки, набивавшиеся в отцы, ему не нравились, никого из них он не хотел бы иметь отцом, а того, кого хотел, можно было и придумать. Героя!
Я слушал Луча и думал, как мне повезло с родителями. И какого я вредничал, старался им досадить, еще и собой гордился, когда это мне удавалось?!
Лучезар мне объяснил меня-гада: «Ты боялся быть добрым и не хотел подставлять вторую щеку. А на ком мы отрываемся? На родных! Знаем, что они нам ударом на удар не ответят».

– И тебе не отвечали? – уточнил я с сомнением.
– Никогда! – отчеканил Луч.
Нонна Викторовна Лучезара обожала, а он платил ей черной неблагодарностью. Заявил, что ни за не поступит на юридический. Честным юристом ему стать не дадут, а бесчестным он не станет в силу внутренней организации. Нонна Викторовна разразилась пылкой речью о служении закону, но сын ее перебил. Он отлично вызубрил народную мудрость: закон, что дышло; закон что столб: перепрыгнуть нельзя, а обойти можно; судят не того, кто ворует, а того, кто не умеет воровать; законы пишут, чтобы их нарушали. И так далее, и все в точку!
В какую такую точку?! Лучезар – сторонник беззакония?! Да он себе представляет, что будет, если все начнут рассуждать, как он?! Чикаго отдохнет! Мир станет вотчиной мафии!
Ха! Он давно им стал, Нонна Викторовна, и вы это знаете куда лучше, чем Лучезар!
Криминал проник во все поры общества, сросся и с госструктурами и с правоохранительными органами, и вы, госпожа прокурорша, защищаете интересы криминала. Во всех случаях, кроме банальных бытовых преступлений, вы оказываетесь на стороне произвола! «Ты, мама, состоишь в клане, который мне враждебен и отвратителен!».

– Лучик, мальчик, где ты нахватался таких мыслей?! – взвыла Нонна Викторовна.
– Всюду, – заявил Лучезар. – В том числе, дома, когда у нас собирались твои тусовки.
Нонна Викторовна была женщиной крепкой, но обличения сына так ударили по ней, что Лучезару пришлось вызывать маме «скорую». Это отучило его наезжать на мать за несовершенство мироустройства. Он перестал спорить с матерью и не возражал ей, когда она принималась рисовать ему его перспективы – он молча делал по-своему. Луч добровольно призвался в армию, когда Нонна Викторовна уже договорилась с ректором Универа о зачислении сынка на философский факультет вуза. Фактически без экзаменов. Оценки за них были и оговорены и оплачены. Лучезар не только призвался в армию, но и попросил отправить его в отдаленный гарнизон, « в глушь, в Саратов», в медвежий угол. Типа, он устал от цивилизации!


Незадолго до дембеля мой батя лишился своего Лоренцо Великолепного – Всеволожского. Евгений Валерьевич подал рапорт о переводе в Севастополь, родной город жены, по причине резкого ухудшения ее состояния. Роза Тимофеевна перенесла пневмонию с осложнением, врачи продиагностировали бронхиальную астму и посоветовали немедленно сменить климат. Благо, было куда перебираться. Дома и стены помогают, и родители помогли бы дочери одолеть недуг, но Роза Тимофеевна наотрез отказалась покидать мужа. В своем рапорте Евгений Валерьевич указал, что готов служить в любой части, на любой должности, на любом окладе, а если его просьбу не удовлетворят, он подаст рапорт об увольнении. Ему надо спасать жену. Просьбу удовлетворили. Всеволожских давно знали и уважали в гарнизоне, а перед Розой Тимофеевной сослуживцы Евгения Валерьевича преклонялись – настоящая женщина, подвижница, а не клуша! Всем жаль было терять и подвижницу, и грамотного офицера еще и потому, что на смену Всеволожскому пришел сухарь, крючкотвор и ябедник, ненавидевший все виды искусства, кроме кино. Он считал, что искусство растлевает людей, исподволь подтачивая гражданскую позицию. Он бы и кино запретил, если бы Ленин не назвал его наиглавнейшим из искусств. Преобразования в части Сухарь начал с полковой самодеятельности. Солдат должен совершать марш-броски и сидеть на политзанятиях, а не бренчать на гитаре и орать песни. И без солдата есть, кому бренчать и орать!

Прощаясь со своим протеже, Евгений Валерьевич посоветовал Колядину: «Потерпи, тебе недолго осталось, а нарвешься, загремишь под фанфары».

Андрей Колядин пообещал не нарваться, и, со своей стороны, попросил командира позвонить его родителям, узнать, все ли у них в порядке. Мать в последнем письме сообщила, что отец слег, а потом на письма сына отвечать перестала.
Всеволожские не только позвонили Колядиным, но и приехали к ним. По такому случаю дед переместился из постели за стол – он привык уважать звания и чины.
Майор Всеволожский много потерял в глазах деда, когда стал хвалить Андрея.

– Это он для вас достойный гражданин и хороший солдат, для меня он – предатель, – объявил дед и убрался в свою комнату. Роза Тимофеевна попыталась утешить бабушку: «Все образуется. Он переменит свое мнение об Андрее, когда они встретятся».
Андрей после дембеля домой пойти не решился, пришел к Всеволожским. Спросил Евгения Валерьевича не найдется ли в его части для него какой-нибудь должности, хоть дворника, хоть кухонного рабочего. Он согласен на любую работу за стол и кров.
– Мы себе сами и дворники и кашевары, Андрюша, – ответил Евгений Валерьевич. – Ты давай дурня не валяй, привыкай к гражданской жизни, а работа отыщется, и не абы какая, нужная.
– Талант в землю зарывать – преступление, – подключилась Роза Тимофеевна, – И не только против себя – против общества!
– Да уж! – усмехнулся горестно батя. – Много я принес пользы обществу!
– А об этом не тебе судить, не теперь! – объявила Всеволожская наступательно. – Я тебе одно скажу совершенно точно: талант всякого человека – всеобщее достояние, и никто не вправе лишать людей их достояния!
– Боюсь, кроме вас, никто так не думает, – пробормотал Андрей и скорбно, и благодарно, а Всеволожский поддержал жену: «Ты за всех не расписывайся. За будущее не расписывайся. Тебе сейчас надо, как в сказке о Мальчише-Кибальчише: день простоять да ночь продержаться».
– Мне, наверное, уехать надо куда-то, где меня никто не знает.
– Это где ж тебя не знают, Андрюша? – рассмеялся Евгений Валерьевич, – Где не знают, там узнают, наведут справки, и такой фольклор сочинят, что обхохочешься.
– Вот он и станет моим вкладом в культуру! – съязвил Андрюша.
– А ты на прошлом не зацикливайся, ты вперед иди, реализуй призвание.
– Как?!
– У тебя же есть специальное образование? – утвердительно спросила Роза Тимофеевна.
– Считайте, что нет. Музыкальная школа.
– Уже что-то! – возвестил Евгений Валерьевич. – Вот с нее и начни. С преподования музыки.
– Да кто ж мне это позволит?! Люди из органов…
– Есть и у нас люди в органах, – перебил Всеволожский и подмигнул жене. – Ты себя отлично зарекомендовал за время прохождения службы, так какие к тебе претензии?
– Ну, не знаю даже... – пробормотал Андрей Колядин в растерянности.
– И не надо тебе знать лишнее, ты нам лучше спой. Давненько мы с Розой твои песни не слышали!
– Уж и соскучились по ним! – подхватила Роза Тимофеевна весело, вышла и вернулась с аккордеоном, в сопровождении своих родителей. – Это мои папа и мама, а вот папин аккордеон. Он на нем играл, пака пальцы слушались. Папа! Мама! Заказывайте музыку!
Андрей Колядин играл, пел, и его попускало. Когда совсем стемнело, он собрался уходить.
– И куда ты? – спросил Всеволожский. – Тебе есть, где ночевать?
– Не проблема! На вокзале перекантуюсь, а утро вечера мудренее.
– Мудренее, – подтвердил Евгений Валерьевич. – Так что, перекантуешься у нас, места хватит, а утром вместе съездим к тебе, разведаем обстановку.
Утром они поехали к Колядиным втроем, Всеволожские и мой батя. На сей раз дед не вышел из своей комнаты. Через дверь крикнул жене: «Командир пусть войдет. Командир и его жена. А сынка своего сама принимай, ко мне пусть не суется!»
На попытки Всеволожских смягчить его, старик заявил: «Партбилета меня лишили, но я как был, так и остался коммунистом, а коммунисты своих решений не меняют».


Лучезар сказал мне – уже задолго после бати: «Бог Благой к своим служителям приставляет на земле ангела-человека. Твоему бате он послал дядю Женю. Он и нам с тобой кого-то послал. Или – пошлет!
– Или нас пошлет! – ухмыльнулся я саркастически.
– А уж это, как постараемся! Если плохо постараемся, не миновать нам обиды Божией!


По дороге домой я купил пакет пельменей. Я давно их не брал, жарил яичницу. Кормил Есению то яичницей, то творогом, то бульоном, который приносила Авдотья, а сам обходился бутербродами или магазинными пирожками. Есения почти ничего не ела, да и мне не хотелось. Мне хотелось напиться, но этого я себе не позволял. Сеня могла в любой миг очнуться, или…
– Не парься! – потребовал Лучезар. – Дотя притабанит жратву. Она от Борьки сюда заедет, за мной, чтобы нам вместе возвращаться. Борька нас уже засексотил бабушке, так что бабушка на военной тропе! При мне она на Авдотью не набросится, я научился забывать, что надо уважать старость и чтить родителей. Когда моя родительница теряет берега, я перестаю быть почтительным сыном, обещаю, что мы с Дотей переедем в дом ее мамы, а к моей маме подселим Ратибора. Им будет очень хорошо вместе! Мать знает, как ей будет хорошо с Борькой и его тусовками, сразу стихает.
Молодые отрываются на родителях, а старики – на детях. Нонне Викторовне пришлось выйти на пенсию, и она себя почувствовала за бортом жизни. Нонна Викторовна привыкла быть вершительницей судеб, человеком, перед которым заискивают, расположения которого добиваются всеми правдами и неправдами, и вдруг – полный облом! Новое поколение вершителей в гробу видело реликт, пережиток прошлого, а коллеги-ровесники, такие же пережитки, могли только ностальгировать по прежней эпохе. Госпоже Гайдук стало не над кем самоутверждаться, под рукой остались только домашние, а они не позволяли выносить себе мозг. Лучезар и Авдотья игнорировали Нонну Викторовну настолько, что даже не отвечали на оскорбления. Нонна Викторовна усиливала натиск: «Вы меня со свету сживаете! Спите и видите, когда я, наконец, закрою глаза! Так я их скоро закрою! Вы доведете!»

– Да что вы такое говорите, Нонна Викторовна? – улыбалась невинно Дотя, – В детстве я читала, что демоны бессмертны, а взрослой убедилась, что это правда».
– Ты как меня назвала, мерзавка?!
– Я?! Вам послышалась! Я бы не осмелилась называть вас иначе, как Нонной Викторовной. Вы мне сами запретили называть вас мамой!
– Правильно запретила! Много чести голодранке набиваться мне в дочки! У-у, подлюга! Ты у меня сына отняла, он теперь такой же люмпен, как ты, а ведь мог далеко пойти! У меня один Борюшка оставался, но вы с твоим мужем, с моим никчемным сынком, выгнали его из дому!
Ратибора никто не гнал, он ушел сам, как только из квартиры моей тещи исчезла Коша. При ней Ратибор не рисковал оккупировать территорию, он сделал это, когда Коша нанялась на войну. Ратибору объясняли, что хата, на которой он резвится с приятелями, принадлежит не ему, она завещана в равных долях его матери, тетке и моей дочери Прасковье, а он не вправе даже появляться в ней без позволения владельцев! Хитрый Борька обещал вести себя хорошо, но время спустя оргии в квартире возобновлялись.
– Да мы ничего! – отбивался от родителей Борька. – Мы музыку слушали! Па! Если ты отстал от жизни, то я чем виноват?! На тебя в свое время не наезжали за твою музыку?! Еще как наезжали, потому что ты был другим поколением! А сейчас мы – другое поколение!
 Есении, когда она явилась разогнать гопников, Борька пожаловался, что никто его не любит. Родители не любят, не понимают, даже грозятся сдать в армию! Хорошо, бабушка въехала, что Ратиборчик в армии сразу же пропадет, отмазала мальчика! А вот родители не врубаются, что у него хрупкая нервная система, он с такой системой не создан для обязаловки. Он бы мог стать продюсером, но как им стать при отце, который и сам в люди не выбился, и сына не обеспечил стартом?! Отец вообще оборзел, заявил, что перед Ратибором легли три дороги: в армию, на зону или на тот свет с передозом, пусть сынок выбирает, что ему больше нравится. Так из чего выбирать?! Боря не наркоман, иногда балуется травкой, и что? Все балуются, а потом становятся кумирами публики! И бухает Боря не каждый день, а только когда есть деньги. Ну, дает ему их бабушка, щедрой рукой дает, так ведь цены какие! Не разгуляешься! Даже приходится перед родаками унижаться, клянчить на хлебушек. А они хрен поделятся! Мать тарелку супа нальет: «Приятного аппетита! Еды с собой дам, а о деньгах даже не заикайся!»

Лучезар и Авдотья отчаялись перевоспитать Ратибора.

– Перерастет, – попытался я обнадежить Лучезара, – Перебесится, станет нормальным парнем.
– Этот не станет, – мрачно процедил Лучезар. – Этот любит только себя. Кем-то он пользуется, кого-то щемит, а остальные – антураж.
– По башке схлопочет, изменится.
– Схлопочет, – подтвердил Луч. – Но не изменится. Ген попался какой-то порченый.
– В кого бы?
– В предков неведомых. Мать, хоть и гнобила людей, и использовала их, все-таки любила. Меня. Борьку любит. А вот Борька – никого.
– Может, еще не встретил объект любви.
– Это будет чудо из чудес, если Ратибор проникнется кем-то, аки собой!
– Мой нас тоже не слишком радует. – постарался я утешить Луча. Типа, не у него одного тоска по Родине!
– Даже не сравнивай, Мстислав, – не повелся Луч. – Архип – классный парень. Просто он сейчас в поиске. Себя ищет, поэтому от вас отошел, чтобы не мешали.
– А мы мешали?
– Вам кажется, что нет, а ему кажется, что да. Он-то вас наблюдает. Сопоставляет вашу жизнь с той, что выдумал для себя. И мы так делали, вспомни!
– Я из семьи не уходил, когда слег мой батя.
– Сравнил! Ты к тому времени был битый, научился держать удар, а твой Архип не умеет, вот и сбежал. Ничего он не избежит, получит свое по полной, тогда и вернется.

Архип ушел жить к подруге, когда свалилась Есения. Не мог видеть мать в таком состоянии. Не мог выносить свою беспомощность. От нее и попытался сбежать, от беды, что изнутри его разъедала. Я и понимал Архипа, и порицал. За малодушие. Я порицал сына молча. Не хотел, чтобы он впал в истерику и обрушил ее на нас. Сеня ведь все слышала, понимала, только сделать ничего не могла. Все, что могла, она уже сделала.


Дядя Женя, Евгений Валерьевич Всеволожский, и мой батя дружили. Дядя Женя был гораздо старше бати, но это не мешало им общаться на-равных – они общались на глубинном, личностном уровне, а когда батя женился, Всеволожские и Колядины дружить стали семьями. Они встречались не только по праздникам, но и по выходным, вместе ходили в театр, на концерты и выставки – тетя Роза всегда была в курсе интересного – выезжали на море и за город на пикнички. Нас с Димкой родители всегда брали с собой. По крайней мере, с тех пор, как мы стали прочно стоять на ножках. Мы с Димкой родились в один год, он в начале восемьдесят первого, а я в середине, и друзьями стали еще в младенческом возрасте. Я всегда радовался Димке. Когда он у нас появлялся, я обретал свободу, и вместо разучивания музыкальных произведений играл с Димкой в войнушки, в прятки, в домино. В обществе Димки я дорывался до того, что мне запрещалось – раскататься на «тарзанке», сбежать на причал и даже прогуляться на рейсовом катере до Северной и обратно. Знал, что Димка меня не выдаст. Родители, и мои и Димкины, с получки выдавали нам денежку на карманные расходы. Им хотелось, чтоб мы и знали цену деньгам, и не комплексовали, когда сверстники бегали за «моржо», и чувствовали себя независимыми, если хотели купить себе что-то, не предусмотренное семейным бюджетом. Димка копил на фотик, у меня копить не получалось. За время наших с Димкой отлучек со двора я спускал все, что отложил на футбольный мяч. Все равно мне им играть негде, не с кем и некогда! Я покупал мороженое, несколько порций, разного, пирожные и сладкую воду. Гулять, так гулять! Мы наедались вкуснятиной, а потом путешествовали на Северную. Димка, если был при копейках, сбрасывался, но копеек при себе у него всегда имелось чуть-чуть: он целеустремленно мечтал о фотике! Димка вообще был целеустремленный. Я был шебутной и глотки свободы выдувал залпом, впрок. Как-то раз на Северной меня спалили соседи – донесли моим, что я ем мороженое в ожидании рейсового катера. Я в тот день соврал маме про классный час и слинял «на волю, в пампасы». – Как ты мог обмануть меня?! – напустилась на меня мама. – Да, я бы тебя не отпустила так далеко одного! С тобой что угодно могло случиться!».

– Почему с другими не случается?! – бросился я на защиту своей самостоятельности. – Почему другим все можно, а мне – ничего?!
– Всем можно все, кроме преступлений, – объявил батя. – Вранье, Мстислав, это и первый шаг к пороку, и проявления трусости.
– А что мне делать, если вы мне ничего не разрешаете?!
– Так и скажи: «Я после школы пойду кататься на катере. Мне так надо!». А нам надо знать, где ты, и когда вернешься.
Родители знали о моей любви к приключениям, поэтому держали меня в узде. Они за меня боялись. Они много чего боялись. И друг за друга, и воли случая, и перемен. В перемены к лучшему, как я понял уже взрослым, не верила даже мама, хотя постоянно их декларировала, зато перемены к худшему были вполне реальны. Они, как бандит с ножом, подкарауливали из-за угла, чтоб напасть врасплох. Но даже если нападал бандит не врасплох, безоружным маме и папе с ним было не справиться. Папе было не справиться, и осознание собственного бессилия его угнетало. Он страдал от недовольства собой, а поэтому сторонился людных сборищ и контактов с малознакомыми людьми. На концертах своих учеников сидел в дальнем конце аудитории, в задних рядах, а когда его требовали на сцену, пробирался к ней бочком и произносил единственное слово: «Спасибо». Он снискал себе репутацию человека на редкость скромного, и только мама знала, что он боится. Даже Всеволожские не знали, ему стыдно было обнаружить перед другом страх собственной тени. С друзьями держался он молодцом, но тень все сильней захлестывала его, она делалась все гуще, и это хорошо было заметно на фотографиях. Метаморфоза облика! Бунтарь с дерзкими глазами превратился в печального мужчину с глубокими складками от крыльев носа до губ. Когда он улыбался, складки делались еще явственней. Я, конечно, был не в курсе метаморфоз, я своего батю не видел юным! Видел его таким, каким привык видеть – ответственным, терпеливым, добрым. Как один из его учеников, я знал точно, что учащиеся батю любили. От безнадежных он не требовал невозможного, а с даровитыми занимался индивидуально. Он и со мной занимался индивидуально, за что я его не благодарил! Я завидовал Димке – его ни к чему не принуждали. Димка сам выбирал, чем он хочет заниматься, а хотел он заниматься наукой. Исследованиями и изысканиями. Его дед был ученым-биологом, бабушка – переводчицей с французского, они вместе ходили в рейсы по мировому океану. Димка уродился в дедушку, его с детства интересовали приливы и отливы, течения, флора и фауна морей. Он аж подпрыгивал, когда рассказывал о Гольфстриме – что раньше он протекал не с Севера на Юг, а с Запада на Восток, вдоль побережья Северного Ледовитого океана, и тогда климат в верхних широтах был совсем другой, мягкий! Что это дает нам сегодня? Знания! И куда мы эти знания засунем? Как это, куда?! В мозг! Знания лишними не бывают, и не все в жизни сводится к практической пользе! Не пользе даже, а выгоде! Завтра пользой может стать что-то другое, и тогда человечеству потребуются знания!
Блажен, кто верует, тепло ему и вдалеке от Гольфстрима! Перемены к худшему оказались настолько непредсказуемы, что к ним подготовиться никто не успел. Это я не о тех, кто сотворил перемены – о массе населения. Наш гражданский флот постигла та же участь, что флот военный – он стал не нужен руководителям стран, и дедушка Димы больше не бороздил океан. Перемены начались, когда мы еще были мелкими, и Димка продолжал верить в свою мечту. Он и сегодня верит, что пойдет в рейс на научно-исследовательском судне, и не посрамит имя деда, и почтит его память важным открытием. Нам бы с Лучо хоть немножечко такой веры!


С Лучезаром Гайдуком познакомились мы на Фиоленте. Именно там я устроил себе проводы в армию. На природе, чтоб проститься и с природой, и с друзьями и, не исключалось, с самим собой! Я страх как не хотел в «школу мужества», потому что был наслышан об этой школе с преимущественным преподованием такого предмета как дедовщина. У меня с моим гордым драчливым нравом налицо были все шансы не закончить « школу мужества» или выйти из нее инвалидом – я не дал бы над собой издеваться! Тем не менее, отмазаться от армии я даже не попытался – я ведь был гордым и независимым – я сказал себе «будь что будет», а батя сказал мне: «Ты не лучше и не хуже других, а искать лазейки – все равно, что загонять себя в западню». Этой мыслью я тогда не проникся – сынки буратин ни в какие западни не попадали, они попадали, кто в оксфорды, кто в кембриджи, а кто на рыбные места при папашах. Я уже потом понял, что мой батя зрел в корень, во глубину судьбы. Гордость и независимость предполагают смелость, тогда как поиск лазеек ее подменяет хитростью, необходимостью юлить, пресмыкаться, предавать самое себя.
На Фиоленте собрались мы большой компанией. Вокруг меня тогда крутилось много народа – я всем был нужен, потому что классно пел под гитару. Были и Димка с Евой, и Алена. Димка не попал под призыв – он поступил в Универ, на биологический факультет, ему армия грозила лет через пять, а то и больше. Он замыслил закончить еще и аспирантуру, так что в рядах оказался бы офицером. Я никуда не поступал – у меня закрутился роман с Аленой, я его принял за любовь всей своей жизни и, по сути, большой положил на будущее! К чести своей, понимал, что Алена меня из армии ждать не будет. Алене хотелось замуж, и чтоб муж ее обеспечивал, ходил с ней по магазинам, а не где-то далеко в солдатском строю. Я понимал это, но сохранял верность принципу «Будь, что будет». Димке этот принцип был чужд, он считал себя кузнецом своего счастья. Ева в понятие счастья не входила, но Всеволожский позволял ей себя обхаживать: все одно с прямой к цели никакая ева бы его не столкнула! Ева ластилась к Димке – он ей казался выгодным женихом – и он снисходительно ее обнимал. Алена ластилась ко мне пылко, она честно врала, что писать будет каждый день, ни на кого и не взглянет, а когда я вернусь, все у нас будет всем на зависть! Я о возвращении даже и не мечтал – я активно пропивал свою свободу. Когда стемнело, мы разожгли костер в укрытии между скалками, нанизали на веточки колбасу и стали жарить шашлыки. Тогда-то и возник Лучезар. Он возник из темноты с гитарой за спиной, с рюкзачком в руке, с улыбкой во все лицо и со словами: «Люди добрые! Пустите странника к своему костерку!».

Все мы были уже в подпитии, но Димка проявил бдительность. – Ты откуда взялся, странник? – спросил он подозрительно. – Ты кто такой?».

– Человек, – продолжая улыбаться, ответил Луч. – Шел, шел и заплутал!
– А здесь можно заплутать? – не поверил Димка.
– Везде можно, если не знаешь, куда идти. Я шел к людям, но потерялся.
– Ты еще и потерялся?! – влезла с бурным смехом Алена. – Ты что, не местный?
– Местный, но один походничать не люблю, прибился к компании, а они меня бросили.
– И чем ты их так достал? – справился Дима едко.
– Ничем. Они в город вернулись, а я остался. Я с ними только в автобусе познакомился, увидел, что они с рюкзаками, и на их остановке вышел.
– И что?! – вопросил Всеволожский жестко. – Ты теперь к нам решил прибиться?
– Присоединиться, – поправил выходец из ночи. – Я вас услышал, как вы тут смеетесь, поете, понял, что свои, и пошел к вам. Вы не думайте, я вас не буду объедать, обпивать, у меня все есть! – потряс он рюкзачком. – Я не шаровик, ребята, но мне скучно одному на природе. Так что, пустите к огоньку?
– Ладно! – за всех решила Алена. – Раз ты один... А ты точно не бандит?
– Точней не бывает! – с чувством возвестил Лучо, и улыбка его сделалась еще шире. – Я Лучезар!
– Это кликуха такая?– уточнил кто-то.
– Имя. Сокращенно – Луч, Лучо.
– Луч света в темном царстве? – съязвила Ева и плотнее прижалась к Диме.
– Да, в царстве нашем темно, – сделал странник широкой всеобъемлющий жест, – а поэтому лучи лишними не бывают! Я принес вам вино и песни. И кильку в томатном соусе. Разбирайте!

Он протянул мне рюкзак, а я протянул ему веточку колбасного шашлыка: «Садись к огню, Лучо, и будь, как дома. Мы – да, свои!»
– Я это сходу прочувствовал, с расстояния. Это ты пел? – посмотрел он на меня уважительно. – Здоровски поешь! Тебя как звать, брат?
– Мстислав.
– Точняком брат! – вскричал Луч восторженно. – Я пришел, куда надо! Ты Мстислав, а я Лучезар.
– А я Алена! – сообщила Алена с обидой в голосе, ее именем странник не поинтересовался. – А вот он – Дима, а они…
Алена назвала присутствующих, но я теперь и не вспомню, как кого звали, откуда они взялись, и куда потом исчезли. Попутчики!
– Я безопасный! – прямо глядя на Диму, объявил Лучезар. – От Лучезаров добрым людям зла не бывает.
– А недобрым? – прыснула поддатая Ева.
– Их нет здесь, а мы не будем поминать черта! – Луч рассмеялся и поглядел на меня по-братски. – За встречу в пути?!
Мы с ним чокнулись бутылками, но Алена отняла у меня бутылку: «А за прекрасную половину человечества кто пить будет? Мы сами?»
– Ни в коем случае! – заверил Лучезар и подал мне другую бутылку. – Подняли чары, братья! За украшения нашего костра!
– И пейзажа! – назидательно добавила Ева.
– Всей матушки-Земли! – подхватил Луч.– Эту песню старинную я посвящаю прекрасным! «Прошел чуть не полмира я, с такой, как ты, не встретился, и думать не додумался, что встречу я тебя..».
Он устроился поудобнее и стал петь. Я с первых аккордов оценил, что гитарой он владеет отлично. Он и поет хорошо, по-своему, то обрывая звук на взлете, то переходя на речитатив, а то резко ломая ритм, интонацию, с крика переходя на шепот. Так, наверное, делал свои песни мой батя в возрасте Лучезара, но это я предположил спустя годы, а той ночью у костра выяснил, что Луч только что вернулся из армии. Не совсем только что – он успел отпустить патлы по плечи, бороду и усы, но не успел оклематься. Вот и бродит по родимому краю в поисках своего племени! В моем лице он его обрел. Мы с ним – прямые потомки русов, недаром нас назвали древнеславянскими именами! Наши предки ходили в одни походы и бились в одних сражениях! Нам память об этом передалась генетически, а именами запечатлелась!

Я спорить не стал, не упомянул, что Мстиславом нарек меня мой отец, а Луч тоже не сам себе давал имя. Мне было по фиг, с кем и где бились предки, я был пьян и готовился к неравным битвам с «дедами». Крепко ли от них доставалось Лучезару, как он справлялся?

– Я еще мелким дал себе слово не пасовать. Никогда, – гордо заявил Лучо. – Я сказал себе, что я – победитель! Карма имени такая, ты вдумайся! Лучезар Гайдук! Мои предки били нечисть и мне заповедовали!
– Гайдуки это же разбойники были? – замотал я башкой в попытке вспомнить историю.
– Они были мстителями народными! – опроверг Луч решительно. – Робин-гудами Восточной Европы, гордостью нации!
Мне и его пафос, и его гордость за робин-гудов были сейчас по барабану – меня интересовала конкретика.
– Ты, брат, петь силен! Вот и пой! – не снизошел Луч до конкретики. – Пой, а не вой, и люди к тебе потянутся! Соберется твой полк! Увидишь! Был бы запевала, а полк построится!
– Был бы командир, – поправил я мрачно.
– Командиры далеко, а запевала всегда рядом, – убежденно возвестил Лучо. – Командиры уходят к семьям, а запевале уходить некуда.
Лучезар, бесспорно, обладал и абстрактным, и образным мышлением, но я не был готов это оценить. Я решил, что он не хочет вспоминать службу и не хочет портить мне отходную. Может, и правильно. Поэтому спросил только, была ли у него девушка.
– Девушка? – он запнулся на мгновение, но закончил в своем стиле, беспечно. – Была да всплыла, и правильно сделала. Письмецо мне написала, как они это любят – мол, прости, я другого встретила, замуж выхожу. Письмецо я порвал, а себе сказал: «Отлично! Очень во время она мне открыла сердце свое девичье! Если бы дождалась, я б на ней женился, на Пенелопе, дети бы пошли, а я б тогда только понял, что не мой она человек! Вот тогда бы плохо вышло, а так – баба с возу!
– Так ты что, совсем не переживал? – не поверил я.
– Чуток. – признался Луч неохотно – Пока не порвал письмо. Ни стреляться не стал, ни вешаться, ни в белый свет палить, как в копеечку. Я – Лучезар Гайдук, это обязывает!
– Может, ты просто не любил ту подругу?
– Может, и так. А даже если не так! Жизнь я любил гораздо больше, вот и хожу теперь по родине, пью с тобой вкусное винцо...Ты, брат, только не психуй раньше времени, но твоя Аленушка тебя ждать не будет. Я сходу это просек. Ты, конечно, можешь мне не верить…
– Верю, брат. Того хуже – знаю.
– То и ладно! Тут уже все задрыхли, может, и ты соснешь?
– Не хочу.
– Вот и мне не спится чегой-то! Вроде, находился, накупался, выпил изрядно, а сна ни в одном глазу. Это от свободы! Давай за нее! За волю в двух значениях слова!
– За Жизнь, значит!
– За Жизнь!
Ни о Боге, ни о благе мы с Лучом не говорили тогда. Эти мысли посетили его позднее и, возможно, не без моего участия. Потому что утром я навернулся.


Свою тоску, то ноющую, то острую, я активно глушил вином. Не хотел, чтобы кто-то ее почувствовал – это было б для меня унизительно – и я резвился во всю прыть, показательно! Когда компания проснулась и поползла к морю – « море – лучший вытрезвитель!» провозгласил кто-то с чувством – я забрался на скалу, на вершину. Стал там прыгать, плясать, орать, вскинул руки к своду – поприветствовать солнце! – и не удержал равновесия. Полетел на камни с высоты метров в десять, но – повезло! – застрял на выступе между небом и землей. Повезло, что не на башку рухнул, не на спину – подставил руки, и сломал только руку. Повезло, что левую. Верно замечено, что везет дуракам и пьяницам! Будь я трезвым, убился бы, а пьяный падает, как кошка, расслабленным. Повезло мне, правда, не до конца – руку я сломал капитально, а от полученных ушибов не сразу смог заорать. Может, потому не заорал, что потерял сознание, а когда пришел в себя, увидал над собой – очень высоко! – группу лиц. Наши сбежались, сгрудились на вершине, но, протрезвев от ужаса, не решались ко мне спуститься по отвесной скале. Да и выступ, на котором я лежал, был опасно узким. Сам я, правда, не рассуждал тогда за других – я выл и рычал от боли. Мне казалось, что меня слыхать даже в Турции. А потом рядом оказался вдруг Луч. Он, единственный, не поддался панике и не растерялся. Спустился по веревке и обвязал веревкой меня. – Тихо, Мстислав! – приказал. – Не дергайся. Дернешься, оба загремим. Ну, с Богом, братья! Тащите!
Меня тащили рывками, ударяя о скалу, а Лучо полз рядом, придерживаясь одной рукой за веревку, а другой выискивая трещины в скале, но при этом приободрял меня: «Выберемся, брат! Где наша ни пропадала!». Мы выбрались. Точней, меня подняли, когда я почти распрощался с жизнью. Мне казалось, что веревка оборвется или перетрется, или кто-то из ребят устанет тянуть, и я рухну в смерть, даже не успев воззвать к маме! Кажется, я взывал к ней, пока меня тащили! Лучезару подали руку, помогли вскарабкаться наверх, и Луч распростерся, изнемогший, возле меня. Димка сказал, что «скорую» уже вызвали, но она не доберется до нашей стоянки, парням придется тащить меня с побережья по тропам. – Выдержишь, Славка? – спросил Дима с тревогой, и Луч ответил за меня: «Куда он денется!». Счастье, что мы выбрались за город большой компанией! Повезло, что у кого-то оказалась веревка. У Димки! Он был не только целеустремленный, но и запасливый! «Скорая» прибыла к обрыву раньше, чем доставили груз триста, меня! Лучезара, ободравшегося о камни, тоже погрузили в машину. Он отказывался, но и врач, и Всеволожский с Евой настояли на обработке ран. Алена рыдала, что поедет со мной. Она должна быть рядом со своим парнем, выяснить, что с ним, будет ли жить! Да ей и самой очень плохо! У нее сердце вот-вот выскочит из груди! Есть ли у нее деньги на врачебную помощь? Медицина в стране платная! Деньги нашлись у Лучезара и Димки, меня обезболили и зафиксировали руку. Точнее, ее обломок, мешанину из костей и порванных сухожилий. Дальнейшее я помню урывками. Меня куда-то тащат на носилках, Алена плачет, а Лучезар мне улыбается: «Все путем!». В последний миг появились откуда-то мои мама и батя, но тут же исчезли, потому что стало темно.


– Бог не мог допустить, чтобы ты разбился, – объявил Лучезар. Луч исправно меня навещал в больнице. – Ты Ему нужен, учти это!
– И давно ли Бог вещает твоими устами, Лучо? – справился я с иронией. В моей семье Бога не поминали.
– Он мне на ухо нашептал! – рассмеялся Луч. – Мы, брат, нашли друг друга не для того, чтоб расстаться, да еще при таких дурацких обстоятельствах!
– Так уж и дурацких! – оскорбился я.
– Они были бы трагическими, если б ты долетел до низа! А так – приключение! И живой остался, и в армию не возьмут. Ты ж в нее не хотел!
– Еще меньше я хотел падать со скалы!
– Не хотел бы, не гарцевал бы по ней!
– А я соображал, что делаю?!
– Подсознание соображало. Оно все соображает.
– Меня не только в армию, меня в музыкальное училище теперь не возьмут! Батя мне этого ни в жисть не простит.
– Уже простил. Я с ним виделся, когда ты под наркозом расслаблялся. Родители есть родители.
Родители появились у меня первыми, еще до Луча. Они сговорились скрыть озабоченность, растягивали губы в улыбках, но глаза их выдавали. В их глазах стояла тревога.
– Признавайся, Гета, ты его в рубашке родила? – обратился батя к маме с нарочитой веселостью.
– Я его родила для долгой жизни, – в тон ему ответила мама. – Кажется, это мне удалось.
– Вполне, – подтвердил я, отводя взгляд. – Легко отделался!
– Легче не бывает! – подхватил батя. – Доктор объяснил, почему. Пьян ты был вусмерть.
– Значит, есть и от синьки польза, – буркнул я в сторону. Трудно мне было смотреть в глаза маме и бате. – Пьяными вусмерть даже смерть брезгует!
– Ты намерен продолжать в том же духе? – напряженно спросила мама и перестала улыбаться.
– Нет, – заверил я. – Я намерен восстановиться.
– Достойное намерение, – похвалил батя, и они с мамой переглянулись. Скорбно.
Руку мне собирали по частям в три захода – в три операции, но нормально гнуться она так и не стала. И хирурги, и сам я впоследствии, сделали все возможное, чтобы я мог пользоваться рукой, и я пользовался, даже играл на гитаре, переставив струны так, чтобы дотягиваться до них. В незнакомых компаниях никто и не догадывался, что рука у меня увечная. Но в тот день мне до гитары было, как до Аляски через Занзибар, мне было больно и стыдно перед родителями: я, по сути, похерил батину мечту о моем успешном концертном будущем, и батя не утерпел, спросил: «Ты нарочно это сделал, Мстислав, чтобы не идти в армию?!

– Андрей! – вскричала мама изумленно и негодующе. – Да как тебе на ум такое пришло?! Есть, наверное, разница, отслужить год или на всю жизнь остаться инвалидом?! Хорошо, не в инвалидной коляске, не с травмой позвоночника!
– Да, Гета, конечно, – повинился батя. – Просто молодые не всегда слышат разум, им важнее их желания или нежелания, им…
– Я собрался идти в армию, батя! – перебил я сурово. – Я, если помнишь, устроил себе отходную.
– Она тебе удалась! – усмехнулся батя безрадостно. – Ты исполнил свое нежелание!
Он глянул на меня осуждающе, и я вспомнил, что защита есть поражение борьбы. Не только революционной. А поэтому заявил наступательно: «Да, я не хотел воевать за НАТО против своих!»
– Ты где-то здесь видишь НАТО? – посмотрел на меня батя с сомнением.
– Увижу! – заверил я.– Украина рвется в Евросоюз, а НАТО уже присмотрело наши бухты под свои корабли!
– Вот когда они придут, тогда и будем воевать с ними!
– Когда они придут, поздно будет! Нет у нас ни флота, ни армии! Все, что есть, это пушечное мясо!
– То есть, ты со скалы упал по идейным соображениям?
– Чисто случайно! Зато после, когда все завертится, я не в русских буду стрелять, а в америкосов! Нам к партизанской войне надо готовиться, батя!
– Замечательно! – вздохнула мама трагически. – Он уже и в партизаны собрался!
– Я собрался быть полезным!
 – Ты уже придумал, чем займешься?
– Мне сейчас немножко не до того.
– А потом поздно будет, – процитировал меня батя. – Потом придет НАТО.
– Еще не завтра! – пообещал я и родителям, и себе. – Я успею оклематься.
– Да! – словно бы спохватилась мама. – Мы же тебе фрукты принесли, творог...
– Витамины и кальций! – подхватил батя. – Все самое нужное, чтоб быстрей оклематься и встретить НАТО во всеоружии!
Они ушли, и появился Луч с тем же нелепым подозрением, что я искалечил себя нарочно! У кого еще возникли такие же подозрения?!
В тот день батя навестил меня вторично, еще при Луче. Появился батя с книжкой, которую читал мне, когда я был мелким, «Вылетаем на рассвете» Вениамина Росина. Я и сам потом читал эту книгу и даже плакал по собакам – истребителям танков. Их мне было жаль сильней, чем людей! Они-то не понимали, ради чего бросаются под танки!
– Эта книга была издана в Киеве, – объявил батя. – А написано в ней о подвигах украинцев на Великой Отечественной.
– Помню, – заверил я. – Но она была издана в СССР! В совершенно другой стране!
– Полагаешь, что и люди стали совершенно другие? – свел брови батя и обратился к Лучезару: «Ты тоже не видишь разницы между народом и правителями, страной и временщиками?».
– Почему – не вижу? – возмутился Лучезар. – Я отлично вижу, что мое правительство – не мое! – работает против моего народа, а когда оно захочет еще и воевать с ним... Я могу говорить только за себя, но я если б меня послали палить по мамкам, я бы вставил цветок в дуло своего орудия, чтобы люди видели, что я им не враг, а потом развернул бы орудие на тварей, которых перемкнуло истреблять наших мамок, и палил бы по ним! Всякий нормальный человек, всякий сын делал бы так же!
– Ты нарушил бы приказ? – уточнил батя, как мне показалось, с удовлетворением. – Нарушил присягу?
– Так ее не тварям дают – народу! – засверкал Луч глазами. – А приказ идти против народа я бы выполнять отказался, однозначно! Причем, с чистой совестью!
– Это если бы тебе мозги не запудрили, – погрустнел батя так, словно предвидел будущее.
– Мне б не запудрили, – заверил Лучо, – Я Лучезар Гайдук. Я бы к тем, кому запудрили, пришел с белым флагом и повел их за собой, к своим! Под наше знамя полковое!
– Идея хорошая, – одобрил батя и стал еще печальней. – Плохо, что не дошел бы ты до чужих окопов, Лучезар Гайдук. Тебе выстрелили бы в спину.
Спустя годы Лучо сказал мне с восхищением: «Твой батя оракул. Он еще в девяносто девятом знал, что будет, чем сердце не успокоится».


Батя часто впадал в задумчивость, скорей даже – в оцепенение. Он как будто уходил в неведомые дали и что-то там разглядывал, к чему-то прислушивался. Зато тех, кто рядом, не видел он и не слышал. Вскидывался, если мама встряхивала его за плечо, и виновато ей улыбался: «Извини, я задремал. Ты что-то сказала?»
– Ты дремал с открытыми глазами, Андрей? – недоверчиво спрашивала мама. Батины уходы из реальности ее настораживали.
– Я и так умею, – отшучивался батя. – Я же не спал – дремал, отвлекался от суеты.
Может быть, в таком состоянии он проникал за рамки данного времени? Он и о своей смерти знал заранее, и не от медиков. Сказал маме: «Приготовься к неизбежному, Гета, мне придется тебя покинуть. Не сегодня и не завтра, не бойся, приблизительно через год».
– Даже не вздумай! – ужаснулась мама. – Ты был у врача?! Что он тебе сказал?!
– Мне не надо к врачам, Гета, – сообщил батя ласково и взял маму за руки. – Я себя знаю лучше врачей.
– Не выдумывай, Андрей, не пугай нас со Славой! Ты еще молодой, еще столько всего не сделано!
– Всего и не переделать, Гета, а ее на кривой козе не объедешь.
– Кого – ее?!
– Мору. Морену. Богиню Смерти в славянской мифологии. Она была то ли женой Чернобога, владыки Нави, то ли его ассистенткой, не помню. Что-то память мне отказывать стала.
– Невозможно помнить все, тем более – мифы, – успокоила мама, как могла твердо. – Но если ты заметил, что у тебя проблемы с памятью, то надо срочно показаться специалистам. Сейчас есть много препаратов, улучшающих память.
– Их куда меньше, чем способов выкачивания денег из пациентов! – рассмеялся батя. – Я вполне в себе, Гета, и надеюсь не дожить до минуты, когда не смогу отличить ноту до от ноты фа!

Мама пожаловалась на его состояние Всеволожским, и батя признался дяде Жене, что его одолевает сонливость, он от этого становится рассеянным, что-то Гете говорит невпопад, а она себя накручивает и нервничает. Он здоров. Если чем и страдает, так авитаминозом.

– Поколи витамины, – посоветовала тетя Роза. – В виде драже они не так эффективны, как в ампулах. Пройди курс, Андрей, и будешь, как новенький!
Батя пообещал, что пройдет, но так и не наведался в поликлинику, стал спасать себя сам – силой духа и мысли. Предчувствовал, что бесполезно, но за жизнь сражался так же решительно, как когда-то отбивался от обвинений в идеологических диверсиях. Когда понял, что проиграл, попросил Всеволожских позаботиться о Гете: «Мстислав молодой, он меня потом, в зрелом возрасте, часто будет вспоминать, не теперь, а с Гетой мы четверть века прожили душа в душу. Хотелось бы еще столько же, но у Моры не отпросишься, не отпустит».

Димка навещал батю, и батя радовался ему, как второму сыну.
Мне сказал как-то: «Ты не разлучайся с Димой, он верный». Лучезару батя тоже радовался от сердца. О нем отозвался: «Парень лихой, но надежный, правильный».
Очень переживал за Кошу: «Подранок».

 
Ребятишки из компашки навестили меня в больнице два раза, я стал им не интересен, но Лучо и Димка приходили почти ежедневно, то порознь, то вместе. Лучо и Димка взялись меня морально реанимировать: свет клином не сошелся на музыкальном училище, есть и другие хорошие учебные заведения!

– У Сервантеса, брат, одна рука тоже не работала! – прибег Луч к важному историческому примеру. – Это ему не помешало стать великим писателем!
– А это ничего, что я не писатель? – огрызнулся я с тоской и досадой.
– Кто тебе мешает им стать? – не унялся Лучезар. – Ты попробуй, вдруг тебе понравится! Творчество, брат, это такое поле, где всегда можно проложить борозду!
– Ты ж не только играешь, ты еще и рисуешь! – подключился Димка. – Вот и будешь рисовать, на художника выучишься.
Тогда, погруженный в печали, я от слов Всеволожского отмахнулся, но, оклемавшись, подал документы в Симферопольское художественное училище. Посоветовался с Инной Витальевной, и она меня благословила на риск: «Я всегда говорила, что ты, Слава, художник! Ты обязательно поступишь!»
К моему собственному удивлению, меня приняли. Просмотрев мои работы, члены комиссии пришли к выводу, что у меня нет школы, но есть чувство цвета и композиции, есть настроение, а технике меня научат в стенах.
 В Симф я поехал еще и потому, что мне срочно потребовалось слинять из города. Вскоре после выписки из больницы я, неожиданно для себя, женился. На Еве, бывшей девушке Димки. От отчаяния женился, от безнадеги, потому что Алена меня бросила сразу же, как узнала, как я круто покалечился. Это было ожидаемо, но очень и очень больно.

Пока я лежал в больничке, Ева появлялась у меня чаще всех. Даже чаще, чем родители, Димка с Лучо и старшие Всеволожские. Дядя Женя с тетей Розой оплачивали мое лечение. Заявили бате и маме, что их доходы им это позволяют без малейшего ущерба для уровня жизни, так что Колядины сильно их обидят, если влезут в долги или затянут пояса до упора. Я для старших Всеволожских все равно, что второй сын. Этот аргумент на батю с мамой подействовал – они явно не тянули и мои операции, и лечение, и реабилитацию. Умный Дима поступил на бюджетное отделение, и родным не пришлось тратиться на его образование. Пособлять пособляли, но без ущерба для семейного бюджета. Дядя Жена с тетей Розой, можно сказать, спасли и мою «клешню», и мою психику. Ее тоже пришлось спасать. Мало кому понравится в восемнадцать лет стать одноруким, а тут еще и предательство любимой!..

А предательстве мне сообщила Ева. Я и удивлялся, и тревожился, почему Алена ни разу меня не навестила. Вдруг, у нее с сердцем плохо стало?! Она же так страдала над моим телом!
Ева заверила, что с Аленой все супер, она себе ищет достойную партию. Я не эту роль не гожусь. – На фига мне инвалид! – сказала Еве Алена. – Пользы никакой, так еще и возись с ним!

Я отказался верить Еве, и она с притворным вздохом поведала, что Аленка всегда мечтала жить в шоколаде, но ее тоже можно понять: родаки ее – алкаши, а папаша, как надерется, еще и свирепеет. Аленка от него по соседям пряталась. Почему алкашей не лишили родительских прав? Да уж лучше такие родаки, чем детдом! Родаки иногда бухать прекращали – когда финансов и здоровья не хватало на «продолжение банкета», и в Аленкиной жизни наступала светлая полоса. Не на долго, поэтому Аленка еще в школе замыслила выйти замуж и переселиться к мужу – при условии, что у мужа наличествует квартира. Не менять же шило на мыло, пьяниц на нищеброда! Я Аленке подходил – до появления лучшего кандидата, по крайней мере. К тому же, как мечталось Алене, у меня имелись шансы получить образование, громко о себе заявить, и если не прославиться на весь мир, то не хило зарабатывать выступлениями. Этому, по Алениным прикидкам, должен был посодействовать мой батя. Наработал же он связи в культурной среде! Посвяти меня Алена в свои наполеоновские планы, я бы ее честно разочаровал, и разрыв произошел бы много раньше, пока я был целый и невредимый! Тогда бы, возможно, я не предпочел Алену музыкальному училищу, и батя был бы на седьмом небе от счастья! Но разрыв произошел, можно сказать, без меня, со мной не сочли нужным хотя бы объясниться.
– То и ладно! – убежденно заявил Лучезар. – Ты же не мазохист, чтоб выслушивать ее оправдания. Да она не оправдываться будет, а наезжать! Не себя ты разбил, а ее грезы девичьи! Кто ты после этого?! Гад!
– Забей! – поддержал Лучезара Димка. – Никогда она тебя не любила.
– Да и ты ее, – вдарил мне не в бровь, а в глаз Лучо. – Ты ж в упор не видел, что стерва! Наваждение то было и ослепление, а такое быстро проходит, если не зацикливаться на нем! Уж поверь мне, брат: ты сейчас беснуешься от оскорбленного самолюбия!

Дядя Женя обеспечил меня отдельной палатой, так что никого я не грузил стонами и скрежетом зубовным. Только Димку и Лучезара, но они не осуждали меня. Мы сидели втроем в моей палате, и друзья избавляли меня от мук попранной любви. Для меня – любви! Ни Лучезар, ни Димка в силу моего чувства не верили, но дружно врачевали мое изъязвленное самолюбие.

– «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь! – вспомнил Лучо песню времен бабушки Паши, – и каждый вечер сразу станет так удивительно хорош». Станет, станет, даже не сомневайся! У тебя! У Аленушки не станет! Ну, найдет она какого-нибудь пузана, родит пузаненка, по бутикам шастать будет, а под старость поймет, что счастья-то не было! Молодости не было! Просрала Аленка молодость! Вот когда она тебя вспомнит! Даже, может, подкатиться к тебе попробует! А ты скажешь: «Да пошла б ты, Аленушка!»
Лучезар рассмеялся заразительно и толкнул в плечо Димку: «Скажи, повезло Мстиславу! Бог уберег!»
– Я за Бога не скажу, – ответил Димка серьезно. – Скорее уж, случай расставил все по местам.
– Синька! – выплюнул я.
– Так, а чем она не случай? – прищурился Лучо.
– Лично я сам с Евой разобрался,– поделился Димка жизненным опытом. – Объяснил, что в моей жизни есть и будет одна женщина – Наука, а все другие – так, чисто для удовольствия.
– Это как же тебе Ева морду не расцарапала? – вопросил Лучезар с нарочитым недоумением.
– Потому, наверное, что я сказал правду, а она ее приняла. Но даже если б не приняла... Расцарапанная морда лучше, чем проеденная плешь, парни. Нет, я ничего против Евы не имею, классная девчонка, веселая, но я жениться не собираюсь. Вообще.
– А ты не зарекайся! – расхохотался Луч. – От сумы, тюрьмы, жены даже я не зарекаюсь, хотя мать мне еще в юности объявила, что женюсь я только через ее труп!
– Тебя не остановил бы труп мамы? – уточнил Димка усмешливо.
– Я не маменькин сынок, я Лучезар Гайдук, и когда я найду женщину, с которой захочу жить, мне никто дорогу не заступит, и мама!
Лучезар Гайдук оказался верен своему слову, и когда он встретил Авдотью, Нонне Викторовне пришлось с его дороги свернуть! Но до той поры была еще бездна времени, еще даже я не сковал себя с Евой кандалами Гименея. Я, по правильному выводу Лучо, маялся больным самолюбием, а Ева ухаживала за мной. И выхаживала, и обхаживала. Ева перекинулась на меня, получив отставку от Всеволожского, потому что Еве хотелось замуж.

Ева так усердно за мной ухаживала, что медсестры появлялись только, чтобы оставить лекарства, градусник и сделать укол. Пока я был совсем плох, Ева и умывала меня, и расчесывала, и брила, и старалась подсунуть под меня «утку». Против этого я, что сил было, протестовал, но Ева не слушала: «Не мешай мне искупать мою вину, я ведь тоже виновата в случившемся. Я же видела, какой ты, должна была тебя удержать, а я в море полезла!»
 Мои родители смотрели на Еву неодобрительно, но молчали. Димка с Лучо полагались, видимо, на мой разум, но мой разум пал жертвой моей депрессии.
– Мы с тобой товарищи по несчастью, – доверительно втирала мне Ева. – Я думала, у нас с Димкой все серьезно, а оказалось, я для него подстилка! Прикинь! Он мне это прямым текстом выдал! Я себя считала его девушкой, а он… Как, вот, после этого парням верить?!

– Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, – взялся я и утешить Еву, и оправдать друга. – Димка тебе ничего не обещал.
– Я ждала, что пообещает.
– А он не мог, вот и поставил точку. Ты по мне можешь судить, как опасно увязать в отношениях, когда ждешь от них чего-то несбыточного! Радости превеликой!
– Как ты думаешь, Мстислав, будет на наших улицах радость? – спросила Ева со вздохом и пригорюнилась. – Что-то я сомневаюсь!
– Да какие твои годы!
– А какие – твои?
– Ты, в отличие от меня, не калека.
– Так и ты не калека. Люди и без рук, и без ног…
– Летают в Космос, я в курсе. А еще они погружаются в океан и отплясывают цыганочку.
– Тебе разве слабо – цыганочку? Тебе не слабо!
– До чего утешительно! Вот как встану, сразу выдам! Аж больница закачается!
– Хорошо бы!

Ева была внимательна, заботлива... вкрадчива! О последнем догадывались мои родители, они с опаской наблюдали за развитием наших отношений, но не лезли с советами и предостережениями. Знали, что бесполезно. Луч, в отличие от родителей, мою раненую душу не пощадил: «Тебе мало было одних граблей? На твоем месте я бы поберег лоб!».
Димка проявлял деликатность – еще бы нет! – но его родители ее не проявили.
Всеволожские застали Еву на краю моей постели, и тетя Роза вопросила громко, даже враждебно: «Девочка, у тебя никаких дел нет за этими стенами?»
– Я их все уже сделала, – не смутилась Ева. – В этих стенах я сейчас нужнее всего!
– Какая правильная девочка! – восхитилась издевательски тетя Роза. – Прямо Даша Севастопольская! Но я тебя разочарую: не по купцу товар!
Всеволожские знали об отношениях Евы с Димой и явно вздохнули с облегчением, когда отношения прекратились. Их напрягло, что Ева так скоро утешилась со мной, и они не сочли нужным с ней церемониться.
– Девочка, пойди погуляй, – потребовала тетя Роза, – Мы с дядей Женей хотим пообщаться со Славой без посторонних.
– Да! – подхватил дядя Женя. – Подыши воздухом, сходи на базар, купи Славе малины. Деньги есть?
– Нет,– буркнула Ева.
– Так возьми, – протянул ей дядя Женя купюру, – Тут и на малину хватит, и тебе на мороженое. Иди, иди, проветрись.
– А мы палату проветрим! – распахнула тетя Роза окно, – А то воздух здесь тяжелый, провонялось все твоими духами. Тебе никто не говорил, что нельзя так душиться, когда приходишь в больницу? До чего едкий, приторный запах!
Ева вышла с вызывающим видом, а дядя Женя обронил: «Наглая девка!»
– Да нет, – заступился я за Еву. – Просто ей сейчас плохо.
– А рыба ищет, где глубже! – усмехнулась тетя Роза. – Плохо ты, Славочка, знаешь нашу сестру!
– Но не все же, как моя бывшая подруга! – убежденно заявил я. – Вы, например, моя мама…
– Мы сестры милосердия, Славочка, а Ева другой породы. Она миленькой только притворяется!
– Да зачем оно ей надо?!
– Сам догадайся! – как потребовал дядя Женя.
– Что-то я не заметил, чтобы очередь за мной протянулась до Эрмитажа! – объявил я в меру резко. У меня не находилось причин подозревать Еву в двуличии.
Всеволожские не обиделись, они рассмеялись.
– Эх, молодо-зелено! – воскликнул дядя Женя, а тетя Роза обнадежила: «Это пройдет. Хорошо, если без последствий!».
Без последствий не обошлось. Ева мне сделала предложение.
– Почему бы нам не совпасть? – начала она вроде как неуверенно, – Мы ведь, в принципе, совпали уже. Мне с тобой хорошо. А тебе со мной?
– И мне, – пробормотал я невнятно, растерявшись от такого зачина. – И что?
– Димка с Аленкой торжествуют над нами, а мы им докажем, что у нас все класс. Когда мы поженимся...
– Мы поженимся, чтобы что-то доказать Димке с Аленкой? – уточнил я с усмешкой.
– Не за этим! Хотя и за этим тоже! – провозгласила Ева с досадой, переходящей в раздражение. – Про тебя Аленка чего только ни говорит! Что ты алкаш, еще и кретин, а теперь еще и ущербный, она тебя поэтому бортанула!
– На чуждой роток..., – пробормотал я угрюмо.
– Не подумай, что я навязываюсь, – заторопилась Ева. – Я понимаю, что Аленка красивая, а я так себе. Аленка блондинка с голубыми глазами, такие всем нравятся…
– С чего ты взяла, что всем? – успел вставить я. Ссылка на»всех» посягала на мою исключительность.
– Читала! – просветила Ева с чувством обреченности в голосе. – И в романах, и в научной статье. У мужчин генетическая тяга к блондинкам, она у вас на заре веков появилась, синдромом защитника. Типа, блондинки нежные, хрупкие, беспомощные, за себя постоять не могут.
– Не актуально! – заявил я. – Новое время это утверждение опровергло.
– На словах! опровергла Ева страдальчески. – Что заложено в природе, в ней и останется, и проявится.
– Чушь! – разозлился я. – На всех нас блондинок точно не хватит!
– Не хватит, – подтвердила Ева смиренно. – Вы женитесь на других, может быть, вы в них даже влюбляетесь, но все равно мечтаете о блондинках.
– В тайне сердца! – съязвил я раздраженно. Я терпеть не мог обобщения, даже те, что сделаны на научной основе. Или как бы на ней!
– В тайне сердца, – подтвердила со вздохом Ева. – Я шатенка, и глаза у меня темные.
– Нормальные у тебя глаза, – заглянул я ей глаза побитой собаки. – Мне нравятся.
– Спасибо, Мстислав, – прошептала она едва не со слезой в голосе. – Ты добрый, я с тобой рядом согреваюсь, потому и предложила... Забудь!

Я не забыл. Может быть, слова Евы о всеобщей любви к блондинкам побудили меня принять ее предложение? Из духа противоречия?! Может быть, я пожалел Еву? Да и себя. Сколько б мне ни внушали мысль о моей физической полноценности, я в нее не верил и комплексовал. Ведь призналась же Алена, что не нужен ей инвалид! Все жалели меня, лишь Алена оказалась смелой и честной! Это бабушки мужей с войны ждали, какими б те ни вернулись. Только б вернулись! Моя мама ждала бы батю с зоны до седой старости! Тетя Роза пожертвовала бы здоровьем, но осталась бы на материке с дядей Женей! – Хозяйкою дом стоит, – как-то сказала тетя Роза моей маме за доверительной беседой о жизни. – Мужчине одному плохо. Это мы, Гета, кошки, которые гуляют сами по себе, вот и обретаем опору внутри себя, если остаемся одни, а мужчины существа стайные. Мужчине для полноценной жизни необходимы его вожак и его женщина.
Я б себя не назвал существом сильно стайным – не во всяких стаях я себя чувствовал комфортно, а вожаков над собой не признавал. Мог резвиться в любой тусовке, но друзей у меня было двое, Димка и Лучезар. До Луча был только Димка, тоже не совсем стайный, рыцарь Науки. Биологических женщин рыцарь не сторонился, но серьезных долговременных отношений всячески избегал. Не хотел, чтоб его присваивали, вклинивались между ним и Наукой с требованиями выполнять обязанности перед семьей. Всякую обязанность выполнять надо по собственной, а не по чужой воле! В этом я с Димкой был солидарен, хотя обязанности у нас тогда были чисто сыновнии, и мы часто ими пренебрегали. Правда, не в главном. Когда слег мой батя, я пренебрег многими другими обязанностями. В том числе, и родительскими. Причем, без угрызений совести! Я в девятнадцать лет психологически не был готов к отцовству. Ни в девятнадцать, ни в двадцать два. Ощутил себя отцом только после несчастья с Кошей, а вот Коша меня папой не ощутила. Не ощущает. Разве только в самой глубине генов…


С Евой мы сговорились заявление подать, когда меня выпишут, но никому об этом не сообщать. Маме с батей и Всеволожским – ни в коем случае.
– Они в ужас придут, и все нам испортят! – предрекла Ева. – Чёрте что у нас будет, а не свадьба!
Я тоже не хотел вместо свадьбы иметь помин по родительским мечтам, но друзьям наши с Евой планы открыл – одному из них предстояло стать моим свидетелем.
– Я пас, – сразу же отказался Дима. – Не надо объяснять, почему.
– А я не хочу! – вскричал Луч. – Мне такие шоу не в радость! Ты, брат, сильно погорячился, но еще не поздно охладить голову!
– Как ты себе это представляешь? – покосился на него Димка. – Сказать Еве, чтоб не шила белое платье? Сперва я от нее отказался, теперь – Славка... Да она утопится с горя!
– Такие не топятся! – прогремел Лучезар. – Такие – топят!
– Все-то ты знаешь! Лично я не готов давать советы. Я никого не вмешиваю в свои личные отношения и не лезу в чужие. Принципиально! Полезешь – крайним будешь, а оно мне не надо. Славка взрослый мальчик, сам решает, как поступать.
– Поступать! – передразнил Лучезар. – Он не поступает – он оступается. Он к нам потом прибежит, когда его перемкнет топиться, спросит: «А вы где были, братья, почему не отговорили?!».
– Потому, – невозмутимо ответил Димка. – Мужик сказал – мужик сделал – мужик за свой косяк сам ответил. Все сам, без чьих-то глупых подсказок.
– Ты с чего взял, что глупых? – возмутился Лучо.
– С того, Луч, что вы со Славкой – разные люди, а ты его башмак натягиваешь на свою ногу. Ева далеко не худший вариант, а если не срастется... В нашей стране не запрещены разводы.
– Хорошо, когда они обходятся малой кровью, – на полтона ниже произнес Луч, а я вскричал: «Парни! Я еще не женился, а вы меня уже разводите?! Круто!»
И вернулся к теме свидетеля: «Так мне что, на стороне кого-то искать? Мне чужих рож не надо! Я из тех, кто был с нами на Фиоленте, кто большой на меня потом положил, никого за свой стол не посажу! Хренушки!».

– Ты несправедлив, – твердо объявил Луч. – Они тебя вытащили, а что не приходили вытирать твои сопли, так это их право.
– Так, значит?! – взъелся я на ближайшее ко мне человечество. – Я никто для них с культей и в соплях?! Так, а вы зачем приходите?!
– Осушить твои слезы, – миролюбиво сообщил Всеволожский. – Мы осушаем с пониманием, перед нами тебе не надо их стыдиться.
– Да, брат, плакать без слез все равно что отходняк ловить на сухую! – с чувством провозгласил Лучезар. – Только хуже себе сделаешь! Хочешь свадебку играть, твоя воля, мы поприсутствуем, но не в президиуме! У тебя однокашников полно! Аж в двух школах! Выбери кого-нибудь видного, чтоб и фотки украсил, и со свидетельницей смотрелся гарненько. Ева уже выбрала свидетельницу? Не Аленушку, надеюсь?
– Да мелькала у нее такая мыслишка, – признался я, – Западло хотела сделать Аленке. Поняла, что не получится гадость, присмотрела какую-то другую подружку. Так что, корриды не будет. Я настоял на отсутствии Алены.
– А если заявится? – прищурился Луч. – Кто из вас запасся сраной метлой? Ева не захочет пачкать белое платье, так что, брат, придется тебе не допить бокал мальвазеи!
– Не придется, – заверил я. – Не заявится Алена.
– Эх, какая веселуха накроется! – рассмеялся Лучо и запел, ударяя по воображаемым струнам. – Какая песня без баяна!.. Какая свадьба без Алены, какая Волга без Руси! Или что там без Руси? Я забыл! Давненько не исполнял я душевных песен! На твоей свадьбе наверстаю! Много будет народа?
– С моей стороны – вы двое и наши старшие, а со стороны невесты… Не знаю! Еве, блин, толпы захотелось!
– Смотрите, завидуйте, – понимающе кивнул Димка.
– Обойдется! – рявкнул я. – Денег не скопили на купецкий размах!


Ева повздыхала, но смирилась с невозможностью размаха. Мы с ней не заработали и на скромное торжество, потому что на работу устроиться не успели. Я в ожидании призыва подхалтуривал напару с соседом грузчиком в баре, там же по вечерам играл иногда и пел. В зависимости от публики, количества ее и состава. По вечерам в баре публика собиралась не помоечная, и мне то заказывали песни, то просили сбацать музыку, под которую можно потанцевать. Постоянную работу я не искал – ждал повестку. Ева ждала от Димы приглашения в ЗАГС. Нам на скромное торжество зарабатывать предстояло после моей выписки из больницы. Ева собралась торговать мороженым, а я представления не имел, кем и куда пристроюсь. Лучезар мою беду развел широким взмахом руки: «Шляпить будем! Я буду играть, а ты петь!»
– Сходу обогатимся! Я слышал, калекам хорошо подают! Может, мне еще и костыль взять, и назваться котом Базилио?
– Лишнее, брат. Ты и без костыля выглядишь неважнецки. И не милостыню мы клянчить пойдем, а петь! Понесем культуру в массы!
– Еще б найти такие массы! При тугриках! Это нам не на Приморском надо петь, а под ратушей! Но оттуда нас попрут!
– Как пить дать! Так что мы туда не сунемся, осядем на остановке. Ты тут зря койку не пролеживай, продумай репертуар, а за мной не заржавеет. Справим вам свадебку!

О предстоящем торжестве узнали и мои мама с батей, и Всеволожские. Скорей всего, через Еву. Ева не могла не поделиться с подружками счастливой новостью, те разнесли ее по знакомым, а мир, как известно, тесен. Дядя Женя с тетей Розой напустились на Диму – куда он смотрел, почему не отговорил меня от столь вопиющей глупости?! Слава взрослый половозрелый парень? Что половозрелый, то да, но не взрослый! Взрослый думает, на что семью содержать, а и Слава, и Ева – иждивенцы! Детский сад какой-то, интернат для дебилов, а не молодая ячейка общества! Дима напомнил о своем принципе – не влезать в чужие личные отношения, и Всеволожские-старшие решили, что влезут в них сами, в союзе с Колядиными. Не могли допустить, чтобы Славочка сломал себе жизнь из-за того, что женилка у него выросла! Мои родители Всеволожских выслушали в тихой печали. Что они могут? Выгнать Мстислава из дому? Он уйдет, а они будут мучиться сильней, чем Мстислав. Мстиславу нужен уход, а не подзатыльник, нужна работа, с которой он сможет справиться.

Дядя Жена высказал убежденность, что не всякая работа мужа устроит Еву – у нее запросов много, и все большие.
– Тем лучше, – обнадежилась моя мама. – Значит, Ева Славу бросит, когда найдет ему замену.
– Как бы она вас без квартиры не оставила перед тем, как уйдет! – предостерегла тетя Роза. – Мы с Женей кое-что узнали об этой девочке. Она с матерью в однушке живет, отца нет и не было, мать корректором работает, а дочь, как мы поняли, ни работать, ни учиться не хочет. Непростая девочка из простой семьи! Королевна!
– Не пугай людей, Роза, – потребовал дядя Жена. – Они девочку на своей жилплощади не пропишут, не дураки.
– А ребенка? – наступательно справилась тетя Роза. – Если появится ребенок, он будет иметь право на часть жилплощади.
– Если, если… – передразнил дядя Женя, но озаботился. – Они еще не поженились, а ты уже о ребенке!
– Но вдруг он уже есть? – удрученно предположила мама. – Дитя любви!
– Если Славка женится по залету, то это многое объясняет, – посуровел дядя Женя. – Надо бы с ним поговорить, обрисовать перспективы…
– И что это изменит? – спросила с горечью мама. – Ева так вцепилась в Славу, что не отцепится. Даже если не беременна, соврет, что беременна.
И тетя Роза подтвердила: «Женщина всегда придумает, что придумать».

Эту фразу мне поздней передала мама, и я крепко ее запомнил.
Разговор наших старших – заседание родительского совета! – в воспроизвожу со слов мамы и тети Розы: потеряв мужей, они стали воскрешать прошлое, всевозможные фрагменты его, а женщины четко схватывают подробности.

Резолюцию под заседанием совета огласил батя. Он долго молчал прежде, чем произнес в задумчивости: «Не торопите Мстислава, он успеет нахвататься ума-разума, но сейчас ему рано осторожничать. Время нас не только обогащает опытом, но и лишает легкости – и в мыслях, и в чувствах, и в движениях, а потому негоже себя опережать».

Эту фразу я тоже зазубрил на пятерку.


Насчет дитя любви мама с тетей Розой ошиблись: в близкие отношения мы с Евой вступили в день подачи заявления в ЗАГС. Я был слишком правильно воспитан, чтобы заниматься любовью в казенном учреждении, в комнате, куда в любой миг мог войти кто угодно. А еще я боялся Еву назвать Аленой! Я защищался от Евы своей культей, жаловался на боль, и Ева из страстной делалась сострадательной. Мне было хорошо с Евой, мое одиночество она заполняла движением, смехом и болтовней, разгоняла мрачные мысли и внушала веру в будущее. Я ее почти полюбил. По крайней мере, привык к ней. Так что, согласие на брак Ева из меня не выбивала, я в ярмо залез добровольно. С убежденностью, что вступаю в новую жизнь! По определению, светлую!

В светлую жизнь я вступал, обремененный проблемами. Не был я законченным остолопом, и в отсутствие Евы проблемы настигали меня. Они звучали громче Евиного нежного щебетания, и я поделился ими с невестой. Проблем было, собственно, две в одной: где мы и на что будем жить?! Ева размышляла недолго: даже если мне с ограниченной трудоспособностью не назначат пенсию по инвалидности, я куда-нибудь приткнусь на несложную работу: клерком – перебирать бумажки, или курьером – разносить бумажки, или вахтером. Неужели мои предки не пристроят меня вахтером в учреждение культуры?! Ева в курсе вообще-то, где мы и в какое время живем?! Ева в курсе, что мои предки – люди публичные, много с кем контачили и контачат. Это так, но контачат Колядины не с тем контингентом! Как не с тем, раз лежу я в отдельной, а не в восьмиместной палате?! Все мне будет – должность, белка и свисток, а Еве – должность секретарши при каком-нибудь деятеле искусства. Ева хваткая, энергичная и не дура! Сложней с местом проживания. Нам еще до свадьбы стоит утрясти этот вопрос с моими родителями. Мама Евы меня и на порог не пустит: Полина Собакина – мужененавистница!
– Это как?! – офигел я от неожиданности.

– Так получилось, – тяжко вздохнула Ева. – Папик мой исчез с концами, когда мать беременная была, на уже большом сроке. Он сначала хотел ребенка, потом расхотел, когда его предки узнали, что он с девкой из общаги связался. Родаки мои вместе учились в универе, мать на филологическом, отец на математическом, все у них круто завертелось, но потом его предки объяснили ему политику партии. Детей можно заводить, когда уже стоишь на ногах, когда крепко на них стоишь, а впереди – перспективы. Пригрозили, что ни копья сынульке не отстегнут, если он не расстанется с Полиной. Того круче: в другой вуз, в другой город сынульку перевели! Мать о нем больше не слышала ничего, а он, гад, даже не разузнал, кто у него родился! Даже из любопытства! Полине вуз пришлось бросить на третьем курсе, вернуться с пузом домой, к своей матери, и пока бабка жива была, я с ней росла, а потом в круглосуточным детсаду, а потом – в интернате. Мать меня домой забрала, когда я в девятом классе училась, а до этого мы нечасто с ней виделись. Ей и работать надо было, и личную жизнь налаживать. Она красивая была, умная, с незаконченным высшим образованием, как она писала в анкетах! К перцу одному устроилась секретаршей он, понятно, приударять за ней стал, врал, что с женой у него все плохо, он вот-вот разведется, жена мало что стерва, так еще и бесплодная! А как узнал, что Полина от него понесла, совсем другие начались песни! На фига ему внебрачные дети, у него своих двое, а тесть до того крутой, что без штанов его оставит, если он обидит его дочурку! Дал Полине денег на аборт и выпер ее, чтоб жена о ней не пронюхала! Вот когда Полина возненавидела мужиков! Всех до единого! Мне внушала, что вы все – козлы, твари, сволочи: получил свое, отряхнулся и пошел, и хоть Земля после него не вращайся! Я парней к нам привести не могла. Как-то позвала одного, пока мамки дома не было, у нас с ним любовь тогда начиналась. Сидели, музон слушали, ничего такого, и тут Полина врывается! И давай орать! Бросилась к постели, всю ее перерыла в поисках следов секса, а потом на парня моего напрыгнула с кулаками, с воплями, как только ни обзывала! Ну, и какая после этого любовь?!

– Она и на Димку так кидалась? – спросил я недоверчиво. Всеволожский не позволил бы на себя кидаться.
– С Димкой я ее не знакомила, даже имя не называла. Мы с ним на стороне встречались, то в чужих хатах, то на природе. Она знала, что есть у меня парень, убеждала не верить ни одному его слову, чтобы мне не повторить ее жизнь! Но я-то уже большая была девочка, я сказала, чтоб она в мою жизнь не лезла, а меня с собой не равняла: она в семье выросла, а я интернатская, за себя постоять научена, а в монастырь не собираюсь!
– И что?.. – спросил я напряженно. Мне будущая теща заранее не понравилась.
– Ничего. Прониклась. Нет, мы нормально с ней общаемся, как подружки. Я ее по имени называю, так нам проще. Даже выпиваем иногда вместе, болтаем. Жалко мне Полину. Она после того перца, босса ее, вниз покатилась по социальной лестнице, не смогла найти работу, чтобы и оклад хороший, и уважуха, подвизалась когда где на подхвате, то агентом по продажам, то рекламным агентом, сейчас – корректором…
– Про меня она знает? – прервал я Евину фамильную сагу. С ее мамой мне знакомиться расхотелось.
– Так. Слегка. – повела плечом Ева. – Я не распространялась. Я, возможно, даже на свадьбу к нам Полину не позову, чтоб чего-нибудь не выкинула. У нее то ли комплекс, то ли климакс развился. Стоит ей выпить, и ее нести начинает, то рыдает, то ругается матом.
– Интеллигентная дама с незаконченным высшим образованием! – закончил я мрачно и усмехнулся язвительно.
– Вообще-то она хорошая! – вступилась Ева за маму. – Просто больная. Так что я еще подумаю, приглашать ли ее на свадьбу. Наверное, приглашу. Ну, какая свадьба без матери невесты, что люди подумают?! Ей самой не захочется, чтобы о ней болтали потом, так что лишку она хлебнет уже дома, наедине с собой! Так, а мы куда пойдем из кафе?
– Под куст! – отчеканил я.

В свой дом, к маме и бате, я приводить Еву не собирался. Она б точняком устраивала корриды, а маму с батей я любил больше, чем Еву. Если вообще я Еву любил! Кроме куста, был и другой вариант обустройства семейной жизни – в родовом гнезде, доставшемся нам от бабушки. До того, как дед получил квартиру, они с бабушкой жили в частном секторе, в «усадьбе», как они ее называли. Основал усадьбу пра-пра по отцовской линии, ладно если не до Крымской войны, и с тех пор она передавалась по наследству. От деда усадьба перешла к моему отцу, а от него – ко мне. Жить там, правда, давно никто не жил, поначалу домом с участком пользовались как дачей, но после бабушки появлялись там редко, только чтоб собрать фрукты. Я, не к чести своей, в усадьбу наведывался исправно, с веселой подростковой компанией. Мы туда сбегали из-под родительского надзора, чтобы «петь и смеяться, как дети», попивать вино, пиво и жарить шашлыки. Наведением порядка в имении я не утруждался. Не говоря уже о ремонте старорежимного строения! А оно нуждалось не в ремонте даже, а в реконструкции. Крыша текла, стены покрылись трещинами, печка дымила, а пол местами прогнил. Предки – почет им и уважуха – дом строили на века, но строений вечных не существует. Те, что остаются бесхозными, разрушаются быстрей генуэзских башен. Мой «донжон» пока что не свалился с фундамента, а со стороны выглядел живописно – домик с трубой в окружении сада и сорняковых зарослей. Сорняки буйно разрослись на месте бабушкиных грядок, но тоже смотрелись живописно. Вот туда-то, в родовое поместье, и решил я привести молодую жену.

Разумеется, Еву в свой план я посвятил заранее, и сначала Ева обрадовалась: у нас будет свой дом, и мы будем жить в нем сами, без никого! Радость Еву покинула, когда, подав заявление, мы с ней отправились в мой феод.
– Ты считаешь, здесь можно жить? – вопросила потрясенная Ева.
– Здесь проживало пять поколений моих предков! – объявил я с фамильной гордостью.
– Но, наверное, когда они здесь проживали, здесь все было целым! – не прониклась моей гордостью Ева.
– Что тебе не так? – изобразил я негодование. – Стены – ты глянь! – метр толщиной! Где еще ты увидишь такие стены?! Бабушка говорила, в войну немецкая бомба упала на огород, и ничего! Крышу снесло, а стены устояли!
– Когда это было! – не оценила прочность стен Ева. – Если б сейчас упала бомба, ничего бы здесь уже не стояло!
– Не кипишуй! Приложить сюда руки…
– Руку! – выкрикнула Ева. – А тебе не слабо?! Тогда кто прикладывать будет?! Батя твой? Димка с Лучезаром?! А вы умеете?!
– Мы, по-твоему, умеем только прикладываться? – теперь уж всерьез вознегодовал я. – Короче! Либо мы вселяемся сюда и чиним домину, либо мы отменяем свадьбу! Нет у нас других вариантов!

Ева замешкалась прежде, чем пробормотать: «Нет, так нет. Будем, значит, вселяться».


Батя к своему концу шел прямой дорогой долга. Он стал жаловаться на сердце. Верней, он не жаловался, наоборот, он скрывал от всех, что здоровье его сильно сдает. Продолжал ходить на работу, но из дома выходил на полчаса раньше – якобы, затем, чтоб подышать свежим воздухом, а на деле, чтобы никто его не спалил. При ходьбе он задыхался и был вынужден делать передышки на лавочках и бордюрах. На занятиях с учениками не говорил с ними, как раньше, подробно разбирая «полеты», ограничивался короткими замечаниями, индивидуальные занятия заменил заданиями на дом, а от безнадежных не требовал старательности. Смогут выдать в компашке собачий вальс, вот и флаг им в руки!
Его все-таки спалили, когда на уроке он упал со стула и не смог встать. Перепуганные дети помчались к взрослым, те вызвали «скорую», и Колядина увезли в больницу. В ней он провел неделю без видимых улучшений. У него нашли острую сердечную недостаточность, аритмию и резкие перепады давления. Оно то подскакивало до опасной отметки, то падало до не менее опасной. Сам он на чудо исцеления не рассчитывал. Сказал дяде Жене, когда тот пришел его навестить: «Износил я свой организм, а нового мне не выдадут. Ну да, ничего, мы еще повоюем!». Из больницы его выписали с рецептами на дорогие препараты, но они не помогали, и тетя Роза предложила заменить их с народными средствами, фруктами и столовым красным вином.
– Красное вино улучшает кровь, расширяет сосуды и благотворно действует на сердце! – объявила тетя Роза, появившись у нас с бутылкой «Каберне». – Красное вино даже стронций выводит из организма, так что выпивай по полстакана за едой, обязательно!

– Обязательно буду! – улыбнулся батя и благодарно, и саркастически. – Алкоголиком мне становиться поздно, а от сухого вина не умирают. Если им не захлебнуться, как в Феодосии 1917-го! Помните, у Цветаевой: «А по городу – веселый слух: где-то двое потонули в вине»? Эх, не то нынче время, не та гульба! Гета, Роза вы разве не составите мне компанию?
– Мы – нет, – отказалась мама. – А вот Слава, я думаю, с удовольствием.
– Еще чего! – бурно возроптал батя. – Он мою бутылку опорожнит за час, и мне нечем станет лечиться!
Я бы точно опорожнил, полстакана меня б только раззадорило, и я заверил батю, что на его лекарство не посягну, схожу за своим, не таким полезным.
– Это за каким? – насторожилась мама. – За водкой?
– За портвейном ординарным, – успокоил я их с тетей Розой, но они не успокоились.
– Слава! – потрясенно вскричала тетя Роза. – Неужели ты пьешь такую гадость?!
– Мы, теть Роза, смотрим не на качество, а на цену.
– Что, и Дима?!
– Нет, – соврал я. – Димка аристократ, он «портянке» предпочитает пиво, хотя оно еще вредней, чем «портянка». Это вы в наши годы пробавлялись свежесваренным пивом, а нас поят суслом с добавлением «шила».
– Так зачем же вы это пьете? – и удивилась, и разгневалась тетя Роза.
– Не своей волей! – тяжело вздохнул я. – Кончилась, теть Роз, эпоха натуральных продуктов, но мы ничего, мы мутируем.
– Одна голова хорошо, а две лучше? – подмигнул мне батя.
– А еще лучше три, как у Змея Горыныча, – подхватил я. – Еще б научиться исторгать пламя!
– А вот это запрещается правилами противопожарной безопасности, Мстислав! – рассмеялся отец и погрозил мне пальцем. – У нас с мамой денег не хватит платить штраф сразу за три источника возгорания!
При нас с мамой батя выглядел веселым, шутил, но дяде Жене признался с горечью: «Совсем я стал никакой. Распадаюсь на молекулы и атомы. Стыдно!»
– Так, а что врачи говорят? – напрягся дядя Женя.

– Ничего. Пейте таблетки, и ваше будет царствие земное!
Незадолго до того, как покинуть царствие, батя наказал мне: «Женись, Мстислав. Обязательно. Всем ясно было, что твоя женитьба на Еве– глупость, но еще глупей дуть на воду, обжегшись на молоке! Ты молодой, у тебя жизнь впереди, но жизнь коротка, а старость нельзя встречать в одиночестве.
– Мне до старости, сам сказал, дальше, чем до Кореи!
– Это только так кажется. Глазом не успеешь моргнуть, а тебя уже сгорбило! Тем везет, у кого есть его половина!
– Которую тоже сгорбило! – буркнул я в сторону. Батя лежал передо мной бледный, с запавшими глазами, и только глаза его оставались живыми. Ему пришлось уйти с работы, когда продлевать больничные стало невозможно, а отпуск без содержания закончился. Это доконало его, он привык быть опорой и надежей, кормильцем, а оказался балластом. Мы с мамой его балластом не считали, но переубедить не могли. Он слег, а я стал волноваться за маму – мама не могла смириться с неизбежным уходом бати, но и сделать ничего не могла, это изнуряло, иссушало ее. Но то мама! И Алена, и Ева, и другие мои подружки бегом слиняли бы от меня, заболей я чем-то неизлечимым!
Ева слиняла от меня, молодого, трудоспособного, когда поняла, что я не обеспечу ее молочными реками с кисельными берегами. Так на фига мне искать кого-то такого же?! В существование других я не верил, пока не встретил Есению, но мой батя не дожил ни до нашей с ней свадьбы, ни до рождения Архипа. Он дожил до Коши, и она стала для него еще одной раной в сердце.

Батя обладал талантом провидца. Этот талант появился у него, когда он стал болеть. Может, он и раньше у него был, но он об этом не знал, пока не стал отключаться от реальности. Батя так и сказал нам на смертном одре, когда призвал к себе и нас с мамой, и дядю Женю с тетей Розой, и Лучезара: «Я не экстрасенс, я ведьмак. По кому-то из моих предков. Пока я занимался музыкой, она заполняла подкорку, и никакие видения меня не одолевали. Музыка, как все виды искусства, напрямую связана со сверхзнанием, это, в общем-то, его видимая вершина. Мой недуг меня вынудил почувствовать глубину. Я этого не хотел, даже боялся, но не мог справиться с частью своего недуга. Знание будущего развивалось параллельно с болезнью. Мне теперь даже кажется, что мой дар музыканта, барда не исчез, а переродился. Я себе запретил творить, но это оказалось невозможно, поток не иссяк, он потек по иному руслу.
Мы молчали. Мы и верили, и не верили словам умирающего, но не смели ни возражать, ни требовать подтверждений, ни, тем более, допытываться о завтра.
– Мне жаль, что я не останусь с вами, чтобы предостеречь, подсказать...– батя запнулся, замолк, собираясь с силами, и выдохнул обреченно. – Хотя это ничего бы не изменило. Вас, ребята, ждут тяжелые испытания…
– А когда они нас не ждали? – буркнул себе под нос Лучезар, и дядя Женя глянул на него осуждающе.
– Вас ждут перемены к худшему.
– Нам и ни привыкать! – только мне шепнул Лучезар. Он и без батиных пророчеств готовился к худшему. Может быть, тоже был прирожденным ведьмаком?
– Вам надо держаться вместе, – оглядел нас батя, – Тогда вы спасете и себя, и друг друга. Бога спасете.
Батя впервые помянул Бога, и мы переглянулись недоуменно. Кажется, Андрея Романовича понял только Лучезар, потому что обронил согласно: «Будем спасать, дядь Андрей».
Тетя Роза все-таки решилась спросить: «Так что нас ждет, Андрюша? Ты скажи все-таки, подготовь нас.
– Все уже произошло, – выдохнул батя. – Вы ничего не измените. Измените все, если не измените Богу.
Он закрыл глаза, а мама наклонилась к нему, взяла за руку и спросила: «Нам позвать к тебе священника, Андрей? Тебе нужен священник?».
– Нет, – ответил батя и попробовал улыбнуться. – Я уже готов к встрече с Творцом.
Он завещал, чтобы тело его кремировали, а прах развеяли над морем: «Будете меня вспоминать под третий тост!». Потом он сказал: «Все, ребята, ушел я ». Дядя Женя заплакал, а мама оцепенела.
– Как? – спросила у кого-то незримого. – Он же только что был здесь, говорил…
Тетя Роза обняла ее, прижала к себе, а я смотрел потрясенно на дядю Женю – я впервые видел, чтоб дядя Женя рыдал. Сам я плакать не мог – я впал в прострацию, и Луч взялся меня поддержать. Как мне показалось тогда, жестоко. – Хорошо он умер, – сказал мне Луч. – Каждому бы так, с тихим сердцем!


Над гробом бати я исполнился гордости – и за батю, и за себя, сына борца с тоталитаризмом. Эту гордость мне внушил Луч, он шепнул мне: «Твой отец был не смердом, а государственным преступником. Как Разин и Пугачев. Он им остался и после того, как сломали его саблю-гитару!».


Я даже не ожидал, что так много людей соберется провожать Андрея Романовича Колядина в последний путь. Пришли и коллеги, и ученики, и бывшие ученики бати, и еще какие-то люди, вероятно, из его прежней жизни. На похороны приехал Димка, и батин гроб до могилы несли мы с ним, с Лучо и с кем-то из выпускников музыкалки. Мама шла за гробом скорбно, сосредоточенно, бесслезно, а дядя Женя поддерживал под руки ее и тетю Розу. Он уже овладел собой, а тетя Роза, наоборот, дала волю чувствам. В доме гражданской панихиды расплакалась и все повторяла: «Андрюша, Андрюшенька! Я же тебя помню совсем молоденьким!». Моих бывшей жены и тещи на похоронах не было. Мама хотела, чтобы Коша простилась с дедушкой, позвонила Собакиным, но Ева заявила решительно, что ребенка это травмирует. Правда, спросила, где и когда состоится прощание, они с Полиной постараются подъехать.
– Не стоит, – вежливо ответила мама. – Туда придут только те, кому Андрей Романович был дорог.
Перед смертью батя поминал Бога, но он был не крещеный, церковь не посещал, поэтому в храме его не отпевали. Тетя Роза, правда, предложила поговорить со священником – объяснить, что человек уверовал в самый последний миг. Можно ли так устроить, чтоб человека погребли по христианскому обряду? Дядя Жена жену от сомнительной затеи отговорил: «Мы не знаем, уверовал ли Андрей, и кого понимал он под словом Бог!».
Когда батю увезли в крематорий, дядя Женя с тетей Розой поехали с ним. Маму Всеволожские в Симферополь не взяли: «Ты уже простилась с Андреем, Гета».
Меня оставили с мамой, а Димку и Лучо – со мной. Я держался, как положено взрослому мужику, сыну, на попечении которого осталась убитая горем мать, но дядя Женя с тетей Розой знали, как мне хреново, и препоручили меня группе поддержки.
На поминках о бате говорили столько хорошего, и так искренне, что мама растрогалась, прослезилась, а тетя Роза ей шепнула, тоже растрогавшись: «Жаль, Андрей этого не слышит!».
– Все он слышит! – заверил Луч.

Тризну мы продолжили вечером, вшестером – мы с мамой, трое Всеволожских и Лучо – после того, как исполнили последнюю волю бати: зачерпнули из урны по горсти пепла и рассеяли по ветру. Урну с тем, что в ней осталось, мама попросила положить ей в могилу, когда придет ее черед уходить.
– Через прах мы воссоединимся с Андрюшей, – сказала мама. – Через его излучения. Через них он сможет меня найти.
– Так мы и остались язычниками, – самому себе шепнул Лучезар.


Мы с Лучом пошли на кухню курить.

– Мы не надолго, – сообщил я Есении. Я слегка пожал ее пальцы, и мне показалось, что она ответила мне движением пальцев. Легким, еле заметным. Или я опять выдал желаемое за действительное?! Дуновение надежды принял за явь? Еще бы не принял, после сна, посетившего меня перед утром! Мне приснилась Сеня, здоровая и веселая, в кресле, с черной кошечкой на коленях. Сеня гладила кошку, чесала ее за ушком и что-то оживленно мне говорила. Я не запомнил, что, но хорошо запомнил картинку, а проснувшись, под впечатлением от картинки, вспомнил все, что читал и слышал о кошках. Они целебны! Кошки лечат людей, даже вытаскивают из комы! Кошки ложатся на больное место человека и вытягивают из него отрицательную энергию. Им от этого плохо не становится, это собаки не умеют ставить защиту, могут и умереть, спасая хозяина, а кошки отрицательной энергией подпитываются, преобразуют ее в положительную! Мне указали путь к выздоровлению Сени, послали знак. Я должен завести кошку. Черную, раз приснилась мне черная!
Сон свой я рассказал Лучу, пока мы курили. Долго не решался, но все-таки рассказал. Это Димка посмеялся бы надо мной, а Луч в знаки верит. Луч под непостижимым понимает то, что мы еще не постигли. На сей раз, однако, он моим откровением не проникся.
– Мне б твои сны, Мстислав! – раздраженно произнес Лучезар, раздавил недокуренную сигарету и запел, сведя брови у переносицы: «Ой! Мне во сне привиделось, будто конь мой вороной разыгрался, расплясался, разрезвился подо мной...».
– У тебя есть конь? – спросил я насмешливо, обиженный реакцией друга.
– Был, – тяжело вздохнул Лучо. – Когда я был гайдуком не только по фамилии, были у меня и сабля, и конь.
– Вороной?
– Наверное.
– И что?
– А не помню! Вот вернуться б туда, да хоть в самый свой смертный час, на душе бы как полегчало!
– Лучо, что у тебя стряслось? – устыдился я своей обиды на Лучо.
– То-то, что ничего. Все то же, все те же, и ни сабли, ни вороного!
– У тебя Авдотья классная, – сообщил я, как если бы намекнул на свое более плачевное положение, и вновь себя устыдился.
– Дотя – да, – понял мой намек Лучезар, – Но, кроме Доти, есть и другие персонажи. Все, все, Мстислав, проехали! У тебя выпить найдется?
– Ты ж за рулем.
– Уже нет. Я машину отогнал, прибыл на тралеке, а сейчас прикол вспомнил: «Когда на жизнь посмотришь трезво, то понимаешь – надо пить!». Наливай, чем богат!
Я вынул из шкафчика бутылку «Алиготе» и бутылку водки, спросил: «Ты что будешь?», и Луч ответил: «Все. Я буду на понижение, так что для начала плесни мне водочки».

Я плеснул, налил себе немного вина и пошел проверить Сеню. Когда вернулся, Луч сидел, закрыв глаза, привалившись к спинке стула, опустошенный, и стакан его был пуст. Я заново наполнил его стакан. Мне стало безумно жаль его и совестно за себя. Лучезару приходилось гораздо круче, чем мне, но он старался не грузить друзей своими проблемами. Решить их они бы все равно не решили, так зачем напрягать людей?! Я потерял и батю, и маму, но они у меня были, надежные, любящие, и память о них не закатилась за горизонт. Я, возможно, потерею и Есению, и Кошу, но пока этого не случилось, нельзя накликать беду черными мыслями. У меня есть Архип, хороший, умный парень, он примчится ко мне по первому зову. У Луча из близких – только Дотя и я, названый брат, но Луч держится так, словно живет лучше всех! Луч понимает, как я переживаю за Сеню, а поэтому не расскажет, что его выбило из седла. Что-то же выбило, не то б он не попросил водки! Я не полез с расспросами, но смотрел выжидательно, и Лучо выдохнул: «Мать! Вконец спятила!». Он залпом опорожнил стакан, и его-таки прорвало.

– Прикинь, в чем она меня обвинила?! – заорал он страдальчески. – Что это я опорожнил ее бар! Все спер, весь элитный алкоголь, и коньяк, и вино, и водку, все подчистую! Я!! Все спер и все выжрал! С Дотей напару, не иначе! Нет, ты слышишь?!
– Она знает, что не ты…, – вставил я, и Лучо прогремел яростно: «Конечно! Но ей проще на меня перевести стрелки! Борька – свет в ее окошке, она в упор не видит, что он – сволочь! Ратиборчик славный мальчик, а я – отрезанный ломоть! Я пытался объяснить, что на фига мне ее бренди, я такое не пью, а вот Ратиборчик глушит все! А когда он не догоняется... Он же очень зоркий, внимательный, давно выкупил все начки в квартире, а бабушки барчик это ж такой соблазнише! И чтоб Борька устоял перед соблазном грабануть бабушку?!.. Нет, блин, я грабанул! Накрыл поляну шоферюгам! Я еще и сына подставляю, урод! Не додумалась мать лишить нас с Дотей родительских прав и оформить опекунство над Боренькой, пока Боренька был маленький! Она б его большим человеком воспитала!
– Забей! – попросил я и налил Лучезару полный стакан. – Кончилось ее царствование.
– Да она до конца жизни будет цепляться за корону! До конца своей или моей жизни! Я психанул, сбегал в лавку, принес ей бутылку коньяка. За остальным, говорю, к Ратиборчику! Ты у него много, чего найдешь! Ты такое там увидишь, что тебе твои процессы вспоминаться будут, как песни! Задушевные, лирические! Может, хоть тогда поймешь, кто есть кто! Хотя, хренушки! Мне мать знаешь, что обещала? Что машину у меня отберет!
– Как ей это удастся? – спросил я нарочито весело. – Подарочки – не отдарочки.
Машину Лучезару подарила Нонна Викторовна на восемнадцатилетие. От такого подарка отказаться он не сумел, тогда же сдал на права, а службу проходил в автобате. Он был классным водилой, за машиной ухаживал, как за девушкой, и командир назначил его личным шофером. Своего командира он еще и развлекал песнями. И командира, и его жену, и офицеров с женами, когда те компанией собирались у командира. Луч для них устраивал домашний концерт, а жена командира старалась поплотней его накормить: «Ты такой худенький!»
– Так ты, может, и еще как-то развлекал жену командира? – полюбопытствовал я однажды за пузырем, с дон-жуанским пониманием, и Лучо взвился.
– Ты меня за кого держишь?! – заорал он во гневе. – Чтобы я отцу-командиру рога наставил за его отеческое ко мне отношение?! Он меня за свой стол сажал, бутербродами на учениях делился, а я к его жинке в койку полезу?! Я не Пушкин! Мне на мой век и ничейных теток хватит! Даже если б тетка, чужая жена, меня сильно захотела, я б не повелся!
– Ты забыл о судьбе Эзопа? – справился я шутливо, в попытке утихомирить Лучо. – Он плохо кончил, потому что не повелся! Он отверг рабовладелицу, и она ему отомстила!
– Я бы принял заградительные меры! Я напел бы о великой любви, о клятве верности далекой подруге! Женщины таким проникаются! Не все, конечно! Есть и подлюги! Парня с нашего двора так подставили, что и Эзопу не пожелаешь! Я тогда на свою мать взъелся по-настоящему, из-за того паренька! Мать на его суде была обвинителем. Весь двор знал, что не насиловал он девку, она сама к нему клеилась! Подпоила, заманила к себе, а когда он сказал: «Все, подруга, продолжения не будет», перемкнуло суку на месть! Обиду ей нанесли смертельную! У нее папик депутат, мамашка инспекторша в органах опеки, дед шишка, денег куры не клюют, а у парня родаки обычные работяги! Как я мать свою просил, чтоб она дело на доследование вернула! А она: «Закрой рот! В нашей стране невиновных не сажают, а что преступник отпирается, так на то он и преступник!» Но я-то знал и того паренька, и девку! Законченная шалава! Как я мать умолял не ломать парню жизнь! На коленях перед ней стоял! Даже так! Но она – ни в какую! Железная леди, блин! А паренек на зоне повесился. Сам, или помогли, никто не выяснял: уголовником меньше – чище воздух в Отечестве. Я тогда нажрался впервые в жизни, на весь двор орал, что замочу суку сраную, ту деваху! Чуть не поклялся замочить, но ко мне бабулька подошла христианская, тихо так сказала, но строго: «Не губи свою душу, а с девахой Господь сам разберется!». Я и проникся. Отвратил меня Господь от греха через бабулечку! А вот мать я до сих пор простить не могу! Ни смерть парня, ни свое унижение никогда я матери не прощу! Знаешь, брат, что самое мерзкое? Окажись я на месте того паренька, мать бы Землю перевернула! Не меня б судили, а стерву!
– Но ведь ты так и живешь с матерью! – удивился я непоследовательности Луча.
– И буду жить! – отрезал он жестко. – Умрет она, если я уйду, и будет это мой грех!
– Да она тетка крепкая! – вспомнил я Нонну Викторовну.
– Это пока я рядом, – убежденно заявил Луч. – А останется одна, дострадается до рака чего-нибудь! Онкология, брат, несчастливых косит в первую очередь, тех, кто в сильном депресняке!
На разрыв с Нонной Викторовной Луч решился бы ради Доти, но Дотя знала, что такой разрыв уничтожит их с Лучо внутреннее единство, и стойко терпела выходки свекрови. Им с Лучезаром было не занимать терпения!

Я отлучился к Сене, убедился, что она дышит, и вернулся к Лучезару. Хмель его, похоже, не брал, и его состояние стало передаваться мне. Негативные эмоции прививались ко мне лучше, чем позитивные. С недавнего времени, во всяком случае. Луч терпел свою жизнь, которую нельзя было назвать задавшейся, потому что придумал себе Бога с идеей блага: по сравнению с тем, что могло бы произойти, настоящее является рутиной, обременительной, но не страшной! Я себе ничего придумать не мог. Подавлял свои страхи, ухаживал за Есенией, ходил на осточертевшую работу. Я не имел права ни умереть, ни напиться. Я имел лишь право на чудо: Есения выздоровеет, а Коша вернется. По крайней мере, даст знать о себе. Коша нам не звонила, чтоб не раскрыть расположение своей части, так мы предполагали: враг не дремлет, телефоны прослушиваются, а по звонку определить местонахождение человека – что два пальца обсосать! Наши телефоны тоже прослушивались, наверняка, но никого это не напрягало – от технического прогресса в туалете не спрячешься! Не осталось приватности, и хрен с ней! Выживаем, как выживается, были б хлеб, вино, рука друга! Лучезару, конечно, мало было перечисленного. Он ведь звался Лучезаром Гайдуком!

– Фильм такой был, – вспомнилось мне по ассоциации, и я наконец-то выпил свое вино. – «Приключения гайдука Ангела».
– Был, – подтвердил издалека Луч, – Я смотрел, но не запомнил. Значит, не впечатлило. Меня другой фильм впечатлил, – оживился он. – Тот, что я себе выдумал! Про себя! «Приключения гайдука Дьявола». Так меня называли мракобесы, которых я побеждал, я для них был сущим дьяволом!
– И куда это все делось? – усмехнулся я саркастически.
– В детство, брат, в молодость, куда же еще! Но ведь было! Много было замечательного, Мстислав, я как вспомню, так и развеселюсь!
– Это что же тебя так веселит? – я налил себе еще. – Наше пребывание под стражей, когда нам дело шили?
– Но ведь не пришили! – откликнулся он по-молодому.
– Ты не слишком-то ликовал, пока из нас выбивали признание!
– Нас не били, – сверкнул он глазами, – А причин ликовать у меня не было никаких, потому что не мы с тобой урыли того мерзавца!
– На нас бы его спихнули, если б не твоя мать! Нас и не били из-за того, что ты сын прокурорши!
– Скажи еще, нас поэтому не запихнули в общую камеру!
– Поэтому! – возбудился я, неожиданно для себя. То ли под влиянием вина, то ли под воздействием Лучезара, возвратившегося в молодость. Не совсем уже в молодость, но близко к ней.

– Нас закрыли вдвоем в одном «люксе», чтобы слушать, как мы будем сговариваться! – убежденно заявил Лучезар. – Или, я и такое допускаю, чтоб узнать, что там произошло на самом деле, кто того мерзавца угробил. Мы же могли что-то видеть!
– Хрен мы что видели. Мы даже морду не успели гаду набить, нас опередил другой какой-то гайдук!
– Но у нас был мотив замочить подонка! Он изнасиловал твою дочь!
– А я и не отрицал, что убил бы! Затем и искал его!
– Так и я не отрицал, что шел убивать! Но намерение – одно, а дело – другое.
– Дело, Лучо, можно состряпать! Тебе ли ни знать! Но ты знал, что твоя мать тебя вытащит! Ну, и меня за компанию.
– А вот хренушки я знал! Я даже думал, что мать отречется от меня, что ей карьера, рейтинг, репутация дороже! Я действительно так думал, а что держался атаманом, так на то я и Лучезар Гайдук! Слушай! – он расхохотался удало и налил нам водки. – Помнишь, как следака перекосило, когда он узнал, кто я! А ты помнишь, что я сказал? Я сказал, что мое родство с Нонной Викторовной в расчет брать не надо, в него надо брать презумпцию невиновности. Справедливость в отношении Прасковьи Колядиной уже кто-то восстановил, не мы, к большому нашему сожалению. Кто-то сделал, что должно, и мы этого кого-то не выдали б, даже если б знали, кто он! По закону насильник отсидел бы пяток лет, вышел по УДО и взялся за старое, а таким уродам по земле ходить не положено! Зато нам, мужчинам, положено освобождать от них землю! По природному закону, который и древней, и главней, чем писаный! Он в крови у нас записан красными буквами!
– Он кричал, что это тот же беспредел, что никто не вправе подменять закон собой, брать на себя его исполнение! – я вдруг тоже развеселился. – А ты кричал, что справедливых законов не существует, как не существует либерте, эгалите, фратерните, зато существуют женщины с поломанной психикой, из которых кто-то попадает в психушку, а кто-то кончает с собой! И никто никаких дел по их самоубийствам не возбуждает! Хотя их – по большому счету – убили! Их убийцы остаются в живых, а их отцы, мужья, братья себя чувствуют недоносками, чмо законопослушным!.. Я, честно говоря, ждал, что тебя запинают, даже про Нонну Викторовну забудут!

– А я думаю, Мстислав, что они и сами так думали, просто им запрещено такие мысли озвучивать. Они тоже были мужьями, отцами, братьями!
– Они были еще и должностными лицами, Лучо, и хотели ими остаться! Их-то жареный петух в задницы не клевал! Ладно, если б я толкал речугу про дочь, но ее толкал ты!
– У меня лучше получалось!
– А ты помнишь, что сказал следаку, когда он требовал написать чистуху? Чистосердечное признание облегчает наказание! Ты покивал, а потом разулыбался и выдал: «Как же, как же, конечно! А если сжечь нас на костре, то эта мера наказания спасет наши души! И такое утверждалось, я помню!».
– Но мы, брат, совсем неплохо сидели! Весело! Мама, да, подсуетилась, и да воздастся ей добром за добро! Я врубился, что мама от меня не отреклась, когда нам принесли передачку! Вот тогда я поверил в лучшее, а до этого на гневе держался, на самолюбии и чувстве справедливости! А вот ты в ее торжество не верил!
– Нет. Мне хотелось, чтобы все поскорей закончилось. Чем угодно, только бы поскорей!
– Но ты, брат, не проявлял пораженческих настроений!
– Почему пораженческих? Я бы не признался в том, чего не делал, даже если б меня били и пытали!
– Но права ты не качал!
– Я не из семьи законников, Лучо, чтоб качать то, чего не знаю!
– А ты думаешь, я знаю? Я ни римское, ни какое другое право не изучал! Я качал свое человеческое право!
 Нас допрашивали обычно по одному, а в камере мы разбирали «полеты». От меня «чистухи требовали с особой настойчивостью – я был отцом изнасилованной девочки. Я мстил за дочь, а Лучезар при этом только присутствовал!
Лучезару пообещали выпустить его под подписку, если он покажет, что всего лишь стоял в сторонке. Лучезар возмутился: «Я уже раз двести сказал, что никого мы не убивали, а без Мстислава Колядина я отсюда не выйду, ни под подписку, ни под залог! Я отказываюсь выходить без друга и до того, как с нас снимут обвинение! Так и передайте Нонне Викторовне!»
Когда нам скомандовали «На выход!», и мы увидели на выходе величественную Нонну Викторовну, я чуть было не подколол Лучезара: «Лучо, да ты блатной!». Хорошо, что удержался, Луч бы мою шутку не оценил, и мы не сидели бы сейчас за стаканами, предаваясь воспоминаниям!

Когда мы с Лучо, потом, смотрели фильмы, герои которых вершили правосудие сами, мы всегда были за героев. Как и авторы фильмов. Как обычные зрители, которые генетически знали, что римское право существует для патрицианской верхушки и удельных князьков-наместников, а подвластные люди беззащитны и перед князьками, и перед правом, они могут полагаться на единственный закон – завет предков бить нечисть. Написать челобитную в имперскую канцелярию – все равно что написать похоронку на себя и своих близких! Хочешь дышать, бери, что у тебя есть под рукой – «калаш», меч, дубину – и защищай Жизнь, живота не щадя! По-другому не получается. От века веков! Лучезар по праву рождения принадлежал к патрицианской верхушке, но по душе был повстанцем. Он поэтому сам портил себе жизнь, а чтоб спастись, переправлялся в миры, где все зависело от его отваги. От его чувства правды.

Лучезар и воевал со своей матерью, и чтил ее. Он и презирал Нонну Викторовну, и жалел, и никогда не бросил бы ее в одиночестве.


Через пару лет мы узнали, кто прикончил подонка, исковеркавшего жизнь моей дочери. Узнали в приватной, даже приятной обстановке, в уличном кабачке, от бывшего нашего следака. Он со своим бокалом пива подсел к нам за столик, и мы не предложили ему свалить. Мы с Лучо ничего против него не имели – человек находился при исполнении. Следак, как и его коллеги, был поначалу в шоке, узнав, что на месте преступления схватили прокуроршиного сынка, но шок почти что сразу же сменился желанием отыграться на конкретном сынке за всех наглых сынков знати. Закрыть этого, чтоб другим неповадно стало прятаться за спинами папаш и мамаш с убежденностью, что им дозволено все! Лучезар повел себя неожиданно. Он не только не потребовал срочно позвонить мамочке и прислать к нему адвоката – он попросил не сообщать матери, где он находится, и за что его замели! Он верит в профессионализм сотрудников правоохранительных органов – и в оперов, и в дознавателей, и в экспертов! Он верит в их беспристрастность и в их стремление докопаться до истины. Нонне Викторовне, конечно же, сообщили, в чем обвиняется ее сын, и она побеседовала с нужными людьми. Те заверили гран-даму, что и лишний волос не упадет с голов подозреваемых, их права соблюдаться будут безукоснительно, но Нонне Викторовне лучше бы не вмешиваться в процесс: она на служебной лестнице нажила себе не только друзей, но и врагов. Последних очень бы порадовало, окажись сын прокурора преступником! Ситуация сильно осложнилась личностью жертвы. Ею оказался не кто иной, как отпрыск оченно влиятельного лица. Куда более влиятельного, чем Нонна Викторовна! Лицо встало на уши и поставило на уши правоохоронцев! Те, испугавшись за мундиры и погоны, похватали всех, кто привлекался ранее за изнасилование несовершеннолетних. Вообще за изнасилования, независимо, кого, и когда. Из них кто-то оказался настолько старым, что с трудом справлял естественные потребности, у других подтвердились алиби. У нас с Лучезаром алиби не было. Зато мы честно признались следствию, что целью нашей была смерть гниды! Его смерть – мы это и ощутили и поняли на допросах – не расстроила никого, кроме гнидиного папаши. Редкостной сволочугой был убиенный, но слепой Фемиде с бракованными весами он постоянно оказывался не по силенкам! Много раз его задерживали за дебоши, злостную хулиганку, вождение в пьяном виде и нанесение телесных повреждений различной степени тяжести, но сразу же отпускали. Еще и с извинениями. Это сильно доставало ментов, так что о гибели урода никто из них не жалел. Допрыгался отморозок! Однако, эмоции к делу не подошьешь, а делу надо было дать ход – сверху на органы давили со всей мощью феодального произвола. Обо всем этом нам с Лучом поведал наш тогдашний следак, мужик чуть постарше нас и... тоже потерпевший от произвола. Его с должности поперли, когда Нонна Викторовна добилась нашего с Лучом освобождения из-под стражи: в каждом деле необходим козел отпущения! Так что, бывший офицер, ничем уже не рискуя, рассказал, что убиенный надругался не только над моей Кошей. Он практиковал именно такой стиль общения с женщинами. Общедоступными он пресытился, ему требовался адреналин, а потом ему потребовалось молодое мясо, даже не девушки, а девчонки. Он переключился на подростков – адреналин аж зашкаливало, а в своей безнаказанности он был убежден! Девочек гад запугивал, да и сами они были напуганы настолько, что не пошли бы в милицию – выставлять свой позор на всеобщее обсуждение! Одной из жертв «высокородного» маньяка стала младшая сестренка нашего следака. Над ней он надругался за неделю до того, как напал на Кошу. Брату она все-таки рассказала, что с ней стряслось, и брат по описанию вышел на отморозка. Выйти вышел, но понял, что к ответственности не привлечет. Скорее со службы вылетит, чем разоблачит преступника. Не позволят ему разоблачить, никому не захочется уходить из органов без выслуги лет, погон, пенсии! И тогда он решил действовать сам. Выследил коршуна, когда тот по синусоиде летел из кабака к машине, и поразил его в печень. Он нанес два удара и скрылся как раз перед тем, как на место воздаяния прибыли мы с Лучом. Наш следак увидел в этом перст Провидения. Для себя он был дороже, чем мы. В этом он перед нами честно покаялся, а мы с Лучом не осудили его. Мы уже потому не осудили его, что он всего лишь опередил нас минут на пять. Я поэтому сказал: «Мы тебя не слышали, но все поняли», а Лучезар обронил: «Мужик, он и в Африке мужик!». Когда бывший офицер отошел, допив свое пиво, Луч проговорил ему вслед, задумчиво: «Это был наш земной хранитель. Один на двоих».
Мне подумалось, что хранителей было два,  второй – Нонна Викторовна – но тогда я эту мысль не озвучил.
Позже мне вспомнились слова бати: «Никогда не ищи лазейки!». Бог выручает тех, кто на виду, а не тех, кто куда-нибудь забурился. К тем, кто заметен, Бог и посылает ангелов.


Наша Коша была диким котенком. Диким, но слабеньким. Забивалась в дальний угол от больших хищников. К ним она причисляла всех, кроме Есении, моих родителей, Доти с Лучезаром и Елены Михайловны. Ко мне Коша относилась отстраненно. Я ее не пеленал и не качал на коленке, я и после, когда она подросла, не особенно с ней общался. Она к этому не стремилась, а я не навязывался. Представлял себе, сколько гадостей наговорили ей про меня моя бывшая жена и бывшая теща! Были в их измышлениях, конечно, и зерна правды: я не покупал Коше куклы и красивые платьица. Я и Еве не покупал модную одежду, цацки, шампанское! Все другие мужики покупали своим женщинам, что им надо, а я в черном теле держал дочь, жену, тещу! Я, урод однорукий, не преобразил усадьбу в палаццо и не научился заколачивать барыши! Грош цена моим картинкам, если их до сих пор не расхватали Эрмитаж, Лувр, Прадо, Русский музей! Их и в родном городе никто не расхватывает! Все, что я сдал в Художественный салон, там так и висит! Я редко пишу, потому что промышляю рекламой? Так и что, моя реклама переживет века и прославит в них Собакиных, моих вдохновительниц, даже больше, чем меня самого?! Блин, чего от меня надо жене и теще, лавров или заработка насущного?! Всего надо! В первую очередь, добротного цивилизованного жилища!

Ни я, ни мои родители, ни Всеволожские ничего не понимали в строительстве. Все мы, включая Лучезара, были жителями городских квартир, не требовавших капитального ремонта. Мы приехали в усадьбу незадолго до моей свадьбы осмотреть фронт работ, определиться с их стоимостью и посоветоваться с соседями, что делать, с чего начать!
– Сюда бригаду приглашать надо! – объявил дядя Женя. – Профессионалов! Так все запущено, что малой кровью не обойтись!
– А придется! – объявил батя. – Не потянем мы бригаду. А когда они поймут, какие мы простофили, то нам с Гетой придется продать квартиру, чтоб рассчитаться со строителями... за работу, которую они еще и не сделают!
– Не факт! – опроверг дядя Женя, но помрачнел, а мама с тетей Розой отправились за аборигенами «вороньей слободки» – небогатые люди обходились своим силами, когда в их владениях что-то рушилось. Возвратились мама и тетя Роза с двумя соседками, щедрыми на советы. Тетки загалдели наперебой, что дом хороший, только трещины заделать цементом, половицы поменять кое-где, да починить крышу. От нее вся беда – протекла, вот и попала вода вовнутрь, вот и отсырели стены. Протопить надо хату, высушить. Печку при бабе Паше переложили, она исправная, дымоход прочистить и живи-не хочу! Крышу всю менять накладно, так ведь можно тряпками заткнуть дыры. Пропитать тряпки масляной краской, засунуть в пробоины, и никакой дождь страшен не будет!

От советов соседок батя с мамой приободрились, а Луч, потоптавшийся по комнаткам, приободрил нас еще сильнее: половицы не все сгнили, а стройматериалы можно раздобыть и на свалках, и в развалюхах, и на улицах близ мусорных баков: богатеи, когда строятся на местах старых домишек, много всякого полезного выбрасывают, что в домишках оставалось от прежних жильцов – мебель из древесины, те же доски половые, известку…

– Классная усадьба! – от души восхищался Луч. – Я б и сам в такой жил! И земля под лучок с редисочкой, под мангал и, что ценно, до моря рукой подать!
Близость моря лично мне преимуществом не казалась – зимой с моря задувал норд, и жизнь делалась совсем не курортной! До зимы, до норда времени оставалось меньше, чем требовалось на приведение усадьбы в порядок! Настораживали и ближайшие перспективы: вряд ли Еву порадует возможность провести медовый месяц почти под звездами! Я об этом размышлял, когда соседки отвлекли меня восклицаниями: «Это Славка такой вымахал?! Может, и за ум взялся, откуролесился?». Обитатели «вороньей слободки» знали меня не с лучшей стороны – я в усадьбе расслаблялся шумно, при многолюдстве. Мы и пели, и выпивали, и жарили шашлыки, и пекли картошку в золе, и соседи боялись, что мы устроим пожар. Я доказывал, что мы не придурки, я наглядно демонстрировал, что все под контролем: мы костер разводим в воронке от авиабомбы. Воронка за десятилетия мирной жизни частично осыпалась, частично поросла разнотравьем, но оставалось достаточно глубокой, чтоб огонь не вырвался за края. Бабушка, пока они с дедом жили в усадьбе, собиралась превратить воронку в небольшой пруд, а потом – в бассейн, но дед ее замыслом не проникся, а у нее не хватало сил на его реализацию. Я подвел Луча к «ране войны», рассказал о мечте бабушки, и Луч заорал с восторгом: «Ну, так! Даже яму рыть не придется! Обложить ее камнями, засадить кувшинками, рыбок запустить, и никаких Ницц не надо! Наш берег, брат, он самый лазурный!».
Мы с Лучом рассматривали воронку, когда в саду появилась Ева. Прямо как легка на помине! С Евой была женщина цыганского вида, в деловом костюме, с широкой белой прядью в черных, коротко стриженых волосах, моя будущая теща Полина Собакина. Седина будущую тещу не портила, а скорее предавала ей импозантности. Я был наслышан о Полине, поэтому ждал, что она потребует от меня оставить ее дочку в покое, но Полина протянула мне руку – узкую, крепкую, без каких-либо украшений: «Будем знакомы, зятек. Представляться, я думаю, не надо. А это, значит, твой особняк? – перевела она взгляд с моей особы на дом. – Барское поместье в прекрасном состоянии! И что вы собираетесь с ним делать? – перебросила Собакина взгляд с дома на окружающих. – Ева мне сказала – чинить, я приехала взглянуть и вот что скажу: чинить тут нечего. Надо бульдозер подогнать, снести холобуду и на ее месте построить что-то приличное!

– А вы не слишком вольно распоряжаетесь нашим наследием? – вежливо осведомился батя. Он изучающе рассматривал мою тещу.
– Не слишком! – заверила Полина. – Вашему наследию грош цена. Я даже не представляю, как можно его продать, чтобы хватило хотя бы на бульдозер!
– Вот и не представляйте,– не слишком вежливо посоветовал дядя Женя. – Мы уж сами как-нибудь разберемся. – И соседки горячо его поддержали: «Да вы чего, дамочка?! Такой дом сносить?! Да он век еще простоит!»
– И будет, как новенький! – едко усмехнулась Полина. – И два века, простоит, и четыре, и останется шедевром архитектуры! Доча! – обернулась она к Еве. – Тебе нравится здесь жить? Понимаю, с милым рай и в шалаше, но не жалуйся потом на злую вьюгу, которая бушует внутри!
– Там внутри печка! – объявила одна из соседок с вызовом. – Растопить, и никакой вьюги!
– Вот откуда б ей взяться?! – вклинилась вторая с таким же негодованием. – Мы здесь сколько живем, с рождения, и деды, и прадеды так жили, при печках, с уличным краном, и не поумирали, только здоровей делались!
– Извините... Полина, кажется..., – подключилась к беседе мама. – Вы с какой целью пришли сюда? Отговорить свою дочь от брака с нашим сыном по причине отсутствия в его доме должного комфорта? А если вы пришли на стройплощадку под особняк, то почему вы без бульдозера?
– Потому что я не прораб! – отрезала Полина, развернулась на каблуках и требовательно воззрилась на Еву. – Ты со мной или ты остаешься в этом райском уголке, в обществе людей, приверженных пещерному быту?

Это прозвучало, как оскорбление, но соседки не нашли что ответить, а мои мама с батей и Всеволожские были слишком хорошо воспитаны, чтобы отвечать на явную грубость, они только смотрели на Полину, как на существо, не до конца покинувшее каменный век. Мне не хотелось перед свадьбой портить настроение Еве, а Луч напутствовал Собакину ухарским: «Мадам! Вас заждались в Карловых Варах! Там ваше пиво выдыхается, поспешите!»
Полина Собакина от калитки послала нам воздушный поцелуй.
– Как я был несправедлив к моей маме! – покаянно выдохнул Лучезар и расхохотался.

Мою усадьбу ремонтировали мы весело, «бригадой ух». Лучезар привел своих и доармейских и постармейских товарищей, а Ева позвала подружек, в числе которых Алены не оказалось. Появился и кое-кто их моих приятелей, и я простил их за то, что не навещали меня в больнице. Луч убедил не лезть в бутылку: «На сердитых воду возят, а на дутых молоко! Детская мудрость, брат, всем мудростям мудрость!».

Луч не только сколотил бригаду – он исправно приволакивал с улиц то, что может нам пригодиться – стволы деревьев, тумбочки без ножек, старые ведра, чтобы разводить в них цемент. Принес довольно чистый матрас —« мы им утеплим входную дверь, парни!». Димка уехал на учебу, но его родители, как и мои, к нам наведывались, приносили деньги на покупку стройматериалов и на еду. Ее готовили девочки, в казанке, на костре в исторической воронке, из девчонок одна оказалась очень умелой. Соседки снабжали нас овощами – на моем участке они давно уже не росли – и настойчиво вмешивались в трудовой процесс, рвались пособить советами жертвам урбанизации: «Ты как рубишь?! Ой, горе! Ты так ногу себе отрубишь, ежели не самое ценное!». Соседи были и любопытными, и хозяйственными, следили, чтоб с их угодий не пропал какой-нибудь инвентарь. Мы ничего не тырили – одалживались лопатой, мастерком, ломом с обещанием вернуть по первому требованию, и нам верили. На районе люди жили добрые, старой закваски, коренные севастопольцы, как они с гордостью себя называли, из них иные еще помнили моих деда с бабушкой, и батю помнили маленьким, и меня сорвилоговой! Мы, конечно, не только работали, но и расслаблялись, делали перерывчики, чтобы покурить, поесть, потрендеть, ну, и выпить малость для вдохновения. С этим не усердствовали – знали, что вместо вдохновения получим облом. Веселуха начиналась, когда Лучо командовал: «Рота! Ко мне бегом марш!», и тогда все собирались вкруг германского наследства. Сорняки возле него мы повыдергивали, чтоб девчонкам было удобно ходить на «кухню». Иногда к нам примыкал кто-то из соседей, и мы приветствовали гостей, как родных, иногда в круг садились мои родители и Всеволожские. Они на нас не наезжали за выпивон, а батя как-то пустил по кругу вазу, в которую ему налили вина – не хватило посуды – и выкрикнул: «От пана до пана!». – А как насчет паненок? – ревниво справилась Ева.– Вы паненок не заметили, что мы тоже тут есть?
– Как можно! – вскричал батя с наигранным возмущением. – Паненкам– все лучшее, персонально! Разве можно допустить, чтоб вы губки свои пачкали об общий сосуд?!
– Не допустим! – подхватил Луч. – Дамы нас извинят, что сегодня у нас нет ни шампанского, ни хрустальных бокалов?
– Так и стола нет! – хихикнул кто-то из девчонок. – Поэтому извиним!
От костра расходились в сумерках, чтобы утром вновь собраться на «стройке века». Стройку мало кто сачковал – из тех, кто был свободен от трудовой повинности в тот период: Лучезар сумел и создать настроение, и внушить братьям, что они спасают влюбленных! Если бы не они, стали бы мы с Евой героями повести, что всех печальней на свете! Окочурились бы в склепе холодном при первом же урагане! А если б мы до урагана еще и зачали ребеночка?!.. Ромео и Джульетта точно бы отдохнули! Братья прониклись, а сестренки прониклись братьями, кокетничали с ними, а те им отвечали взаимностью. В общем, всем было хорошо. Даже мне. Я тогда еще не знал Еву!


Дом к зиме мы сделали пригодными для проживания, но уютным семейным гнездышком он не стал. Люди, росшие в городских квартирах, себя не чувствовали уютно без парового отопления, душа, теплого нужника. Мы с Евой, оба, оказались выкидышами цивилизации. И она, и я при всяком удобном случае сбегали в дома родителей: принять ванну, сварить кофе на газе, отоспаться не под ворохом одеял! По мере того, как портилась погода, мы все чаще исчезали из усадьбы. К себе возвращались вечером, с готовой едой. Я топил печь, мы подогревали еду, кипятили чайник, а поев, сидели, скукошившись, рядом с печкой. Углем я не запасся, а дрова прогорали быстро, тем более, что дрова были не покупные, а подобранные по дороге к дому ветки, ящики, куски деревяшек. В январе, после обоих Новых годов, Лучезар приволок охапку елок. Мы обрадовались было, но зря: хвойные деревца воспламенялись, как факелы и сгорали почти сразу, в минуты. – Не рационально! – констатировал Лучезар. – Остается одно: подсесть на согревающий национальный напиток!
– То есть, спиться, на хрен? – окрысилась Ева.
– Зачем? – поиграл бровью Лучо. – Врубись в разницу между глаголами «набухаться» и «согреться»! Водка в малых количествах вообще полезна! В малых, ребята!
– И что? – не подобрела Ева. – Если каждый вечер пить, привыкание наступит! Потребность!
– У других же не наступает.
– У алкоголиков?!
– У приличных людей, которые за трапезой пропускают по рюмашке! И купцы себе это позволяли, и ремесленники по завершении трудов, а уж дворяне…
– Шампанское пили, насколько я помню из культуры! – метнула Ева на Луча взгляд, какой вряд ли устремляла ее библейская тезка на демона-искусителя.
– Шампусик – это у натопленного камина! – объяснил Луч вполне мирно. – Но я больше чем уверен, что гусары Давыдова не шампанское хлебали из фляжек в заснеженном лесу! Да и французы вряд ли его хлебали по ходу бегства из России! Так я схожу?
– Да пошел ты!!
– Брат! Ева меня благословила на поход в магаз. Какая правильная, дальновидная женщина! У вас, как я понял, в печь сегодня засунуть нечего, так вольем же в себя святую огненную воду! Я у вас переночую сегодня, из чувства сопричастности, а с утреца мы с Мстиславом отправимся за добычей! Быть того не могет, чтоб не нашли мы в окрестностях какой-нибудь пень!

Нас, и меня, и Еву, посещала мысль пережить зиму в цивильных условиях, врозь, но зато в тепле, но мы эту мысль скрывали даже друг от друга: она была позорной, капитулянтской, не достойной взрослых людей, самостоятельных и самодостаточных. Я врал родителям, что обеспечился дровами, но был так не убедителен, что дровами меня снабдили родители. Где они их достали, и по какой цене, я не спрашивал. Стыдился. Мой заработок был не скромным, а символическим – я в компании с Лучо зарабатывал песнями в кабаке Лучезарова приятеля. Луч играл на гитаре, и мы пели дуэтом. Сам я с гитарой тогда еще не освоился, но целой рукой отбивал ритм по корпусу, а то и ударял по струнам, приткнув инструмент под мышку «клешни». В какой-то мере я мог считаться рекламой заведения: мало где можно встретить однорукого музыканта! Мы и пели хорошо, и смотрелись отлично, и Ева не тосковала без меня, сидела за столиком, сервированном при нашем участии, потягивала винцо, угощалась орешками, а на нас с Лучом глядела с гордостью собственницы. Но это в публичном месте она так на меня глядела – дома Ева сходу начинала кидать предъявы. Характер у нее портился чем дальше, тем больше. То ли под воздействием среды обитания, то ли гены Полины возобладали над лицедейством. Я огрызался в полсилы: понимал, что сам виноват. Редкая девушка согласится жить без душа, с туалетом на улице, да еще и в нетопленной избе! Топить я топил, когда мы возвращались из кабака, но не вставал по ночам, чтобы подбросить дров в огонь, и комната быстро остывала. Мы спали одетыми, предварительно разругавшись из-за чего-нибудь, так что нам становилось не до плотских утех. Поэтому о беременности Ева сообщила мне только в мае, когда в природе потеплело, а я уже задумался о разводе. Не тут-то было, любишь кататься, ну и так далее!.. Новость я принял как фатальную неизбежность и скрепил свое ретивое. Так скрепил, что сам себе поставил бы памятник! Ева стала капризной, требовательной до агрессивности, но ее не полагалось нервировать. Срывы Евы я оправдывал ее положением: гармональный раздрай, все такое. Даже спросил у мамы, не бросалась ли она на батю, пока носила меня. Мама ответила, что у разных женщин беременность протекает по-разному. Мама батю доставала только вкусовыми пристрастиями: ей хотелось то сладкого, то соленого, то фруктиков. Ева доставала меня скандалами, и я слинял в Симферополь поступать в художественное училище.

– Ты насчет кошенятки не парься, – возвратился Луч нежданно к теме моего сна. – В Интернете поищи, по объявлениям.
– Не пойдет, – отверг я не дельное предложение, – Мне котейку надо погладить, в глаза посмотреть.
– Почувствовать, – согласился Луч. – Понять, твой или не твой зверик.
– Они с Сеней друг друга должны почувствовать. Через меня, раз уж я – посредник, а кого я почувствую через технику? Ты не в курсе, Лучо, Птичка работает? Раньше там продавали рыбок, птичек, четвероногих…
– Раньше было раньше! – отрезал Луч. – И деревья зеленей были, и цены ниже, и твоя шуйца была целехонька.
– Что мое? – не врубился я.
– Шуйца! Левая рука по старославянски! Вспоминай язык предков, брат, а то стыдно!
– Мне – нет, я на языке предков говорить не собираюсь и тебе не советую – пассажиры не поймут!
– И диспетчер! И продавщица в магазине! А уж как мама не поймет!.. Ой, а как же мне хочется осенней порой быть совсем никем не понятым! Кроме вас с Авдотьей, вестимо! Только вы и остались у меня. Вам не надо объяснять, какой я, и почему!
– Не надо, – подтвердил я. – Тем более, по старославянски. Тогда и я не пойму.
– Ты меня и по ассиро-вавилонски поймешь, потому что ты – брат! – заявил Луч убежденно. – Мы с тобой у одного костра грелись, из одного котла хлебали, одним плащом урывались, когда деревья зеленей были, а черные кошки не кидались мне под колеса!
– А они кидались? – покосился я на Луча недоверчиво.
– Бог миловал! Я это – иносказательно! Что-то я не то тру! Пьяный, наверное. Но кошку я тебе достану. Для Сени. Ты мне доверишь раздобыть для вас кошенятку?
– Без вопросов, Лучо! – заверил я клятвенно. Надо было срочно извлекать Лучезара из ностальгии по непрожитому – вороному коню, сабле, легендарным подвигам гайдука Дьявола!

Лучезар, хоть и был поддатый, мысль мою разгадал. Ответил строчками Лермонтова: «Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня, черноглазую девицу, черногривого коня». Оборвал себя и добавил страдальчески: «Хорошо мне было тогда!»
– В темнице? – постарался я его рассмешить.
– Это сейчас я в темнице, – ответил он мрачно. – а тогда простор был – зашибись!.. Но я долго был свободным, Мстислав, дольше многих.
– А не ты ли утверждал, что свобода – это внутреннее состояние человека, и отнять ее у человека можно только вместе с жизнью? – посмотрел я на него с толикой укоризны. Настроение Лучо удручало меня еще и тем, что сказывалось на моем настроении. – Что-то я тебя сегодня не узнаю! Ну, мать наехала! Так тебе не привыкать!
– Это только так кажется, – буркнул он, – пока тебя самого не кинули в котел с кипящей водой.
– Народный герой, насколько я помню сказку, из котла выбрался красавцем на загляденье! – рассмеялся я, изобразив бодрость,
– Сказка ложь, да в ней намек? – хмыкнул Лучо. – Не в матери беда, брат, во мне! Пережил я самого себя, вот и завидую тем, кто до моего века не дотянул! Лермонтову – за то, что на дуэли убили, Бестужеву-Марлинскому – за то, что в битве полег. А какой был писатель классный! – вскинулся Луч. – Знал и Кавказ, все горские племена, и панскую Польшу! И языки, и поговорки, и тосты! Был когда-то популярней, чем Пушкин, а кто сейчас его помнит?!
– Ты, – успокоил я. – Батя мой помнил. Даже тост польский помнил, «От пана до пана!», он его нам выдал в усадьбе, возле костра, забыл?
– Нет, конечно, я тогда, благодаря Андрею Романычу, и открыл для себя Бестужева. С восторгом открыл! До чего прекрасная проза! А какой богатый русский язык! Он с тех пор обеднел, потерял выразительность и заполнился англицизмами!
– Язык быстро меняется, – напомнил я очевидное. – Если б не это его свойство, мы бы сейчас изъяснялись на старославянском.
– Так-то так, а все-таки грустно, когда теряется образность. А какие у Марлинского описания природы, обычаев, характеров! Настроения и мысли – все в совокупности. Я до мыслей не дотягивался душой, пока с саблей на вороном гарцавал, зато теперь их ощущаю, как собственные.– Луч закрыл глаза и заговорил негромко, осторожно вспоминая слова: «Жизнь говорила вдали, но зато какая мертвая тишина лежала кругом меня! Грозна была громада города, но еще грозней облегало его войско смерти – бесчисленное множество стоячих камней казалось воинами, стремящимися на приступ неотразимый. Сколько поколений, живших за этими крепкими стенами, покинули их, чтобы лечь в прах у стоп могильных камней, и сколько еще родов и народов заснет здесь сном беспробудным!»
– Хорош! – потребовал я. Лучезар насинячился до того, что забыл, где находится, кто лежит за стеной, а кто сидит перед ним, что сил есть заряжая себя энергией жизни?!
Лучезар меня не услышал. Он с Бестужевым-Марлинским бродил по мусульманскому кладбищу, а меня с ними не было. Меня и близко не было!
– «Кладбище! Бездна, ничем не наполняемая и вечно несытая – ужель безвозмездно работает на тебя жизнь? Ужели волны твои грозят потопить некогда всю область ее? Кладбище, говорю я, но что такое вся земля, как не исполинское кладбище! Как здесь гроб на гробе, кости на костях: так везде, на каждом шагу, попираем мы остовы праотцов, памятники народов, обломки первобытных миров, из коих создан мир наш… Может быть, через месяц ветер, освежающий лицо мое в жар полудня, разнесет мой прах далеко, далеко!»
– Лучо! – взревел я, вскочил и встряхнул Лучезара за плечо. Луч не отреагировал.
– Хорошо, если далеко, – прошептал он в никуда.
– Лучо, я убью тебя на хрен! Прямо сейчас! Врубаешься, почему?! Нет, не врубаешься?!
– Нет, – обронил он бесцветно.
– Возвращайся! Слышишь?! Сейчас Авдотья придет! Ты ей здесь нужен, а не где-то! Вменяемый! Ты мне нужен, Сене! Она тебя слышит, слышала, а она и так... Да сам знаешь!
– Да, – кивнул он. – Прости. Но и мне бывает надо успеть... не оплакать себя, так похоронить спокойно. Раньше было проще, раньше я погибал в бою.
– Ты и сейчас в нем погибаешь! – успокоил я Лучезара. – Просто бой немножко другой, а ты, Луч… Ты не в праве похоронить себя, потому что ты еще никого не похоронил, никого из близких!
– Почему? – спросил он отрешенно.– Маму Лену хоронил. Твоих и Димкиных родителей. Они мне были, как родные. Я много кого похоронил, брат. Из пацанов с моего двора ни одного не осталось, и все не своей смертью умерли. Из друзей-товарищей юности одни умерли физически, другие морально, переродились, так что их я тоже похоронил. Вот и мой черед подходит. Тризну по себе справлять лучше загодя, пока хоть это можешь осуществить.
– Луч, ты давно не получал в глаз?!
– Не помню.
– Так я тебе напомню! Фингалом!
– Валяй. Если нам от этого полегчает.
– Мне от другого полегчает. Если ты снова станешь Лучезаром Гайдуком, победителем!
– Я им притворялся много веков.
– А тебе так много веков?!
– До фига и больше!
– Значит, ты помнишь не только кладбища! Вспомни что-нибудь такое, чтоб мы посмеялись. А еще лучше, спой. Я гитару притащу. На моей сможешь?
– А то!
– Узнаю Лучезара!
В комнате я сообщил Есении, что у нас все в порядке. Луч немножко не в форме, но я всего лишь составляю ему компанию, а к Сене скоро приедет ее сестра.
 Луч вновь сидел с закрытыми глазами, подперев челюсть кулаком.
– Эй! – окликнул я его. – Что петь будем?
– А? Что? – дернулся он, возвращаясь из неведомой дали. Похоже, что ведомой.
– У горцев были Песни Смерти, – сообщил он, – Они их пели, когда знали, что им хана. А что наши в таких случаях пели? Ничего?
– «Варяга».
 – Это после русско-японской, а раньше, при князе Игоре?
 – Это, Лучо, одна из множества тайн истории. Предки не знали нотной грамоты, а береста, на которой они записывали тексты, хорошо горела. Я так думаю! С высоты нового времени, в котором отлично горят рукописи!
– У меня, брат, душа горит. Я залью пламень, в потом подпою тебе. Ты сачкуешь, так что тебе и гитара у руки. Вперед!
Луч налил себе, а я стал перебирать струны. Не хотелось мне ни петь, ни играть, я тревожился, что Сеня выслушала откровения Бестужева в исполнении Лучезара и приняла их за напутствие себе! В дальний путь, из которого нет возврата! Даже если я себе это выдумал, то осадок остался на душе слякотный. У Луча на душе пожар, а у меня лужа! Ее и захочешь, а не зальешь вином.
– Ороси ее песней, – посоветовал Луч. Он каким-то чудом въехал в мой образ! Или я его озвучил в задумчивости? Но я и прежде замечал, что Луч способен проникать в мои мысли! Как он это делает?
– А я разве не сказал тебе, что я немножко ведьмак? – удивился Луч. – Я говорил, но ты не въехал. Ты материалист по воспитанию, а я по природе волхв. Такой же, как твой батя, но мне до него, как до Эльбруса на роликах! Он стал волхвом, когда заболел, перестал глушить Истину навязанными нам истинами. Вот тогда из него поперла вся совокупность знаний, и древних, и новых, и даже будущих! Я здоров, еще и порабощен текучкой, так что мой дар находится в зачаточном состоянии, но тебя, брат, я чувствую! Проникаю под твой череп и в твое солнечное сплетение! Мы с тобой некогда кровь смешали в одной чаше и выпили, с тех пор неразлучны.
До последнего похода на Фиолент я знать не знал о существовании Лучезара Гайдука, но спорить не стал: в заповедном прошлом мы с ним не каждый день скакали бок о бок в битву, на праздничный пир, на тризну…
– Я все сказал, а теперь я тебя внимательно слушаю! – подытожил Лучезар свое откровение. – Выдай мне, братишка, что-нибудь героическое!
 И я выдал, что ему надо. Я запел русскую Песню Смерти, «Варяга», и Луч подхватил.

После того, как я поступил в училище, Ева вернулась к матери. По-другому быть не могло. Не могла беременная женщина оставаться одна в усадьбе, так и не обустроенной нами для проживания. Ясное дело, Полина напустилась на Еву: где она была, и куда смотрела! На мужиков засматривалась, дура, вместо того, чтоб зрить в корень! Слинял Мстислав! Как узнал про ребенка, сразу дал деру!
– Никуда он не слинял! – заступилась Ева за мое благородное имя. – Он поехал получать образование!
– Это тебе надо было получать образование! – выкрикнула Полина. – Тебе, чтобы ни от кого не зависеть! Но ты разве меня слушала?! Ты порхала по шалманам с тупой Аленой, вот и допорхалась! Пузом прибарахлилась вместо того, чтобы выучиться на стоматолога!
– А меня ты спросила, хочу ли я всю жизнь в чужие пасти заглядывать?! – перешла в контратаку Ева.

– А чего ты хочешь?! – отразила контратаку Полина. – На базаре торговать от хозяйчика или кистью махать на стройке?! Забудь! Стройки заморожены, а хозяйчики оборзели: будешь в койке зарабатывать на место у прилавка, чтоб была от тебя, неуч, двойная польза!
– Ты себе-то много пользы принесла своим высшим незаконченным?!
– Филологическим! То-то! Инженеров и филологов, как грязи, а стоматологи всегда в шоколаде! Выгодная профессия! Родишь, выкормишь и поедешь поступать в стоматологический! Я сказала!
– Может, сразу в МИМО?!
– В школу космонавтов!!
– С ребенком?!
– Им пускай Колядины занимаются!
– Они работают!
– А я по танцулькам бегаю?! Тебя, между прочим, поднимала одна!
– В государственных учреждениях, между прочим!
– И что?! Ты вон какой выросла! Поглядеть любо-дорого! Еще и твердой хорошисткой была! Мы приплод твой в ясли определим. Колядины постараются, раз они так любят свою работу! И у них, и у Всеволожских связей хватает, а с меня во как уже хватило пеленок, горшков, детского рева! Выдохлась я, не потяну еще и внучку! Ну, а если ты мальчишку родишь... Я мальчишку не приму, у нас женский дом! Ты с мальчишкой сразу из роддома вали к Колядиным! Или на усадьбу Мстислава, в первобытное общество, где все растут здоровыми, крепенькими! До того здоровыми, что синячат до гробовой доски, и от этого только здоровее становятся!
– Я еще не родила, а ты меня уже гонишь?! Мамочка!
– Не гоню я тебя, Ева, предупреждаю! Пол ребенка на каком сроке определяют?
– Где, Полина?! В нашем роддоме его определяют по внешним признакам! Сразу же, как родится!
– А ты кого чувствуешь?
– Себя! Совершенно не нужной никому!
– И Мстиславу? – едко справилась Полина.
– Так и он мне до одного места! – потрафила Ева своему самолюбию. – Мне насрать, если он кувыркается со шлюхами в общаге – от ребенка он не отказался и не отвертится!


 От ребенка – своей плоти и крови – я отказываться не собирался, и хотя не считал минуты до его появления на свет, приготовился к его появлению. Я досрочно сдал зимнюю сессию и вернулся в Севастополь – ждать, когда теща сообщит мне по телефону, что у Евы – началось… Тогда я быстренько приеду в роддом или буду туда названивать каждый час.
 Коша родилась перед Старым Новым годом, 1З-го января, и число ее рождения напрягло Полину. В этом она увидела дурное предзнаменование. Никто больше этого не увидел, а предзнаменование претворяли потом в жизнь сами Собакины – предвзятым отношением к девочке. Коша родилась в двухтысячном, и в январе народ еще не оклемался от эйфории – от встречи не только Нового года, но и нового века, пренепременно счастливого! Поменялись созвездия, и череда злосчастий закончилась, уступив и небо, и землю эре благополучия! Она, подобно Божьей благодати, должна снизойти на мир, в первую очередь – на тех, чье появление в нем пришлось не просто на круглую, но и на переломную дату! Людям хотелось верить в счастье. Всем, включая маму и тетю Розу, которая, как бывший член общества Знание, даже подвела под веру как бы научную основу: астрономы не от нечего делать производили расчеты, а астрологи были теми же астрономами! Батя и дядя Женя в благополучие не верили, но жен не разубеждали, наоборот. «Каждому – по вере его, – объявил батя. – Это очень правильно сказано!». Я благополучие воспринимал в масштабе не глобальном, а локальном. Для меня благополучное разрешение Евы от бремени уже сделалось началом прекрасной жизни. «Улыбкой Бога! – как выразился Луч.

Коша родилась в 21.15 – так мне, по крайней мере, сказали – и посмотреть на нее я отправился уже утром. Один. С пакетом апельсинок. Под роддомом обнаружил свою тещу, и она мне улыбнулась вполне по-родственному. Мы поздравили друг друга с прибавлением в семействах, а затем Полина сказала, не переставая улыбаться: «Повезло тебе, Мстислав – девочка! Был бы пацан, пришлось бы тебе бросить училище и кормить его через соску!».

– А как Ева отнеслась к вашей радости? – поинтересовался я с любезной улыбкой. Не хотелось мне в такой день пикироваться с тещей. – Она ее разделяет?
– Еще бы!– рассмеялась Собакина. – Ей не хочется перебираться в твой особняк! А пришлось бы! Я мужиков, даже новорожденных, у себя не потерплю! От вас мерзостью прет за километр!
– Даже странно, как вы все еще живы! – поразился я с отменной учтивостью. – Вы стоите со мной рядом, дышите со мной одним воздухом!
– Свежий воздух повышает иммунитет! – провозгласила Полина.
Посмотрела на пакет с апельсинами и поморщилась: «У меня такое впечатление, Мстислав, что ты образование получаешь в другой галактике. Ее обитателям невдомек, что передавать в роддом можно, а что нельзя.
– Мой звездолет застрял в пробке, вот я и не успел выяснить!
– Ешь теперь свои апельсины, у тебя-то от них диатеза не приключится.
– Ни диатеза, ни простатита, ни слабоумия, сколько бы вы мне зла ни желали!
– Я желаю тебе только добра, Мстислав, – обдала меня теща коварной нежностью. – Чем больше ты его заработаешь, тем лучше будут жить мои дочь и внучка!
– И вы! – подсказал я.
– И я, – согласилась она сразу же. – Если ты с моей шеи снимешь Еву и Танечку.
– Какую Танечку, Полина? Мою дочь звать Прасковьей.
– Это почему вдруг?
– Не вдруг. Так звали мою любимую бабушку. Ева в курсе и возражений не имеет.

– Ну, раз Ева не имеет…, – пробормотала Полина, явно разочарованная беседой, скорчила козью морду и пошагала к троллейбусной остановке, так и не дождавшись появления в окне Евы с малышкой. Я дождался, но малышку не рассмотрел с расстояния и через стекло. Покричал, как все другие отцы: «Молодец! Я так рад! Спасибо!», помахал руками, попрыгал и поехал к Всеволожским – отмечать рождение Коши. Всеволожские меня ждали, все были в сборе. Дядя Женя уже вышел в отставку, тетя Роза на пенсию, а Димка на каникулах отъедался на домашних харчах. Луч обещал подтянуться к началу сэйшена. С мамой и батей я событие отпраздновал накануне – без экстремизма!


Свою дочь я увидел в день выписки Евы из роддома. Мы с мамой и батей подрулили к роддому на машине Луча, а Полина и Димка уже были там. Тете Розе занездоровилось, и дядя Женя не решился оставить ее дома одну. Он поручил Диме купить цветы и конфеты для медсестры, которая передаст нам ребенка. Материальное выражение благодарности – традиция, о которой молодой отец может забыть, находясь в счастливом неадеквате! Я был в адеквате, но на традицию решил наплевать: не мы одни забирали в тот день жен и детей, так что жрицы Гиппократа и без наших подношений не загрустили бы! Загрустил бы я, не купив шампанское! Димка не стал заморачиваться поисками букета, ограничился коробкой конфет, а Полина ничем не заморочилась, вплоть до теплого приветствия нам.
Мою дочь медсестрица вручила не мне, а Димке – в обмен на конфеты и с веселым напутствием: «Получайте, папочка, свою богатыршу!». Димка со словами: «Папочка – вот!» передал мне сверток в плотном одеяле, но мы с родителями едва успели в него заглянуть. Подоспевшая Полина его у нас вырвала. – Не май месяц! – прокричала Полина. – Застудите девок! – И развернулась к Лучу: «Лучезар, вы нас не подбросите до дома, чтобы нам не мерзнуть, пока ждем такси? Вас это не сильно обременит?». Луч, хоть и растерялся от наскока Полины, заверил, что его не обременит. Ева благодарно улыбнулась ему и покаянно – мне. Типа, я не я, и тачка не моя, и ничего-то я не решаю, изнуренная родами женщина! Я день знакомства с Кошей планировал провести по-другому. Думал, мы все поедем ко мне, там как следует рассмотрим младенца, посидим за столом, выпьем шампанского за новорожденную, а потом Еву с малышкой и Полину на такси отправим к Собакиным. Полина на моем плане поставила жирный крест, еще и улыбнулась победно. Влезла в машину Лучезара, на переднее сиденье, чтобы показывать дорогу, и оттуда обратилась ко мне: «Мстислав! Если ты хочешь проводить нас, то – пожалуйста! Никто же не возражает? – покосилась она на Еву, и, получив в ответ кивок, просияла: «Вот и отлично! Полюбуешься на доченьку, пока едем!». Я поглядел вопросительно на батю и маму – с ними Полина повела себя по-хамски, но родители мои сомнения разрешили. – Езжай, Мстислав! – сказал батя. – Нас Дима отвезет на моторе, а к вашему с Лучом возвращению мы как раз и стол накроем. Езжай!


В кабине Ева передала мне ребенка.
– Скажи, она классная! – шепнула мне Ева в ухо, но я, как ни старался, ничего классного не углядел в личике с закрытыми глазками. Младенец как младенец, без заметных отличий от других новорожденных и без выраженных фамильных признаков. Я вслух не понял, на кого младенец похож, и Ева заявила уверенно: «На тебя! Нос такой же! И брови! У нее только глаза мои, темные!».
– Доминантный ген! – проинформировал Луч.
У меня глаза были светлые, а волосы темные, но волосяной покров дочери – если он уже был! – я под шапочкой и чепчиком не увидел.
– Маленькие все светленькие, – успокоила меня Ева. – уже после начинают темнеть. Те, которые с доминантным геном!
Коша начала темнеть годков в пять, а к школе уже стала темной шатенкой. Как мы с моим батей. У нее и нос оказался, как у нас с батей, прямой, а вот брови ей достались Полинины – густые, длинные, с окончаниями ниже висков. Коша считалась бы симпатичной, если б не была такой мрачной.


Со своей дочерью я виделся редко и почти не занимался ею. Почти, потому что занимался с ней рисованием. Нам обоим это нравилось. Уроков я Коше не давал, опасаясь, что она из упрямства и в пику мне с рисованием покончит, кое-что подсказывал осторожно, а больше – хвалил. Как меня Инна Витальевна в свое время. Как-то предложил Коше познакомить ее с Инной Витальевной, заверив девчушку, что в изокружке ей понравится. Коша отмолчалась, и я тему закрыл. Для меня самого Инна Витальевна стала таким же прошлым, как школьные учителя, хотя вспоминал я ее с благодарностью. Уже совсем взрослым встретил как-то на улице, и мы друг другу обрадовались. Инна Витальевна с работы ушла, сидела с внуками, но с моей мамой они перезванивались, и бывшая наставница интересовалась моими жизненными успехами. Я ими похвалиться не мог, но Инну Витальевну разочаровывать не стал: работаю для души, иногда выставляюсь, дочку обучаю азам нашего великого искусства! Инна Витальевна порадовалась и за меня, и за Кошу, что ей передался мой могучий талант! Такой могучий, что потребности реализовывать его у меня не возникало, я писал картинки именно для души. Коша рисовала то принцесс, как, наверное, все девчонки, то счастливую семью: себя между мамой и папой на фоне солнышка, цветов и деревьев. Я понимал, что счастливую семью она рисует не от счастливой жизни, но отношения с Евой реанимировать не хотел.

Ева не спешила разводиться со мной – до тех пор, пока не найдет мне достойную замену – слово «разведенка» и оскорбляло Евин слух, и понижало ее рейтинг в глазах окружающих! У такой женщины как Ева все должно быть на уровне – и законный муж, и рожденный в браке ребенок, и приличный доход! С этим последним дело обстояло плачевно, но общественности знать об этом не полагалось, а «женщина всегда придумает, что придумать». По сказкам Евы, я свои картинки выставлял в столицах и даже в Германии, их брали в частные коллекции, но настоящий художник свои шедевры не умеет продавать по настоящей цене! Я про сказки Евы узнал случайно, наехал на Еву, и Ева сходу наехала на меня: придурок неблагодарный! Верная жена создает мне рекламу, реклама – двигатель коммерческого успеха, сам же я ни о чем заботиться не умею! Ни об успехе, ни о жене, ни о дочери! С этим было мне не поспорить. После училища я устроился на работу в Худфонд, но для работы там таланта не требовалось. Он, скорее, вредил выполнению заказов на потребу испорченного общественного вкуса. Да и выгодных заказов молодым не перепадало – выгодные расхватывались маститыми, молодые довольствовались объедками с их столов или добывали на стороне корки хлеба насущного. Ева побуждала меня к борьбе за процветание. Уже ради дочки я обязан быть нахрапистей, настырней и беспринципней собратьев по ремеслу. Я обязан быть в сто раз разворотливей любого из них! Ева верила, что я таким стану, если исправно колотить меня дрыном по голове. Полина в изменение моей натуры не верила и подталкивала Еву к разводу: на хрена ей гробить молодость на хронического неудачника?! На побирушку и попрошайку, который кипятком писает, выбив халтурку на оформление витрины! Если Мстислав Колядин и пополнит собой ряды гениев, то произойдет это не в нашем веке, а до мировой славы охламона не дожить при всем желании ни охламону, ни Собакиным, ни Прасковье! Даже ей не судьба понежиться на папиных лаврах! Мне Полинина прозорливость играла на руку, и в 2002-мы мы с Евой разорвали официальные отношения. Только официальные, разумеется, потому что и мне, и моим родителям полагалось заботиться о ребенке. Собакины – и Ева, и Полина – тяготились ребенком, и Кошу воспринимали как выгодное, пусть и обременительное приложение к моей интеллигентной семье. Полина хотела жить для себя – отдыхать от трудов занудственных в кафешках, а вечера проводить за просмотром сериалов, и чтоб никто не крутился рядом! Ева хотела досуга в веселых компаниях, где можно и выпить, и потанцевать, и пофлиртовать с кем-нибудь симпатичным. На свой лад и Ева, и Полина любили Кошу, но она их раздражала еще и нелюдимым характером. Коша мало что сторонилась чужих взрослых, она и с детьми дружить не хотела. Сидела в уголке, обложившись игрушками, и разговаривала с ними на разные голоса – игрушки ей отвечали. С людьми Коша разговаривать избегала. На вопросы отвечала односложно, а чаще молчала – глядя перед собой ничего не выражающим взглядом. Еву это пугало. Она предложила показать ребенка психологу или психиатру, но Полина с возмущением отвергла эту идею: «Что они понимают в людях, специалисты с купленными дипломами! Понавыписывают таблеток, и будет девка овощем конченым, а так – перерастет! Пусть почаще музыку слушает, любит она, когда дед ей на пианино играет! Пусть, так уж и быть, рисует! С нас, конечно, и одного Славки хватало, но раз уж перепал девчонке уродливый ген... Гены в карман не спрячешь, вот и проявились! Колядинские! Мы-то с тобой заводные были, веселые!»
– Славка тоже раньше был заводной! – вступалась Ева и за мою наследственность, и за свой выбор мужа.– Это он потом скурвился.
– Травма головы проявилась! – заключала Полина тоном светила медицины. – Он не только руку, он и голову повредил, а когда учиться поступил, голова не выдержала нагрузок!

Я узнавал от Собакиных, как пагубно сказалась на мне учебная программа, но не брал их диагнозы в свою как бы больную голову. Бывшая жена с бывшей тещей те же диагнозы вбивали в голову Коши, но тогда это меня не заботило. Вырастет дочка, поймет, кто в ее семье нормальный, а кто не очень! С бывшей женой я виделся, когда она приводила к нам Кошу, и когда она ее от нас забирала. Ева не засиживалась в гостях – к моменту моего с ней развода обе Собакины устроились в риэлтерское агентство и активно повышали свой материальный уровень. За счет доверчивых граждан, которых разводили при продаже и покупке недвижимости. Совесть их нисколько не мучила – лохи для того и существуют, чтоб их иметь. Нас с мамой и батей они тоже попытались зачислить в лохи, предложив выгодную сделку – продать и усадьбу, и квартиру, чтобы улучшить жилищные условия. По условиям сделки, мы с родителями разъезжались по однушкам, а на Кошу оформленная двушка сдавалась. Мы с родителями завлекательное предложение отклонили, и Собакины поклялись, что об этом мы еще пожалеем – супервыгодные варианты подворачиваются не каждый день!


– Не слезут они с тебя, – предрек Димка, когда я рассказал ему о деловом предложении риэлторш. – Должна же Ева хоть как-то компенсировать себе неудачное замужество.
Димка зрел в корень – Ева не слезала с меня: Ева желала заполучить квадратные метры, полагающиеся дочери. Втроем в однокомнатной квартирке Собакиным становилось все тесней и тесней!
– Почему бы вам не купить себе что-нибудь попросторней? – справился Димка, оказавшийся очевидцем Евиного пришествия, – И профессия, и доходы вам вполне это позволяют!

– А ты наши доходы считал? – окрысилась Ева. – Вот и не суй нос в чужой кошелек! Спроси лучше у своего друга, можно ли на его алименты купить дочке хотя бы тапочки?! Все мы да мы! И одеваем, и кормим! А ребенок, между прочим, растет! Его все трудней содержать! Тем более, девочку! Это парням и пары джинсов хватает, а девочку надо одевать модно, красиво! А там, глазом не успеем моргнуть, она уже и девушкой станет! Вот вы положили бы глаз на девушку в балахоне « привет от бабушки»?
– Мы смотрит не на шмотки, а на то, что под ними, – объявил я с достоинством.
– Ой! – рассмеялась издевательски Ева.– То, что вы бабу глазами раздеваете, не значит, что вы не смотрите на то, что снимаете! Очень даже смотрите! Вы сначала на упаковку смотрите, а уже потом под нее!
– Нас в человеке интересует душа, – просветил я вульгарно-заземленную Еву.
– В чистом виде?! – захохотала Ева. – Эфирная субстанция?! Почему, интересно, я никогда не замечала ваш повышенный интерес к душе?!
– Не дано, – нахамил я вежливо. – Ты, например, замечаешь или не замечаешь, что все время спекулируешь дочерью?
– А ты замечаешь, что она не с тобой живет, а со мной?!
– Я согласен, чтоб она жила с нами, и родители согласны. Это ты против. А почему?
– Потому что я своей дочери хочу нормальной человеческой жизни, чтобы у нее все было не хуже, чем у других!
– В смысле шмоток?
– Во всех смыслах, Мстислав! Чтоб ее в школе нищебродкой не обзывали! Чтоб она в нормальный ВУЗ могла поступить! Чтоб у нее хата была, в которую не стыдно пригласить приличных людей!
– Это каких? – поинтересовался Димка. – Уровень приличия определяется маркой машины и толщиной бумажника, Ева?
– Приличные люди умеют прилично зарабатывать! – провозгласила Ева с апломбом. – В отличие от вас, цвета нации! Один выдающийся ученый, другой Айвазовский! Или ты Рембрант?!
– Бог мой! – всплеснул руками Всеволожский. – Какие ты фамилии знаешь! Сразу чувствуется риэлторские агенство! Вы, наверное, и произведениями искусства приторговываете, многостаночницы?! Ты у нас еще и искусствовед?
– Представь себе! Я не хуже вас во всем разбираюсь!
– Прямо-таки, во всем?!
– У меня это в природе! Мои предки были древнего боярского рода! Собакины! Слышали о таких?!
– Кто же не знает бояр Собакиных! – вскричал я с воодушевлением, – Если б Марфу Собакину не траванули представители конкурируешь клана, вы бы с Иваном Грозным породнились, и была бы ты, Ева, потомком еще и царского рода!
– Вырождаются знаменитые фамилии! – посетовал Всеволожский со вздохом глубочайшего сожаления.
– Но потом они возрождаются! – заявил я с напором. – Кое-кто из Собакиных поднялся на гребне пролетарской революции, а чтобы скрыть эксплуататорские корни, прикрылся от ЧК фамилией Шариков. Это уже потом, после Берии, они вернулись к родной фамилии.
– На себя посмотрите! – вспыхнула Ева, – Ваших предков на каком гребне вынесло из их гнилых деревень?!
– Вот она, боярская спесь! – глянул я союзнически на Димку.
– В пролетарским исполнении! – дополнил Дима.
– Вам виднее! Раз вы из пролетариев! – нашла Ева, чем крыть.
– Мы?! – изобразил я крайнее удивление. – Лично я из Рюриковичей, а Всеволожский – из рода польских королей! Скажи, Дима! Копию геральдического древа мы в том году потеряли, при уборке гаража! А до этого она там хранилась, в надежном месте, на случай нежелательных исторических перемен!
– А гараж откуда взялся? – хмыкнула Ева. – У вас же не было!
– Был, – подмигнул я Димке. – Из Кракова доставили с нарочным в девятьсот двадцать третьем. Там тогда панов раскулачивали, вот короли и спрятали гараж в Советской России! В заповедной точке Земли!
– Не заговаривайте мне зубы! – озлилась Ева.– Юмористы, Жванецкие! Вам все ха-ха, а я по делу пришла!Я с моим напрягом могу не дожить до совершеннолетия Коши. Полина – тем более! Мы поэтому хотим сейчас купить Коше квартиру, чтоб она у нее была! Жить пусть живет на два дома, то у нас, то у вас, внимает вальсам Шопена, но я должна гарантировать ей будущее!
– Оно уже гарантировано, законодательно, – опередил меня Дима с ответом. Я собирался заявить, что не верю в чистоту намерений Собакиных. Кошей они прикрывают какие-то свои, только им известные планы. Скорее всего, собрались расшириться за счет жилища моих родителей.

 Еве так и не удалось заполучить вожделенное, а Коша так и жила, сначала на два, а потом и на три дома.


Лучезар и по синьке не утратил зачатки колдуинских способностей.

– Твои Собакины – заурядные мошенницы! – объявил он. – Ты не должен думать о них!
– Я вообще-то о Коше думал, – признался я с чувством застарелой вины.
Вспомнил, как вошел в комнату, когда мама укладывала Кошу. Коша лежала на диване, обложенная подушками – ей тогда было меньше годика – а мама сидела рядом, смотрела на Кошу ласково и приговаривала:

«Пошел котик во лесок, –
Нашел котик поясок
Чем люлечку подцепить,
Да Кошеньку положить.
Коша будет спать,
Котик Кошеньку качать,
Да, серенький, величать.
Сон да дрема,
Усыпи мое дитя!»

Коша смотрела на бабушку неотрывно, внимательными глазами, и даже не думала засыпать.
Мама вздохнула, улыбнулась и продолжила нараспев:

«Пошел котик во торжок,
Купил себе пирожок.
Идет котик по лавочке,
Ведет киску за лапочку.
Ходят вместе они –
В ты, маленькая, усни».

Мама замолкла, и на маленьком лице проявилась гримаса недовольства: Коша требовала продолжения концерта!
Появился батя, хлопнул в ладоши, крутанулся вокруг своей оси и запел, приплясывая:

«Скок-поскок!
Молодой дроздок
По водичку пошел,
Молодичку нашел.
Молодиченька
Невеличенька:
Сама с вершок,
Голова с горшок.
Шу-вы! Полетели, –
На головушки и сели!»
– Андрюша! – укорила с нежностью мама. – Я вообще-то спать ее укладываю.
– Виноват, исправлюсь! – бодро пообещал батя. – Я сейчас другое исполню, сказочное.
«А тари, тари, тари!
Куплю Коше янтари,
Останутся деньги,
Куплю Коше серьги,
Останутся пятаки, –
Куплю Коше башмаки,
Останутся грошики,
Куплю Коше ложки,
Останутся полушки,
Куплю Коше подушки».

А игрушки – самой собой!

– Это песня о приданом, Андрей? – уточнила мама с улыбкой.
– Это песня-мечта о счастливом Кошином будущем! Понимаю, что не в подушках счастье, но из песни слова не выкинешь, а Прасковьюшка вон как слушает! Как будто все понимает!
Батя наклонился к Коше – погладить по головке, и Коша дернулась от него.
– Не доверяет она миру, – грустно констатировал батя. – Нет у нее причин ему доверять! Она еще в утробе материнской узнала, что никто ее здесь не ждет, никто ей не рад.
– И мы? – спросила мама с протестом.
– Мы, Гета, у нее уже потом появились, а доверие миру так быстро не появляется.
 Слова бати я воспринял, как камень в свой огород и ушел на кухню подогреть себе супа. До отцовских чувств я тогда совсем еще не дозрел, а Ева не дозрела до материнских. У нас с Евой не было нужды играть в волейбол, обвиняя друг друга в безразличии к ребенку, а вот у Коши имелись веские причины нас не любить. Меня – в особенности. Про меня она слыхала много плохого, а я не делал попыток ее разубеждать. Я и правда был паршивым отцом, а когда себя почувствовал папой, поздно стало пить боржоми!
– Дети бывают желанными, нежелательными и вынужденными, – сообщил я Лучезару в стремлении оправдаться и перед Кошей, и перед собой. – Вынужденные это не нежелательные, это те, кто не стал желанным в силу изменившихся обстоятельств. Ева и сама из таких. Коша ее судьбу повторила, потому что я... Я никого не хотел, и Еву! Ее – особенно! А ударило по Коше!
– Зачинали на радость, породили на горе? – подвел Луч итог моей невнятной речуге. – Не всегда так. Меня и зачинали и рожали на радость, а какую от меня радость поимела Нонна Викторовна?
– Ратиборчика, – порадовал я, и Луч хмыкнул: «О тож!». Помолчал, протер руками лицо и воззрился на меня совершенно трезвыми глазами.
– Предоставь событиям развиваться, как развиваются, – посоветовал волхв-Лучо. – Когда Прасковья вернется... если вернется… – он сбился с темы, чтобы прояснить свою мысль. – Я говорю «если», потому что судьба причудлива, а жизнь коротка, и не все в ней достигают своего полюса... Так вот, если Прасковья вернется, она вернется человеком, куда более зрелым, чем мы с тобой.
– Или человеком с психологической травмой! – глянул я на Луча с протестом.
– Все мы живем под знаком «если», Мстислав, – не смутился Луч. – А Коша – еще и под знаком травмы. Она правильно сделала, что подписала контракт: клин клином вышибают!


 Ева и Полина считали Кошу не только нелюдимой, но и неуклюжей, не грациозной! Девушка такой быть не должна! Ева стала водить Кошу на танцы – ради этого она сделалась приветливой с Генриеттой Ивановной – и преисполнилась уверенности, что, когда Коша подрастет, Андрей Романович запишет внучку в музыкальную школу. Ну, а пока то да се, он может заниматься с ней на дому. Ему же и самому этого хочется! Бате хотелось, но Коша проявляла склонность лишь к рисованию. Ей скучно делалось заучивать гаммы, и батя отказался ее насиловать. Он с удовольствием будет давать ей уроки, когда она сама этого захочет! Батя умер раньше, чем Коша заинтересовалась бы музыкой, а меня моя дочь никогда ни о чем бы не попросила. Она прониклась Есенией и была к ней привязана, пока не появился Архип. Он родился, когда Коше исполнилось пять, и Коша вновь замкнулась в себе. Она ревновала Сеню к Архипу, хотя Сеня к ней относилась с прежним вниманием. Коше казалось, что не с прежним – Есения то и дело отвлекалась на младенца: его надо было и кормить по часам, и пеленать, и укачивать. Архипка рос, а вместе с ним росла и Кошина скорлупа. Сеня разрывалась между детьми и домашними делами, но Коша не желала помогать ей. Принципиально. Не хотела ни играть с братиком, ни гулять с ним. Риэлторши энергично ковали деньги, так что жила Коша с нами, но, вообразив себя преданной, она часто наведывалась к Собакиным, и не трудно было догадаться, что они ей втирали. К счастью, чаще, чем у Собакиных Коша появлялась у Елены Михайловны Семеновой, добрейшего человека, нашей с Лучезаром тещи. К Елене Михайловне и переселилась Коша в возрасте десяти лет. Лучезар назвал это благом. Елене Михайловне не пришлось жить одной, а у Коши появилась не только своя комната, но и заботливая бабушка! Кошу она называла Воробушком! – Вот как ладно все устроилось из-за того, что мы женились! – ликовал Луч. – Из-за того, что мы женились, на ком надо! У нас даже по именам совпадение! И у нас имена старинные, славянские, и у наших женщин! Это же судьба, брат!
 Я припомнил, что Есенией звали героиню мексиканского фильма, от которого тащились советские бабульки – «Там все такие красивые!» – но Лучезара об этом не известил. Лучезар бы придумал, что кто-то из наших перебрался в Мексику еще на заре ее возникновения, и ввел там в обиход это старинное славянское имя! Спросил не без насмешливости: «Если б твою женщину звали не Авдотьей, а Виолеттой, ты б на ней не женился?»
– Я б ее переименовал! – убежденно пообещал Луч.
– А если б она не захотела?
– Тогда бы я не женился. Но у моей женщины не могло быть чужого имени! Бог не фраер, а судьба не индейка!

Много раньше Луч поинтересовался, почему мою маму звать Генриетта. Я спросил об этом у мамы, и она объяснила, что у ее матери были трудные роды, они обе чуть не умерли в родах, и мать и ребенок, но акушерка оказалась внимательной, опытной, она их спасла, и новорожденную назвали в ее честь, Генриеттой. Мне до Луча было по фиг, как кого звать, но Лучезар меня просветил: в имени содержится код судьбы, через звукоряд имени мы подключаемся в своему небесному покровителю, и если человек наречен неправильно, то он остается без покровителя, и вся жизнь у него идет кувырком. Помимо земных, должен быть и небесный хранитель у человека!
– А как узнать, какое имя правильное, какое нет? – не согласился я с «теоремой Лучезара». – Детей часто называют в честь родственников, или исторических личностей, или...
– Это надо почувствовать! – прервал Лучезар. – Кто почувствовал, что с ним что-то не так, переназвался! На худой конец, взял псевдоним!
Получается, что несчастья мой дочки – от имени?! Я – единственный виновник всех бед, а Собакины белые и пушистые?! Получается, что неправильно назвали меня. Это если я верно расшифровал свое имя – Славный Мститель. Никогда я не был мстителем, вряд ли им буду, даже мое стремление замочить насильника дочери диктовалось не жаждой мести, а необходимостью воздаяния. Потребностью уничтожить зло, как сказал бы Луч.


Ева как-то заявила Лучу – с гордостью за себя и презрением к нам обоим – что ее имя – лучшее из женских имен. Именно Еве род человеческий обязан своим существованием! Дисциплинированный Адам, вышколенный, заточенный, как всякий мужик, на выполнение приказов, нипочем не нарушил бы запрет Господа, но женщины и любопытны, и непокорны. Женщины – прирожденные естествоиспытательницы.

– А еще вы думаете ушами! – оскорбился Лучезар за сильную половина рода. Сильную не только по части исполнения команд! – Что вам в уши наплетут демоны-искусители, в то и поверите!
– А уж как вы им верите! – парировала Ева во гневе. – Все великие идеи от кого идут? От мужчин! А кто вам их внушил? Уж точно не женщины! Или, скажете, Женни Маркс усадила Карлушу сочинять Капитал?!
– А кто, Демон Идеи? – справился я невинно. – Дьявол сначала утопистами обернулся, потом французскими энциклопедистами, потом английскими экономистами…
– А вот не надо! – оборвал меня Луч. – Не надо преувеличивать значение Дьявола! И роль женщины не надо преувеличивать! Женщина Адаму в пасть плод силком не запихивала, сам надкусил!
– Не надкусил бы, если б Ева не уверила его, что это и вкусно, и безопасно для здоровья! – выпалила наступательно Ева.
– Вы еще подеритесь из-за библейской легенды! – не выдержал я. – Подчеркиваю: легенды! Да, она стала общехристианским достоянием, но у множества народов Земли существуют их собственные легенды о сотворении и мира, и человечества! И героев тех легенд зовут по-другому!
– Но во всех легендах люд людской пошел от одной– единственной пары! – объявила Ева победно, – А женщина в паре...
– Не жизненно! – помешал я Еве восславить Праматерь и ее руководящую роль. – Не могла одна пара заселить всю планету. Женщина рожает раз в год и, как правило, одного ребенка. Пара – образ собирательный!
– Пусть так! – не заспорил Луч. – Но мы не будем посягать на мифологию! Мы ею проникнемся, как миллиарды людей до нас! В легендах указано, что прародители сожрали перед тем, как зачинать человечество? Какой плод съели чукчи, майя, карелы? Ну, же, Ева! Что росло в их раях?
– Ты дурак, Лучезар? – вскинулась Ева. – Каких раях?! Рай был один и находился на небе!
– Кончайте! – взмолился я. – Вы еще о других измерениях заспорьте, что там росло, и кто там проживал!
– Праславяне! – обличающе выкрикнула Ева. – На других Луч не согласен! Выискался тут Красно Солнышко! Да ты румын, молдаван, Гайдук!
– Ты так хорошо знаешь эти народы? – справился Луч надменно.
– А ты на свою морду в зеркало посмотри!
– Брат! – оборотился Лучо ко мне. – Это чем я так нехорош для Евы, что она оскорбила и меня, два ей не известных народа?! В лице моей морды!
– Ты готов все легенды переиначить, лишь бы защитить мужской шовинизм! – наступательно выкрикнула Ева. – А, между тем, вы что делаете лучше всего?! Сказать?!
– Просвещаемся! – объявил Луч с достоинством.
– Подчиняетесь! – обличила Ева.– Вы запрограммированы на подчинение! Командирам, вождям, священнослужителям! Вам приказали – вы и потопали в заданном направлении!
– А вы куда потопали?! В библиотеки?!
– По статистике, чтоб вы знали, девяносто процентов читателей – женщины!
– То-то столько выпускают пурги! Романов про Золушек!
– Ты читал?!
– Я?!
– Люди! – воззвал я, воздев руки к своду, но меня не услышали.
– Просвещаются они! – вскричала издевательски Ева. – За распитием спиртного! А как еще?!
– Да не как некоторые! – перешел в атаку Луч. – В магазинах! Что почем, и где взять дешевле! Диспут можно провести на эту вечную тему! На слете передовых покупательниц!
– Зато за распитием можно и забыть, что почем! Приволокся с гулянки, а дома кушать подано! А если не подано, ор будет на пол-мира!
– Ева, я когда-нибудь орал на тебя?! – опроверг я Евино обвинение.
– Так я все для тебя делала, чтоб ты не орал! Я еду на костре готовила, как в древние времена!
– Что-то я те времена не застал, когда ты готовила!
Теперь уже мы с Евой чуть не сцепились, и теперь уже Луч выступил миротворцем: «Остыньте, горячие финские супруги! Скажите-ка лучше, где те бараны, к которым надо вернуться?».
Мы переглянулись. Никто не помнил, из-за чего мы завелись.

В другой раз Ева справилась у Луча с глумливой улыбкой: «Если вы, славяне, такие были продвинутые, почему вы варягов призвали княжить?!
– Не призывали, – тут же ответил Лучезар. – Сами пришли. Норманны по всей Европе шастали, как стаи волков, от Северного моря до южного, для них разбой был главным источником доходов, делом чести, делом славы, ну и так далее. Вот и до нас дошли, Рюрик с дружиной. А потом огляделись и осели. Местность-то роскошная, всего вдоволь, и географически расположена удачно: хошь на Север плыви, хошь к югу сплавляйся, к богатым странам! А завоеванные люди пополнят дружину. Причем, с удовольствием, потому что им тоже не запретишь красиво жить!
– Так и что, никто на Руси не дал отпор агрессорам? – ухмыльнулась Ева так, словно обвиняла Лучезара в непротивлении злу. – Не случилось национально-освободительной войны?

– Не случилось, – развел Луч руками. – Варяжская знать с местной скорешевалась. Знать всегда находит общий язык. А народишку князья объяснили, что это свои пришли варяги, хорошие, вместе будем от степняков отбиваться! Ну, и Рюрика князья маленько пообтесали, чтоб хоть подпись свою умел ставить под документами. Западные рыцари, Ева, веками оставались безграмотными людьми, примитивными, как амеба, из всей культуры у них было только устное творчество, у викингов – саги, воспевавшие их захваты. А у нас и до новой эры имелась письменность, «списки про войну» были, их князья после походов зачитывали – сколько взято каких трофеев, и сколько полегло воинов, из каких родов.
– Есть и другая версия, – выступил я на стороне Лучезара. – Признали Рюрика главным, чтобы между собой не передраться не по– детски. Рюрик вряд ли был из сливок скандинавского общества, он не стал свою знатность утверждать мечом и копьем, он был пришлый, как бы ни величался, бескорневой! Вариант с Рюриком показался враждующим родам оптимальным.
– Летописцы! – фыркнула Ева, а Лучо поглядел на нее с прищуром: «Объясни, почему ты о славянах все время говоришь «вы»? Ты себя к какому народу причисляешь? Может быть, к евреями, на основании имени?
– Догадайся с трех раз! – рассмеялась свысока Ева. – Я себя причисляю к татаро-монгольскому игу, Лучезар!
– Что-то в этом есть, – констатировал Луч.

Очень много людей стало жаловаться на память. Людей не старых и почти не больных. Реакция на переизбыток информации с преобладанием негатива? . У меня с памятью давно пошли нелады. Все последние годы слились в один, разделенный на отрезки: день– ночь, утро-вечер. Вероятно, нечего стало запоминать, да еще и помечать цифрами! Нелады начались, когда тризн стало больше, чем дней рождения. Тризну по Есении я не переживу. Переживу ли я гибель Коши? Возможно. Раз не увижу, как это произойдет. И если сохранится Есения, чтоб утешать меня. Тогда моя дочь для меня бы стала просто отсутствующей. Хотя, конечно, все эти предположения – бред переутомившегося сознания. Они верны, пока по ним не вдарила явь.

Коше было два года, когда я встретил Есению. Мы с мамой и батей привели Кошу в детсад, а Есения там работала воспитательницей. Она к нам подошла, и Коша юркнула за бабушку с дедушкой.
– Ты меня испугалась? – обратилась к ней Есения с улыбкой в голосе. – Разве я страшная?

Коша молчала, вцепившись в бабушкину юбку, а я смотрел на Есению. С удовольствием смотрел. С восхищением ее красотой – стройной фигурой и ласковым лицом. У нее были черные волосы и темные глаза, умные, с веселыми искорками, способными растопить даже самое оледенелое сердце. У нее была открытая, располагающая улыбка. Мама и батя накануне уже виделись с Есенией, объяснили, что ребенок у нас проблемный, но адекватный, смирный и не склонный к агрессии. Просто очень зажатый. Не аутист, а социопат.
– Дай мне ручку, не бойся, – попросила Кошу Есения. – Мы сейчас с тобой пойдем на площадку, и ты посмотришь на других деток, как они играют. А потом я тебя научу с ними играть. Это очень просто, ты быстро научишься, ты ведь очень умная девочка.
Я помог Есении оторвать Кошу от бабушки и сопроводил дочь до игровой площадки.
– Мне когда зайти за ней? – спросил я Есению. – Я могу пораньше.
– Вы свободный художник? – утвердительно спросила Есения. Родители ей рассказали и про меня, и про Еву. Про нее – что боится потерять работу и задерживается на ней допоздна. Я же своим временем распоряжаюсь по собственному усмотрению, так что и приводить Кошу в садик и забирать ее буду, в основном, я.
– Не тревожьтесь, Мстислав Андреевич, занимайтесь своими делами, а девочка пусть привыкает к новой для нее обстановке. Здесь ее никто не обидит, – заверила меня Сеня и подхватила Кошу на руки: «Пойдем вон на ту лавочку, ты там посидишь, пока я деток соберу, и будем играть в колечко!».

 Все мы, и мама с батей, и я, хотели, чтобы Коша в детском коллективе не чувствовала себя белой вороной, чтобы ей в саду нравилось. К новогоднему празднику мама разучила с ребятней танец, а папа – песню про елочку. Он сам аккомпанировал детям на пианино, хотя уже чувствовал себя неважнецки. Внес и я свою лепту – написал панно – нарядную елку в окружении веселых зверушек. Панно очень понравилось коллективу садика, но для меня всего важней было, что оно понравилось Есении. Ей понравились и панно, и я! Мы с Сеней стали встречаться. Не так часто, как мне хотелось, но я не торопил события. Тем паче, что обстоятельства к тому не располагали: у меня болел батя. Я еще и поэтому не приглашал Сеню к себе, а она не приглашала меня в свой дом. У Семеновых я мог появиться только в качестве жениха, но я к этому готов не был, а Есения не хотела огорчать свою маму: Елена Михайловна мечтала о семейном счастье дочерей, мечтала о внуках. Мы с Есенией встречались в кафе или гуляли по городу. Мне нравилось, как она слушает меня – с живым интересом. Понятно, что я распинался не о ценах на картошку! Я распускал перед Есенией хвост, блистал оперением, а она мне улыбалась, как ребенку из своей группы, и поощрительно, и, вместе с тем, снисходительно. Про состояние бати мне упоминать не хотелось – от его состояния я отдыхал при встречах с Есенией. Набирался сил, чтоб изображать оптимизм. Объяснил, почему батя в садике больше не появляется, и Сеня посмотрела на меня с состраданием, сказала прочувствованно: «Он такой замечательный!».
Мы с Есенией тянулись друг к другу, но до близких отношений не доходило. Я серьезных отношения боялся, как стреляная ворона – куста, и не смел оскорбить Есению ни к чему не обязывающим интимом. Этим я оскорбил бы и чувства ее мамы. Свою физиологическую потребность я удовлетворял у себя в усадьбе, с соседкой по улице, разведенкой с той же потребностью. Отношения наши не омрачались притязаниями и претензиями. Катерине бедняк с ребенком не подходил для создания семьи, плюс она опасалась Еву, наносившую мне время от времени неожиданные визиты. Ева нюхом чуяла, когда я окажусь в «поместье», чтобы поймать меня на «горячем»: Ева вычислила Есению, и это ее заело! На простецкую Катерину она соглашалась смотреть сквозь пальцы – что с меня, кобеля, возьмешь! – но Есения претендовала на роль счастья моей жизни, а этого Ева допустить не могла, даже если б в ее жизни появился желательный кавалер! Это она достойна счастья, не я! Не скажу, чтоб я сильно опасался интриг бывшей жены – Сеня была слишком умной, чтоб верить инсинуациям. Я боялся разочароваться в Есении! Ведь «женщина всегда придумает, что придумать»! Мой отец держал Гету на изрядном отдалении от себя из страха за нее. Я мариновал Сеню из страха за себя. Стыдно об этом думать. И стыдно, и горько – я украл у нас с Сеней два года счастья! Помнил батин завет – «Обязательно женись!»», но тянул волыну, придурок, выдумывал себе оправдания! Из них лишь одно – год траура по отцу – заслуживало и уважения, и доверия.


Стильно пьяный, я покаялся перед Сеней за свое жениховство. И за это тоже! Круто дал себе оторваться по выходе из застенка! Так, что даже и не помню, что тер! Помню, что винился, весь в слезах и соплях, а Есения слушала, не перебивая – не утешала, не осуждала и не совестила. Молчала. Уже утром, когда я пробудился с помойкой во рту и на душе, вошла с бутылкой пива, села напротив моего тела и сказала: «Все хорошо».

– Что – хорошо? – прохрипел я, страдая и физически, и ментально.
– Ты выплакался, – ответила Сеня. – Теперь тебя должно попустить.
– Как бы не наоборот! – буркнул я и потянулся за пивом.
– Если б меня не устраивали наши отношения, Мстислав, я бы сказала: «А пошел бы ты, дяденька!», но меня все устраивало. Ты заметил, что мы говорили о тебе, о Лучезаре, о Диме, о твоих обстоятельствах, но не о моих?
– И тебя это устраивало? – не поверил я. – Тебя устраивало, что я – кусок эгоиста?!
– Тебе и своих проблем хватало, Мстислав, ты и с ними с трудом справлялся, а я к своим обстоятельствам привыкла, не пыталась их изменить, раз они не в моей власти. Я не могла вернуть к жизни папу, не могла вылечить маму, не могла обеспечить семье высокий уровень жизни, но я могла не отягощать людей бессмысленными сетованиями на жизнь. Что я и делала.
Сеня мне улыбнулась и похлопала меня по руке: «Я рада, что ты наконец-то облегчил душу».
Я не помнил, как именно ее облегчал, но расспросить об этом Есению не решился, и мне сделалось вконец гадко.
– По сравнению в тобой я – дерьмо! – выжал я и отвернулся от Сени. – Тебе надо было выходить за Лучезара!
– Не успела! – засмеялась Есения. – Лучезара отхватила Авдотья, прямо из-под носа увела, но я не жалею. Они классная парочка, да и мы с тобой вполне ничего!
– Козел да ярочка? – усмехнулся я в сторону. – У вас с Лучо – философский склад ума, а у меня…

 Про свой склад ума слова я не подобрал и плеснул в себя еще пива. Почему-то от него не легчало. Ни физически, ни морально.
– У нас у всех философский склад ума, – рассмеялась Есения. – На вульгарно-бытовом уровне. Но, может быть, научная философия и толкнулась от умонастроений народа? Походили в толпе мудрые люди, послушали, что там говорят, и положили себе за труд задуматься о причинах! Что до Лучо, то его мыслеобразы – броня. Ими он прикрывает свою многожды израненную душу.
– Многожды? – переспросил я с сомнением.– Что с ним было такого, чего не случалось бы у других?
– С ним это случалось в течение всей истории. В его былых жизнях, – просветила Сеня с улыбкой.
– Он их все помнит? – отхлебнул я еще пива.
– Он помнит все, что придумал, а значит, и пережил, – растолковала Есения. – Жизнь это не только то, что снаружи, это, главным образом, то, что внутри.
– Внутри себя живет Коша, но никак не Лучезар! – заявил я убежденно. Опохмелка мне вернула если не душевное равновесие, то способность четко выговаривать слова.
– Коша – песня отдельная, а Лучо всегда рвется за горизонт, где сияет дивным светом его самое главное.
– Все мы рвемся за горизонт, – буркнул я.
– Все, – подтвердила Есения. – Хотя все мы знаем, что горизонта не существует. За иллюзорной линией ждет нас все тот же мир. Другой, лучший, мы себе создаем в себе, а Лучо его еще и ощущает.
– Поэтому такой бодренький?
– Да, он переселяется туда, где ему вольготно. Там он живет по-настоящему, а сюда возвращается на побывку, когда в нем возникает надобность!
– У меня – то и дело, – признался я, как в непростительной слабости. – Луч нужен мне, как озон.
– Поэтому вы совпали! – возвестила Есения. – Лучо необходимо, чтобы в нем возникала надобность, чтоб он мог вскочить на коня и обнажить саблю.
Мне вспомнилось одно из признаний Лучезара. Уж не помню, по какому поводу сделанное. Наверное, в миг, когда он вострил воображаемую саблю: «Бог шельму не только метит, но и хранит, пока она ему надобна. Мы, брат, еще не дотянули до большой потребности в нас!»
«Мы до смерти дотянем раньше, чем до такой потребности!» – возразил я с ухмылкой, а Луч ответил: «Бог весть! Он – весть, а нам про то знать не должно!».
– Лучо свою саблю не затупит ни о какие препятствия, – убежденно заявила Есения. – Как и ты, Мстислав. Но ты свою держишь в ножнах, бережешь для решающего сражения.
– Потому что мне лень вострить ее?– откликнулся я с усмешкой. – Спасибо, Сеня, что ты так хорошо обо мне думаешь, но я не боец, я жалкий меланхолик.
– Какой ты самокритичный! – рассмеялась она. – Это у тебя с бодуна. Гусары, Мстислав, тоже не всегда рубились, стреляли, вздымали чарки, они тоже и похмельем мучились, и похмельным унынием.
– У меня оно не только похмельное, – пожаловался я честно. – А гусары похмелялись шампанским и снова делались бравыми.
– Из гусар я знаю только вас с Лучезаром, а шампанского у нас нет, – повинилась Сеня с наигранным сожалением.
– Не заработал клинком и пистолетом! – едко отверг я незаслуженный комплимент.
– Зато мы заработали на бутылочку портвейна. Я ее припрятала на такой вот не совсем светлый день. Достать? Притворимся, что это мальвазея!
– Никогда ее не пил.
– Лучо тоже. Он этим словом называет всякое вино.
– Вероятно, в прошлых жизнях он любил мальвазею! – хмыкнул я, чувствуя, как отступает уныние.
– Так я принесу? – улыбнулась Сеня лукаво. Она ощутила, что я возрождаюсь к жизни, и взялась ускорить этот процесс.
– Если не жалко.
– Для тебя, Мстислав, я не пожалела бы и шампанского! – с нарочитым пафосом провозгласила Есения.
– А если Архипка прибежит?
– Ты забыл, что он у бабушки Лены?
– Блин!! – возопил я.
 Снял стресс, идиот! Так снял, что память утопил в мальвазее! Отключился от первопричины стрессов, от Коши! Ужаснулся себе и подскочил на одре: «Ну, как она?!»
– Терпимо, – не соврала Есения.

Я вспомнил, что сказал о Коше мой батя: «Подранок». Батя помолчал тогда и добавил: «Как и ее мать. Как и Полина».
– Она с ранних лет в доспехах, а таких людей не так-то просто изломать, – попыталась утешить меня Есения. – Она решила записаться в секцию боевых искусств, и мы с Дотей ее решение поддержали.
 Подранок попытался встать на крыло?
– Коша – цельная натура, – объявила Есения убежденно. – Тринитарий.
– Кто? – не врубился я.
– Приходи в себя, милый. Ты же сам мне рассказывал о средневековых нищенствующих монахах, целью жизни которых стало самоотречение во имя других! Наша Коша от природы такая, ее никогда не привлекали шмотки, цацки, все виды излишества. Я сама, если помнишь, переживала, что ее невозможно порадовать ни новой игрушкой, ни платьицем, ни походом в кофе. Она подчинялась необходимости, когда мы устраивали ей праздники, но не участвовала в них внутренне, а Еву и Полину раздражало, что Коша не от мира сего. Они силком ее заталкивали в мир сей.
– При чем здесь тринитарии? – не въехал я. – Коша собралась выкупать кого-то из рабства, наших моряков из африканского плена?
– Она собралась защищать своих. Таких же девчонок, на которых могут напасть на улице!
– Так она что, будет ходить по улицам в поисках отморозков?! -мотнул я больной бестолковкой.
– Не упрощай! Она себя почувствует сильной и свободной, а такой человек всегда нужен.
– То есть, Бог такого человека в нужный миг доставит в нужное место! – почти что процитировал я Луча. И озлился на нас обоих, и еще на кого-то. Или на что-то. – Почему ж Он нас с Лучом не доставил, куда надо, в ту ночь?!
– Чтобы вы не сели надолго, если не навсегда.
– А в итоге нашу работу сделал другой!!
– Не столь важно, Мстислав, кто сделал работу, важно, что она сделана, – посмотрела на меня Сеня, как на питомца своего детского сада. – А теперь вам с Лучо предстоит ваша работа. Бог ради нее и вас, и Прасковью доставил, куда следует. Всем вам пора было вылупиться из скорлупы, вы слишком в ней засиделись.
– Может, скажешь, где мы засиделись? – потребовал я конкретики. – Как сидели в задницах, так и сидим! Лучо в таксопарке, а я в Худфонде!
– Это еще не самые задницы! – не обиделась, а рассмеялась Сеня. – Самые были бы впереди, если б вам не показали, кто вы такие.
– Гайдуки-ангелы! – съязвил я свирепо.
– Нового времени, – подтвердила Сеня. – Всякому времени нужны свои гайдуки. Без них оно остановится.


Я подумал, что для меня время остановилось еще до болезни Сени, просто я не замечал этого. Принимал за движение к горизонту поверхностные сотрясения среды, политические штормы и подводные течения, которые потом ударяли по нам штормами. Их надо было перетерпеть. Политика всегда оставалась чуждой мне стихией, я не интересовался программами новостей, потому что знал, что мир – древен, и не мне в нем что-то менять. Блаженны, кто верует в свои высокие миссии! Мой батя – верил, но у него хватило сил поменять несбыточное на достижимое, он учил детей слышать музыку! Мы с Лучо ее производили. Шумно. Пока не устали от собственного шума. Я, по крайней мере, устал. О Луче сказать не могу – он себе не позволял психологического похмелья. Лучезар Гайдук и в печали старался выглядеть гайдуком.


Я бы никогда не признался Лучо в своем новом восприятии прошлого. Постарев лет на триста, я порадовался, что не убил насильника дочери. Того больше: я бы предпочел, чтоб он остался живым, чтоб обстоятельства дотолкали его до бездны, и он заглянул в нее, в себя самого! И тогда он либо рухнул бы во тьму безвозвратно, сподобившись более долгого и мучительного конца, либо отшатнулся от края в ужасе и попробовал – хотя бы только попробовал! – обрести душу! Знаю, что это не реально – в вакууме храм не построишь! – но Луч сам говорил, что все мы существуем под знаком «если». Луч бы не понял, что я хочу для злодеев кары худшей, чем смерть.

Луч дремал за столом, когда позвонила Дотя. Телефон лежал рядом, и я не стал тревожить Луча, ответил сам.
– Дай к трубке Лучезара! – потребовала Дотя. Голос у нее был непривычно резким.
– Он сейчас не может ответить, – повинился я за Лучезаров отруб. – Он слегка устал и заснул.
– Так разбуди!
– Может, я смогу тебе помочь? – посмотрел я на Лучо. Мне подумалось, что в таком состоянии он вряд ли может быть полезен Авдотье.
– Оба сможете! Если выпрете Ратибора с тусовкой ко всем чертям с моей хаты! Я уже звонила ментам, но они на семейные разборки не выезжают, а раз Борюсик мой сын, то и разборка – семейная!
– Я тебя понял, попробую Луча растолкать.

Я честно попробовал, но Лучезар пробормотал: «Отвалите!», и поудобней расположился на стуле. Стало очевидным, что на семейную разборку ехать мне предстоит одному. Как-никак, она была и моей семейной разборкой, в квартире моих жены, дочери и сестрины!

Я зашел к Сене сказать, что отлучусь ненадолго. Заглянул на кухню за сигаретами, и тут Лучезар очнулся. Стал сползать со стула, и от этого пробудился.

– Я уже все, в кондиции, – объявил он, встряхнувшись, и протер лицо ладонями. – Готов к труду и обороне. А ты куда-то собрался? За добавкой?
– Дотя попросила приехать.
– Так! Что еще у нас случилось плохого? – мотнул башкой Лучезар. – Борька пришиб кого-то из своих отморозков? Если так, то это новость хорошая! Наконец-то его посадят, и мы заживем спокойно!
– Никого никто не пришиб, раз менты отказались разбираться.
– Это они напрасно. Концерт, как я понял, еще не закончился?
– Наш выход, сударь!
– Выйдем, выйдем! Только хлебну на посошок! Винца хлебну, раз водочки не осталось. Но мы же прихватим по дороге, если ляжет нам дорога назад?
– А ты не слишком напрягаешься? -усомнился я в целесообразности добавки.
– Я сейчас не напрягаюсь, а расслабляюсь, чтобы напрягаться потом с полной отдачей! Я, брат, знаю, когда мне хватит, а когда во как надо!
Из дома мы вышли, но добрались только до гастронома. Дотя перезвонила.
– Можете дальше отдыхать! – порадовала нас Дотя. – Я справилась! Всех разогнала и ключи у Ратиборчика забрала! Не факт, что он не сделал дубликат, и не факт, что дверь не высадят, когда мальчуганам бесприютно станет на улице! А им станет! У них пир во время чумы! Они мне хором такую речь выдали! Это мы виноваты, что они – такие! Мы безответственные люди, мы родили детей для смерти! В канун Третьей Мировой! Они ее нутром чуют, а мы от них требуем, чтоб они учились, чего-то там достигали! А на фиг все, когда всему – все! Человечество себя изжило! Я сейчас к Нонне Викторовне заеду, и к вам! У вас там ничего нет для героических женщин?
– Как не быть! – нарочито браво откликнулся Лучезар. – Для тебя все найдется! А ты чего хочешь, сладкого, горького, шипучего?
– Шипучего! – ответила Дотя, и Луч зашарил по карманам. – Брат! У меня на шампань не наскребется, а Дотя хочет шампани! Добавишь?
– Сам возьму. У Доти – день победы, грех не отметить.
– День победы будет, когда мы отпрыска пристроим в хорошее исправительное учреждение! – передернул ртом Лучезар.– Уж лучше туда, чем в морг!
Я хотел сказать, что хороших исправительных учреждений не существует, но вместо этого ответил: «Однозначно!». Подранку Ратибору лазарет предстояло искать в себе. Это если захочется, и успеет!

Я купил бутылку шампанского и помрачнел, пересчитав оставшуюся наличность. Не годился я в гусары! Хорошо, Луч стоял на улице и не видел выражение моей рожи! Ну да, раз живем, и не всегда Авдотья справляется с неуправляемой толпой взрослых мальчиков! Почет ей и уважуха в форме шампанского!
Мы вернулись домой, сообщили Сене, что Авдотья чуток задержится, и Лучезар широким жестом выставил на стол две бутылки водки и бутылку сухого: «Должен же я компенсировать тебе мой запой». Налил себе, выпил залпом и огорчился: «Вот я дурак, не прихватил огурчики! Побоялся, что не хватит налички, а тебя грабить не хотел! Надо Доте сказать, чтоб привезла, у нас должны быть».
– Угомонись уже, – попросил я. – Обойдемся без огурцов.

– Тоже верно! В свежих огурцах из полезного один процент витамина С, остальное – вода, а что в соленых, кроме соли и уксуса, не скажу! Нам, простым русским мужикам, проще рукавом занюхать, чем соль брать по цене авиалайнеров!
– А ты умеешь – рукавом? – поддел я атамана Ангела.
– Ты научишь! – рассмеялся атаман, – Вы ж в общаге и портянкой занюхивали, и носком с немытой ноги!
– А вы в армии? – парировал я.
– Мы портянки берегли, нам их не выдавали уж не помню, с какого века, – развеселился Луч. – Что до лично меня, то я, личный водитель, культурно пил минералку в обществе дам и господ офицеров. Мне другого не наливали.
– Правильно делали! Ты б авто перепутал с вороным и угробил своего командира!
– Брат! – возопил Луч с наигранным возмущением. – Я не такой! Я бы и Папу Римского домчал без единого синяка от ворот своей части до самого Ватикана!
– А что Папа Римский потерял в твоей части?
– Ничего. Вот и не пришлось мне выдавать высший класс по нашему бездорожью!
– Обидно, брат! Пролетел ты мимо ордена Калатравы!
– Не там служил! Угодил бы в Чечню, возвратился бы в гробу, но с медалькой!
– А, возможно, и без медальки! Все! Эту тему закрыли! – вспомнил я про дочь и разгневался на нас с Лучезаром. Сидят два взрослых мужика, бухают в тепле, пока девка где-то бегает с автоматом! Так психанул, что и себе налил водки, и выдул пол-стакана одним глотком.
– Эт – во благо! – с пониманием прокомментировал Лучезар.
– Тебя послушать, так и Сенина болезнь – благо! – огрызнулся я, еще не отойдя от вспышки.
– А то! – подтвердил Луч без тени сомнения. – Она освободилась от суетного и теперь видит то, чего нам из суеты не постичь! Она в Прави, брат, в высших сферах! Вне озабоченности! Это тебе надо, чтобы она вернулась сюда, к кастрюлям и сковородкам, а для нее их не существует. Она в Сердце Всего, у Бога за пазухой, и ей, возможно, не хочется низвергаться в наш быт! В клоаку страстишек, заповедник химер, в неустроенность!
 Луч был совершенно искренен – как, впрочем, всегда – но мне так захотелось дать ему в морду, что я налил себе еще стакан и его тоже опорожнил.
– Моя Сеня из рая наблюдает мой ад, и ей от этого хорошо?! – прорычал я глухо и грозно.
– Твой ад Сеня не наблюдает, – заверил Луч так, словно только что вернулся из Прави. – Она там, где ведомо все, и она знает, что ты тоже покинешь ад. Как только, так сразу, когда тебе разрешат, а ты поймешь, что Бог всегда творит благо.
– Казнь Эзопа – тоже благо? – спросил я наступательно. – Он им проникся, когда его вели на скалу?!
– Конечно! – подтвердил Луч. – Может, и не сразу, но понял, что другого способа обрести свободу у него нет! Он, гениальный человек, был рабом заурядного субъекта, и только смерть могла стать для него освобождением. Он не низвергся – он вознесся, Мстислав. Это только тупым казалось, что он разбился!
– Не тупым – тоже. – процедил я. – Человек по имени Эзоп разбился о камни и не написал больше ни одной басни!
– Значит, и не надо было больше, – не смутился Лучезар. – Хватило того, что создано. Ты, вот, кстати, прочел много его басен? Я – нет. Я вообще в них запутался, что Лафонтен изваял, что Крылов! Мне показалось, что и Лафонтен, и Крылов переводили на свои языки басни Эзопа, потому что он сказал все за всех, а потом – не исключено – начал бы повторяться. Вот это благом быть уже не могло, поэтому так важно уходить во время!
– Ты не хочешь сказать это умирающему солдату?! Которому и двадцати не исполнилось?!
– Я и себе это сказать не хочу, хотя знаю, что маленько подзадержался. Вот уволь меня только от необходимости объясняться, и не могу, и не хочу! Давай лучше выпьем! За Эзопа!
– А потом за всех, кто в море! – съязвил я угрюмо.
– А то как же?! – с показным жизнелюбием откликнулся Луч. – А потом за прекрасных женщин! За Есению и Авдотью! Убери пока шампанское в холодильник и кончай уже надираться!
– Это я от кого слышу?! – изумился я такой наглости.
– От меня! – объявил Луч с откровенной гордостью – От Лучезара Гайдука!


От улыбки Лучезара я оттаял и подосадовал на себя: ну, чего я завелся?! Раз потребовалось Лучо оторваться, значит вконец его допекли всяческие его обстоятельства. До свободы Лучезару так же далеко, как Эзопу. Луч, конечно, может поменять рабовладельца, но кто сказал, что новый окажется лучше старого?!
Лучезар, отдохнув от армейской лямки и потрудившись в моей усадьбе прорабом, устроился водителем в таксопарк. Там и завис. В свободное время колымил на своей тачке, но доходы становились все меньше, зато личное время стремительно сокращалось. В пору ухаживания за Дотей Луч особо не напрягался, но с рождением Ратибора осознал себя кормильцем семьи. Независимый Лучо и в мыслях не имел материально зависеть от Нонны Викторовны, тем более, что та приняла невестку в штыки: Нищебродка! И готовит паршиво, и даже за собой не следит! Эти ее платья! В них только по деревне разгуливать! А ее косы! Кто сейчас носит косы?!
У Авдотьи косы были шикарные – толстые, черные, до пояса, Лучезару они очень нравились. И ее миниюбки ему нравились, и блузки с глубоким вырезом! Доте мнение Луча было важнее вкусов свекрови, и речи Нонны Виктороны она пропускала мимо ушей. Нонну Викторовну это дополнительно злило.

Кстати, готовила Авдотья отлично, да еще и очень быстро. Она все делала быстро и легко, припеваючи. Она была веселой, смешливой, неунывающей, пока Борюсик не подпортил характеры и ей, и Лучу. Ратиборчику удалось то, чего годами не удавалось его бабушке, и бабушка это оценила. Не удивительно, что Луч ощутил потребность надраться! Как еще мужчина может снять стресс и отключиться от реальности?! Будет день, будет хлеб, будет и новый стресс, но когда надо отмыться от чернухи, то синька – благо!
Увеличивая благо, Луч взял гитару.
– Песня про меня! – возвестил он. – Песня отцов и дедов, без былого оптимизма которых тяжко преодолевать километры! « Не страшны ни тебе ни дождь, ни слякоть, резкий поворот и косогор, чтобы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись, шофер!» Так-то, брат! Всегда надо иметь, за что ухватиться!
Я промолчал. Я не верил, что баранка заменяет Лучу повод его несбыточного вороного. Я загрустил, и Луч толкнул меня ногой под столом: «Больше жизни, брат! На биваке жизни должно быть много! Завтра ее может не быть, но пока она есть, гульнем славненько! «По танку вдарила болванка, погиб геройский экипаж…» Классная песня, люблю ее! «Нас извлекут из-под обломков». Дотя извлечет, за ней не заржавеет! Еще и хавчик привезет!

– А зачем ей к Нонне Викторовне?
– Мама поручила купить лекарство, а я... Короче! Я коньяк маме впарил, а про лекарство забыл! Дотя за меня теперь получит болванкой, но как иначе?! Мама, брат, вышла на финишную прямую, и я искренне желаю, чтоб она оставалась на ней как можно дольше. Кстати, сколько нам с тобой лет? Что-то я и это забыл.
– Нам, Лучо, столько, на сколько мы себя чувствуем!
– Я себя по-разному чувствую. Когда на двадцать, а когда и на тысячу!
– Раз мне сорок четыре, то тебе сорок пять.
– Ё-мое! И что я за столько лет сделал великого?! Никогда раньше не жил по столько, но успевал прославиться!
– Еще не вечер!
– Как раз-таки, вечер! В трагических закатных тонах! Багровых!
– Луч, – оценил я образ. – тебе надо писать художественную прозу. У тебя получится.
– Хренушки! Я в школе сочинения на тройки писал!
– Их тебе писать не хотелось.
– Мне и сейчас ничего сочинять не хочется. Все давно сочинено, задолго до нас. Новые поколения писак повторяют мысли и сюжеты предшественников, а читатели вообще вывелись!
– Луч! – рассмеялся я. – Вернись в память, брат! Кто сегодня восхищался прозой Бестужева?!
– Я! Потому что я его современник! Он погиб, а у меня не получилось уйти так же легендарно, вот я и популяризирую его образ! Но на бумаге я популяризировать не умею, на заре моего возникновения ее еще не было!
– Так у нас на дворе, что? Вечер! – напомнил я со всей возможной веселостью.
– Закат цивилизации! – обронил Луч и затосковал.
– Очередной! – обнадежил я.
– Да, их много было, – кивнул Лучезар со страдальческим выражением лица. – Вопрос: будет ли еще хоть какая-то цивилизация? Или наша все разметет, и Землю-матушку?
– Разве это не будет благом? – подколол я.
– Понятие «благо» неотрывно от понятия «человечество», – возвестил Лучезар и заставил себя встряхнуться. – Что-то мы не в те дебри сунулись! Гуляем, брат, пока ночь нас не накрыла своим смрадным крылом!


Ночь накрыла наших старших одного за другим. Дядя Женя пережил моего батю года на полтора, но, в отличие от бати, ушел быстро, прямо-таки на бегу. Отправился на собрание ветеранов по случаю 23-его февраля, а вернувшись, сообщил тете Розе: «Как-то мне нехорошо стало. Вспоминали, поминали… Тех, кого поминали, уже больше, чем нас, оставшихся!». Тетя Роза стала внушать супругу, что время назад не повернуть, но, пока оно есть, надо жить, оставаясь опорой и Гете, и сыновьям: Дима так и не женился, а у Славы семейная жизнь разладилась… Дядя Женя согласился с женой, потом сказал: «Пойду прилягу». Лег и больше не встал. Я так и не понял, отчего он умер, непонятные слова из медицинского заключения для меня остались филькиной грамотой. Да и не нужны мне были эти слова – мне нужен был живой дядя Женя!

Тетю Розу задушила бронхиальная астма. Она резко обострилась после смерти дяди Жени. Димка ухаживал за мамой, да и мы с моей мамой навещали тетю Розу. Мама – чаще, чем я, новое поколение, занятое собственными проблемами. Мы старались удержать тетю Розу, но с Морой, как выражался мой батя, не поспоришь. Приступ сразил тетю Розу на могиле дяди Жени. Димка убедил мать не ездить одной на кладбище, она пообещала, что они туда отправятся вместе, в другой день, но все же поехала. Димке сообщила в записке, что муж очень просил проведать его именно сегодня. Он ей приснился. Моя мама плакала безутешно и по тете Роза и по Димке: «Бедный мальчик остался круглым сиротой!», а я вспоминал наказ бати: «Женись обязательно. Нельзя человеку встречать старость в одиночестве». Я о старости тогда и не думал – я подумал, что рискую потерять Сеню. Женщинам нужна определенность в отношениях, надежность, гарантированная штампом в паспорте, и, пометавшись между страхами, решился на предложение руки и сердца. Себя семейной гаванью обеспечив, я хотел позаботиться о Димке, но позаботился о Луче. Луч с Авдотьей познакомился в моей квартире, где мы обсуждали предстоящее торжество. Свадьбу с Евой я справлял в октябре, когда крымская погода позволяла посидеть и поплясать у костра. Свадьба с Есенией назначена была на декабрь. В эту пору года никому не хотелось собираться ни вкруг исторической воронки, ни в в хибарке, так что усадьба как место проведения праздника отпадала. Я предложил посидеть у нас в квартире – благо, гостей ожидается немного. Сестры Семеновы предложили свою, трехкомнатную, у них посвободней, да и маме их, Елене Михайловне, удобней остаться дома! Там она всегда сможет прилечь, если устанет, а она устанет быстро. Моя мама решение вопроса оставила на наше с Есенией усмотрение. Сама она, если устанет, вызовет себе такси, но не будет ли шум свадьбы мешать Елене Михайловне? Есения и Авдотья заверили, что нисколько – мама только рада будет гостям! Сколько наберется гостей? Из мужчин – мы с Лучом, Димка, пара-тройка ребят с моей работы, из прекрасной половины человечества – мамы, подружки по двору и по школе, коллеги как Сенины, так и Дотины. Дотя работала поварихой в столовке и, в силу общительного характера, коротко сошлась там со многими . Все товарки знали о свадьбы Дотиной сестры, и было бы невежливым не пригласить их на свадьбу!

– Елки! – вскричал Луч, выслушав Авдотью. – А мы все в вашу хату влезем? Может, лучше в кафешку забуриться?
– Не лучше! – возразила Дотя решительно. – Можно было б и в столовке столы накрыть, но там будут чужие, а при чужих гулять стремно! Вы, ребята, не бойтесь, что затеряетесь в цветнике: тетеньки с Сениной работы придут с мужьями, а девок не много сохранилось мобильных, основная масса с детьми сидит. Из моих теток столовских человека четыре будет. Так они еще и закусь принесут! Мы у себя все приготовим, чтоб на стороне не заказывать! Все будет на уровне, и дешево, и сердито, обещаю!
И Дотя так сверкнула глазами, что Лучезар заулыбался в ответ широчайшей, лучезарной улыбкой.
– Ну, если ты обещаешь, – проговорил он, не отрывая от Авдотьи загоревшегося взгляда. – Тогда я спокоен за молодых!
– Молодые проконтролируют, – пообещала Есения.
Сестры были и похожи и не похожи. Обе черноглазые брюнетки, но Сеня с волнистыми, а Дотя с прямыми волосами. Сеня носила модные стрижки, а Дотя – косы. Сеня была спокойной, а Дотя непоседой с заразительным смехом. Луч и Дотя с полувзгляда нашли друг друга. От меня они ушли вместе, очень веселые, а через неделю Лучезар заявил: «Решено, брат! Женюсь!»
– А как же мамин труп? – шутливо напомнил я. Слова Лучо я не принял всерьез.
– А никак! – беззаботно расхохотался Луч. – Мама слишком любит себя, чтоб стать трупом!
– А ты не слишком гонишь коней? – теперь уже я насторожился. – Вы с Авдотьей только-только познакомились!
– Ну и что? – удивился Лучезар. – Чтоб узнать человека, не обязательно давиться с ним пудом соли! Мы с Авдотьей выбрали дольче виту, и она у нас будет дольче!
– Сомневаюсь, – не поверил я . – Твоя мама…
– Моя мама в пролете, потому что я – Лучезар Гайдук! – прервал Луч.– Я, как ты знаешь, не стал ни юристом, ни философом, хотя мама землю рыла, чтоб стал! Кстати, я ничего не имел против поступления на эти факультеты при условии, что я бы поступал на них без маминой лапы! Мама сама все испортила! А как я в армию ушел?! Сюр!
Он рассмеялся, искренне довольный собой, и я вспомнил, что он рассказывал мне о «сюре». Своим желанием служить Лучезар Гайдук не столько восхитил, сколько напугал военкома. Лучезар требовал, чтоб его призвали немедленно, а услали подальше от родных мест, и военком заподозрил, что призывник – преступник, вознамерившийся скрыться от правосудия в рядах вооруженных сил. Когда выяснилось, что доброволец – сын прокурора, военком проникся им, но не понял, почему парень не пошел в военное училище.
– Мать документы спрятала, – сочинил Лучезар – Отдала, когда набор закончился. Так что я после армии поеду в училище, а сейчас я хочу в армию! Очень хочу!

 Обе свадьбы, нашу с Сеней и Гайдуков, мы сыграли одновременно, вскоре после новогодних праздников. Нонна Викторовна на свадьбе сына присутствовать отказалась.


Как бы долго ни коптили мы землю, все равно все уйдем в нее. Или – в воздух, как мой отец. Все окажемся позабытыми, когда, вслед за нами, уйдут и те, кто нас знал. Миллиарды исчезли безымянными, а эпохи помечены разве что тысячью имен. Никто не считал, да и зачем?.. Что мог видеть батя в свои последние секунды? Кого он слышал? Это нам он улыбался так горько, или тем, кто встречал его ТАМ, чтоб поведать: счастья нет и за пределами данного мирозданья! Существует ли счастье? В молодости казалось, что да, только протяни руку! Счастье и горизонт – синонимы. А счастье и благо? Можем ли мы счастьем назвать неведение? Пока мы не знаем будущее, мы вольны его придумать, хорошее! Мы можем выдумать прекрасную загробную жизнь! Предки именно так и поступали. Главное – поверить в то, что придумали. Вера избавляет даже от страха смерти, а вот знание, посягающее на веру, пагубно. Бедный батя! Он, возможно, ведал что-то такое, о чем нельзя говорить живущим. Батю ни о чем уже не расспросишь. Очень скоро и у меня никто не сможет спросить, отличается ли счастье от блага, а благо – от неведения. Если спросят сегодня, я не отвечу.

«Причина смерти – недовольство собой». Существует ли такое медицинское заключение?


– Нарисуй мне картинку, – попросил Луч из своего далека.
– Зачем? – спросил я оттуда же.
– Нарисуй мне полк Игорев.
– Зачем?
– Не зачем, а потому, что он – это мы. В других шмотках, с другим оружием или вообще без него, но это мы не вернулись из похода.
– Мне повторить мой вопрос?
– Если хочешь, чтоб я повторил ответ. Нарисуй мне нас, Мстислав.
– С портретным сходством, Луч?
– Нас с тобой, Димку, дядь Андрея, дядю Женю – с портретным.
– Ярославну на стене тоже нарисовать?
– Конечно. И ее, и других женщин.
– Они, Лучо, не на стенах стояли, а за воротами.
– Это пока провожали, обнимали, а потом со стен высматривали своих. Со стен дальше видно.
– И что ты будешь делать с моей картинкой?
– Обживать ее буду. Глядишь, полегчает.
– От того, что полк разбили?
– От того, что не одни мы такие, кого разбили, не первые, не последние.
– Чертовски утешительная мысль!
– Именно так. Не зря было сказано: на миру и смерть красна!
– Изреки что-нибудь другое, в духе гайдука Лучезара!
– Изреку. Только ты пообещай, что нарисуешь картинку!
– Заметано. Но учти: я сто лет, как не ваял ничего, кроме обязаловки.
– Мастерство не пропивают.
– Его заживо хоронят, – вспомнил я батю.
Мне подумалось, что Лучо в сыновья моему бате психологически годился больше, чем я: они оба не рефлексировали. Их «размышлизмы» могли быть пессимистичны, но никакого отношения к рефлексии не имели. Будь Луч не только певцом, но и сочинителем, он повторило бы путь бати. В новое время его бы за это не предали острокизму, даже наоборот – он мог бы стать популярен. По крайней мере, в узком кругу. На широкий круг у Лучезара бы не хватило финансов. Нонна Викторовна готова была вложиться в его образование, но ни за что не отстегнула бы денег на запись диска или на поездку по концертным залам страны. Как я понял уже взрослым, Нонна Викторовна имела все основания считать искусство опасной сферой человеческой деятельности.
– «Нас извлекут из-под обломков...», – запел Луч, как о полку Игоревом, а я пошел к Сене. Заверил, что контролирую ситуацию.
– «И будет карточка пылиться на полке пожелтевших книг... – страдал Лучо по своей невесть где прожитой жизни. – …В танкистской форме, при погонах, но он ей больше не жених».
Он взял последний аккорд и затих.
– Послушай! – посмотрел я на него испытующе. – Ты мне можешь ответить на дурацкий вопрос: почему мы пьем, пьем, но не выпадаем в отруб? Стресс у нас вроде как не сильно крутой! Привычный!
– Мы на воздух выходили, взбодрились, – объяснил Луч.
– При плюсовых температурах? – ухмыльнулся я скептически.
– Везуха! – предложил Луч порадоваться погоде. – Не поскользнулись, не грохнулись, не замерзли в сугробе!
– Откуда бы ему взяться? Там дождь.
– Вот оно! Святая вода с неба пролилась на наши забубенные головы и освежила!
– Прямо-таки святая?! Не радиоактивная?!
– Целительная! Как сказали бы французы, «Он плачет»! Когда мы говорим «Идет дождь», они говорят «Он плачет».
– И это для Него – благо? – съязвил я.
– У французов спроси.
– Они к Нему ближе, чем все другие?
– Они с Ним связывали природные явления. Как ни один волос ни с чьей башки не упадет без Его дозволения, так и ни одна дождинка не прольется сама по себе! А Он, не исключено, и плачет, и улыбается, потому что делает благо – поливает наши нивы и виноградники!
– Сдается мне, брат, что слово «благо» стало твоим ответом на все вопросы.
– Так и есть, брат. Если глубоко вдуматься.
– У людей, как правило, на это времени не хватает. Особенно, на войне.
– Как знать! – пробормотал Луч. Он задумался, и я тоже задумался. О полках игоревых. Я любил рассматривать старые фотографии – лица людей, для которых предстоящий бой может оказаться последним. Я любил рисовать массовые сцены, не пейзажи, не натюрморты – людей, которые куда-то собирались, или обсуждали что-то серьезное. Я не любил массовку в реальности, но в своем творчестве я был художником массовки. Как это сочеталось с моим индивидуализмом, не знаю. Возможно, индивидуалистом я стал впоследствии, от разочарованности в исторических походах. Мама призывала думать только о хорошем, Лучезар во главу угла ставил благо, но я был еще и скептиком. Вдобавок, ехидным. Ехидство в себе я культивировал, развивал как защитную реакцию на внешние раздражители. Еще мелким заметил, что насмешка работает вернее, чем удар кулаком. Я издевался над своими обидчиками, я их осмеивал, и над ними все ржали. Конечно, когда челюсти у них вставали на место, они кидались на меня с кулаками, и тогда я убегал: в одиночку отбиться от группы рож у меня бы не получилось. Но и удирая, я продолжал выкрикивать насмешки! Понятно, что меня или настигали, или отлавливали в тихом местечке, и к язвительным репликам приходилось добавлять кулаки. Это побудило меня записаться на бокс, который оказался не моим видом спорта. Надо было идти на самбо, а я протупил! Есть у меня такая способность – выбирать чужое под воздействием чужой увлеченности! С этой вредной способностью я стал бороться, когда ее осознал, где-то уже в старших классах, и покинул школу не только самодостаточным, но и, в известной степени, деспотичным. С новым этим, наносным качеством, производным от неуверенности в своей правоте, тоже потом пришлось бороться. Зато какими мы с Лучом стали счастливыми, когда победили! Я – свои комплексы, а Лучезар – маму! Счастье – это победа?


Мы с Лучезаром упивались Любовью. Наша любовь была так огромна, что перехлестывала за рамки семей. Я простил всех, на кого годами таил обиду, а Луч обнимал Нонну Викторовну в ответ на ее злые выпады. Впрочем, он старался нечасто ей мозолить глаза своим женатым присутствием. Мы собирались у меня за бокалами мальвазеи. Моя мама не только ничего не имела против, но накрывала нам столик, и сама к нам присоединялась на какое-то время. Мама вслух вспоминала батю, рассказывала о нем, а когда уходила, мы предавались умным или же заумным беседам. Мы с Лучезаром любили порассуждать на разные темы. Доте абстрактные материи были чужды, и она быстро нас покидала. Дотя любила и умела готовить, для нее кулинария являлась ее видом творчества, и в этом виде она заслуживала звания мастера. Дотя готовила и для нас, и для Елены Михайловны, а когда выпадал ее черед сидеть с мамой, к нам с Лучезаром присоединялась Есения. В наших беседах она почти не участвовала, зато записывала в тетрадь, что мы трем! Мы и недоумевали, и протестовали: что такого ценного могут выдать два подвыпивших мужика?!
– Узнаете, когда постареете, – отвечала Сеня загадочно. И тут же принималась нас утешать: «Это будет так не скоро, что вы забудете, и что вас волновало, и какими вы были! А когда прочтете, то вспомните!»
– И устыдимся себя? – предположил я со смехом.
– Наоборот! – возразила Сеня. – Вы искупаетесь в ванне молодости! Вы ведь много интересного говорите, а какие перлы попадаются словесные! Вы их не слышите, потому что увлечены.

Когда Сеня слегла, я нашел ее тетради и стал вникать в записи. Понял, насколько Есения была взрослее и мудрей нас. Мужики с работы, если мы собирались до кучи распить бутылочку, говорили о политике, о женщинах, о коллегах, но крайне редко обсуждали полеты чьей-то замечательной кисти, мысли, мечты. О себе говорили – у кого и как прошла выставка, и что в планах, но ни у Гогена, ни у Рембранта, ни у Репина планов быть уже не могло, а живым – живое! Для нас с Лучо живы были и Гоген, и Поленов, и Караваджо, и Бестужев-Марлинский, и Эзоп, и советские авторы, незаслуженно забытые читателями. В записках Есении я нашел свои впечатления о работах Клары Моисеевой «Меч Зарины» и «Тайна горы Муг», и об «Ушкуйниках» Бэллы Прилежаевой-Барской. Мелким я любил читать про историю, а у бати сохранились книги еще его детства. Из них до меня дошли три повести, две про древний мир, третья – про средневековый Новгород, и я их проглотил с упоением, а потом читал и Коше, и Хипке. А потом поделился восторгом с Лучезаром. Есения восторг мой законспектировала, разумеется, не дословно: «Классные повести изваяла Моисеева! Столько материала перелопатила! Причем, с удовольствием! Восхищалась и талантами людей древности, и трудом археологов! Она и по раскопкам поездила! В послесловии описывала находки! А от Барской сколько я узнал о новгородцах, и о быте, и о характерах! Это они были лучшими мореходами, когда Колумба с Васко да Гамой еще в проекте не значилось, а англичане дальше Темзы не продвигались! Первопроходцы, первооткрыватели морей и земель, ушкуйники! Крутые ребята были, обожали бухать и драться, но это им не мешало совершать подвиги!».


 Грустно, что из «ванны молодости» не всегда я вылезал освеженным!
«На похоронах мы видим уже не наших близких – их смерть. Она – их уход от нас или уход полный и окончательный? Смерть это вечный сон? Присутствуют ли в нем сновидения? Жизнь вечная есть вечный покой? Но можно ли назвать покоем бессилие? При условии, что сознание, память, нрав сохраняются, что сохраняются привязанности! Мертвые будут знать о подробностях живой жизни, но уже не смогут в нее вмешаться даже, чтобы помочь. Бесполезно взывать к ним, как бесполезно удалять из воспоминаний сцены наших прегрешений перед родными и близкими. Прошлое будет караулить нас в стороне от повседневности, и мы будем все реже подходить к границе Нави и Яви, чтобы мертвые, оставаясь добычей Моры, позволяли нам шагать в завтра».

Это я выдавал по нетрезвой скорби на которой-то батиной годовщине? Или после дяди Жени и тети Розы? Но не после мамы. С ее уходом я отрешился от мыслеобразов а ля Бестужев-Марлинский, не хотел ходить на кладбища и думать о бренности. Слишком уж она была очевидной!
Луч спросил меня как-то: «Брат, ты не боишься стать мизантропом?». Спросил и сострадательно, и встревоженно.
– Это – вряд ли, – ответил я. – Скорей, Димка станет...
– Он – нет, – опроверг Луч. – Он верующий.
– А ты? – справился я с толикой сарказма. Вспомнил откровения Луча о Боге и благе.
– Я – баллансист, – отрекомендовался Лучезар. – Меня может качнуть и вправо и влево от оси, но потом вернет к точке опоры.
– От какой оси, к какой точке? – рассмеялся я язвительно. Луч, похоже, взялся стать моим учителем жизни, ангелом Ренессанса!
– Вот – стукнул себя Луч по груди. – Все – вот, и ось, и точка опоры. Называется Лучезар Гайдук.
– Может, дашь урок оптимизма? – потребовал я глумливо.
– Прямо сейчас! – пообещал Лучо. – Вскинь руки к солнцу, растопырь пальцы и крикни: «Свет! Отогрей своего воина, батюшка-Солнце! Вразуми его и верни на путь!»

– Бог – это Батюшка-Солнце, Лучо? – уточнил я насмешливо. – Не творец всего сущего, а одно из творений?
– Не грузи меня теологией! – разозлился Луч. – Я спасаю и себя и других, как умею, по вере крови моей! – Он помолчал и продолжил другим тоном, исповедально: «Я верю в Бога, чье имя – Благо, но при этом я язычник, я и с Солнцем разговариваю, и с морем, и с родником. Я верю, что они разумны, и они меня поймут, даже если я обращусь к ним молча. Вера в Бога не мешает мне быть язычником. Я – совмещаю!
– Ты и раньше совмещал? Не припомнишь, тебя нигде, никогда не жгли на костре?
– Вот такое я б не забыл! Но я жил в славянских землях, у нас не было инквизиции. Меня жгли, но уже мертвого, чтоб душа вместе с дымом ушла на небо, а чтоб живьем... Нет, Мстислав, чего с нами не было, того не было!
Луч рассмеялся горделиво, с удалью предков, вдарил меня по плечу и пожелал объясниться: «Димке почему не угрожает уныние? Он свою звезду разглядит даже сквозь доски гроба. А ты – изверившийся, потому и погрузился в себя. Я тебя извлечь хочу из глубин твоих пасмурных, вот и злю! И сам злюсь, и тебя достаю, чтоб ты разгневался! Гнев чувство жаркое, вынесет!».

Позже Луч мне признался: «Я был верующим, когда маленьким был, и в юности. Я тогда верил в рай. Верил, что после смерти попаду на праздничный пир. Как умру, так сразу и окажусь там, где меня уже ждут! Мне там улыбаются люди добрые – и те, кого я здесь потерял, и те, кто ушел задолго до меня, весь полк Игорев! Меня обнимают, ведут к столу, наливают мне чарку... Класс! Если в это не верить, все обессмыслится – и жизнь, и мечты, и смерть! И Любовь обессмыслится, и подвиг!
– Поэтому ты решил остаться язычником, – кивнул я понимающе.
– Ничего я не решал, просто... Худо приключилось со мной! Я перестал видеть тот сад, и людей в нем, и праздник...
– Тебя сильно утешит, если я спрошу: в христианском раю что поделывают праведники, брат? За столом сидят с чарками!
Я Луча пожалел от сердца. Трудно это и страшно – променять цветущий сад на вакуум черного космического пространства! С такой картинкой в душе жить и впрямь невозможно!


Моя мама сохранила свой образ рая. Я ее саду стол стоял под деревьями, был покрыт крахмальной скатертью и уставлен красивой посудой – блюдами со всевозможной закуской, тарелками, бокалами и напитками на вкус каждого из присутствующих. Все, как на земных праздниках. И люди за столом собирались близкие, дорогие друг другу, нарядные и веселые по-земному. Почему я не спросил маму, произносят ли в раю третий тост? Потому не спросил, что мамин рай был придуман по образу и подобию Яви. Мы все себе создаем по ее образу и подобию!


Многие мудрецы утверждают, что мир – иллюзорен. И он, и мы в нем –наш вымысел. Большинство людей живет в мире, сочиненном для них другими, в нем они обустраивают собственные микромиры. По правилам общего, но в соответствии с личными предпочтениями. Сеня себе придумала мир Гармонии, Луч – мир победный. Почему я никак не сотворю себе что-нибудь сносное, под себя? Ирония не дает?
Замысел превращается в вымысел, чтоб потом разбиться на отдельные вымыслы, или он изначально был таковым?

С Сеней как с моей девушкой мама познакомилась на похоронах бати, но эту их встречу знакомством назвать было нельзя. Мама, наглотавшись успокоительных, была настолько заторможена, что приняла Есению за выпускницу школы. Поблагодарила отрешенно: «Спасибо, что пришли, что помните Андрея Романовича». Сеня с кладбища поехала домой, к своей маме, а моя на поминках из оцепенения вышла и даже произнесла коротенькую речь в честь собравшихся: «Андрей Романович был бы рад всех вас видеть. Он бы уверился, что прожил свою жизнь с пользой, как ему всегда и хотелось».

 Собравшиеся в ответных тостах отметили, что Андрей Колядин был не только учителем музыки, но и учителем жизни, Учителем с большой буквы. Мама прослезилась, а я подумал: сетовал ли батя на судьбу, оставаясь наедине с собой? Сожалел ли о том, что сделал, и о том, чего не сделал? Если да, то о чем сокрушался больше? О чем сокрушаться предстоит мне при условии, что смерть не застигнет меня врасплох?


С бати обвинения сняли в перестройку. Кажется, в перестройку. Его дело закрыли. Я был слишком мал, чтобы проникнуться значимостью момента, а бате, похоже, этот момент был по фиг. Другой жизни, без товарища майора повсюду, он себе уже не представлял. Он бы, возможно, даже затосковал по невидимому товарищу майору.
Реабилитированный Колядин мог теперь жить, не оглядываясь по сторонам, и писать, и петь свои песни. Перед ним даже извинились за причиненные ему неприятности. Новые сотрудники спросили, не имеет ли он претензий к их предшественникам, и батя ответил, что – никаких: люди исполняли свою работу, но не отвечали за работу Системы, а с Андреем Колядиным они отлично понимали друг друга. Тексты его песен следователи зачитывали женам по телефону, уносили его тексты к себе домой.
Эта инфа привела в восторг тетю Розу: значит, песни сохранились, их можно найти?!
– Я не стал бы этого делать, – ответил батя. – Та вода давно утекла.
Дядя Женя с тетей Розой стали доказывать ему, как он неправ: рукописи и не горят, и не тонут в Лете! Батя слушал их молча, со спокойной улыбкой. Потом сказал: «Важно, что это уже не важно для меня. На закате жизни к рассвету не возвращаются! Я не о своем биологическом закате, ребята, – поспешил он успокоить Всеволожских. – Я о своей психологической перестройке». И пошутил: «Не отстал в этом плане от государства! Даже опередил!».

Из Конторы батя отправился к Всеволожским, по дороге позвонил маме, чтобы она приехала туда же, с бутылкой вина. В честь чего? Гета все узнает на месте. Я к тому времени уже был на месте, у Димки. Димке за отличную учебу родители купили микроскоп, и мы увлеченно рассматривали через него букашек, листья, капли воды и чая. Микроскоп был нам интересней, чем разговоры взрослых, но их радостное возбуждение пробудило в нас любопытство. Мы прибежали в залу – послушать, что говорят, но ничего не поняли. Каких таких песен требуют от бати дядя Женя с тетей Розой?! Мой батя не поет! Поет, но в компании, когда его просят исполнить то, что все знают. Тогда он берет гитару и поет, а люди подхватывают, часто – без слов, потому что слова от начала до конца помнит только мой батя. Иногда он поет для мамы, под лирическое настроение, как он выражается. Но чтобы батя выходил на сцену, как настоящий певец и выступал перед чужими людьми?! Он со сцены выступал в армии, по рассказам дяди и тети Всеволожских, но в армии подчиняются приказам, а батя был молодой и хотел служить без нареканий.
Пришла мама, и разговор взрослых стал еще сумбурней. О батиной юности я тогда ничего не знал, не врубился, какой самореализации от него требуют Всеволожские, ясно было только, что взрослые крайне возбуждены. Бате они слова не давали сказать, пока мама не вскричала: «Товарищи! Не давите на Андрея! Дайте ему опомниться! Пусть он лучше споет нам!». Дядя Женя согласился, что так будет лучше, а тетя Роза вынула из серванта початую бутылку коньяка: «Самое время и отметить, и расширить сосуды!» Они расширили, а потом пили за свободу творчества, за батю, за тех, кто в море, а потом батя пел.
 Вечером, уложив меня в постель, мама и батя долго говорили между собой. Они сидели через стол друг от друга, и батя держал маму за руки.
– Мы будем жить, как живем сейчас, – ласково, как ребенку, втолковывал батя маме. – Мы разве плохо живем?
– Я хорошо, а ты плохо, – отвечала мама. – Верни себе свободу, Андрей!
– Я ее и не терял, Гета, а если ты под свободой понимаешь суету, мишуру, то мне этого не надо. Я давно не тот человек, который обольщается вениками. Да и тебе разве понравится, если я буду месяцами мотаться по гастролям, на меня поклонницы будут вешаться табунами, а свою семью я видеть буду урывками?! – Эту фразу он произнес шутливо и засмеялся.
– Вешаются на кумиров, Андрей, а тебе не поклонницы нужны, не букеты, тебе нужна твоя аудитория, обратная связь! – заявила мама настойчиво.
– У меня есть все, что нужно – вы со Славкой, друзья, ученики. Мне не нужно ничего, сверх необходимого, Геточка!

Я подумал, что бате сделали какое-то важное предложение, может быть, захотели заключить с ним выгодный договор, а он отказывается из-за нас с мамой, чтобы не разлучаться с нами надолго! Я бы объяснил ему, что ничего с нами не случится: другие отцы и в Антарктиде работают, и в кругосветки уходят, и в Космос улетают, но не решился обнаружить свое присутствие. Разговор родителей я подслушал, а подслушивать нельзя! Родители ничего бы мне не сказали про договор, но прочли бы мораль о культурном поведении! Они были такие правильные, что мне стыдно бывало общаться с дворовыми пацанами. Их предки и ругались на весь район, и даже дрались, и сыновьям отвешивали оплеухи под горячую руку, а мои на меня и голос не повышали! Интеллигенция, как их называли на районе. Пренебрежительно! Я на цыпочках вернулся к себе и попробовал найти утешительное в батином отказе от славы и денег! Я б в отсутствие бати бросил музыкалку и, не исключено, вляпался бы в какой-нибудь криминал в компании с дворовыми пацанами. Мама бы не пережила такой позор, а батя, вследствие позора, лишился бы и славы и денег. Так что пусть все остается, как есть. Все равно я скоро вырасту и начну поступать по-своему!

Взрослым я понял, как прав был батя, отказавшись от пути по ухабам. С людьми искусства я довольно наобщался и в трактире, где мы пели с Лучом, и у себя в мастерской. С теми, кто в предгорьях Олимпа сорвал по листику с лаврового куста! Слава рухнула на них будто с неба, и они поверили, что это – навсегда. Заслужили! Стали в миг известными и богатыми! Первым делом накупили дорогих шмоток, авто и квартир, где не стыдно принимать людей им чета! Старых жен, деливших с ними нищету и безвестность, променяли на престижных, молодых, актрисуль и моделек. Они ждали продолжения жизненного банкета, но банкет завершился, едва начавшись. И квартиры, и машины пришлось продать, молодые жены их бросили, и они поползли к старым – с повинными головами. Жены, в большинстве своем, пожалели их и приняли – не приняли сыновья. Даже те, кто не спустил родителя с лестницы, отказались простить предательство. Отцы, уже старые и жалкие, старались наладить отношения, но сыны не шли на контакт. Они, почти все, во дни отеческой прухи триумфаторов послали на три буквы и остались при матерях, с не угасающей обидой за матерей. Мой отец никогда бы с нами подло не поступил, даже если б лихим вихрем его занесло на самую вершину Олимпа! Он, скорее всего, постарался бы покинуть Олимп как чуждую ему среду обитания. Мы с Лучом на Олимп карабкались. Верили в славу как подтверждение своей нужности человечеству! На ее блестящих крыльях понеслись бы мы над серым простором, чтоб озарить его сиянием своих гениев! Хрен что мы озарили!


Димкин дед-академик был таким же верующим, как мой дед Колядин. Только мой верил в партию, а Димкин – в страну, что она обязательно возродится! Она уже столько раз возрождалась! Поднималась из полнейших руин и становилась сверхдержавой! Димкин дед верил в звезду над своей страной, не в кремлевскую рубиновую – в заветную, и эту веру передал Димке.

В последние годы жизни несгибаемый академик с женой ходили на причал ловить рыбу. Не за уловом, его и не случалось – посидеть с удочками над морем, хотя бы с берега, но посмотреть на его простор, подышать морским воздухом. Политические веяния не коснулись водной стихии, она осталась такой же, какой была задолго до эллинов, грозной, но величавой, вольной!
Димкины дед и бабушка жили долго, пусть и не совсем счастливо, и умерли в один день – попали под машину на необозначенном переходе, на перекрестке. Старые люди шли медленно, а машина ехала быстро. Смерть сочли несчастным случаем по вине пешеходов, и дядя Женя не стал оспаривать выводы ГАИ, он был справедливым. Да и некогда ему было разбираться с деталями происшествия – ему пришлось выхаживать тетю Розу. Известие о гибели родителей спровоцировало у нее сильнейший приступ, от которых она почти избавилась, будучи беременна Димкой. Тетю Розу так накрыло, что дядя Женя побоялся взять ее на кладбище, оставил на мою маму.
Когда умер дядя Женя, тетя Роза в его смерти обвинила себя: она должна была почувствовать, что мужу плохо, а она ушла на кухню готовить ужин! Никогда она себе этого не простит!
После ее смерти моя мама спросила меня с упреком: «Почему вы не общаетесь с Димой? Вы росли вместе, а теперь он остался совсем один!».
Димка и впрямь остался один. Его любимая женщина-Наука превратилась в бомжиху на помойке очередного исторического зигзага, а других любимых женщин, кроме мамы, у Димки не было. Как не было и нужды слишком часто со мной встречаться. Взаимная привязанность сохранилось, но меня не интересовала наука, а Димку – искусство, и наши встречи сводились к воспоминаниям или к болтовне о политике. Димка верил в скорые перемены к лучшему, « во всеобщее счастье всего человечества», как шутил когда-то мой батя, а меня политика волновала не более, чем наука. Лишь в последнее время, в связи с Кошей, я стал смотреть по ящику новости – ту часть обоймы, что касалась войны. Пытался углядеть важное между кадрами, а между фразами услышать самое для всех важное: «Войска 2-го Украинского фронта совместно с войсками 1-го Белорусского фронта овладели столицей фашисткой Германии городом Берлином!». Как-то так! Вожделенной инфой эфир не радовал народ с мая девятьсот сорок пятого, а народ мечтал, сцепив зубы, о знамени победы над Берлином, Брюсселем, Лондоном! Когда ж, наконец, я увижу Кошу возле полевой кухни на Трафальгарской площади?! Мне было стыдно, что я не обниму свою дочь на той площади, но и кольчерукость, и мама, а потом и Есения удерживали меня в тылу. Если можно назвать тылом город, постоянно подвергающийся атакам Нептунов, Штормов, дронов! Их атаки отражал не я, а свое пребывание вдали от огневых рубежей мог бы считать позором, если б не отсутствие нужных профессиональных знаний, и не состояние моих женщин. Сначала мамы, а потом – Сени. На рубеже ничего б я не отразил, даже если б очень старался, а Сене я был необходимей, чем армии, хотя это мало утешало меня, когда я думал о Коше. «Мы свое наверстаем!» – заверил однажды Лучезар. Что он имел в виду? Смерть Есении?! Высадку в городе натовского десанта? Всеобщую мобилизацию?
 Где-то с год назад Луч попробовал наняться в ряды, но Авдотья с Нонной Викторовной вцепились в него, как кошки: «Ах, куда ты, паренек?». Они обе на нем висели, напрочь забыв о своей позиционной войне!
– Одного не пущу! кричала Авдотья. – С тобой пойду! Я там при котле нужнее, чем ты с гитарой! Меня возьмут, потому что я моложе тебя, а тебя пошлют на пирс удить рыбу!».

– Тебе сколько лет?! – кричала Нонна Викторовна. – А сколько ты болезней нажил за эти годы?! Ты загляни в свою медкарту, солдат!
Луч в нее заглядывать не рискнул, как и я не захотел бы листать свою: годы бурной жизни чреваты диагнозами. Из нас троих Димка был, пожалуй, самым здоровым, хотя утверждать это я не могу: разлученный с Дамой Сердца, Димка вкалывал на самых черных работах. Полагаться он мог лишь на себя. Причем, не на могучий интеллект, а на мускулы. Моя мама очень его жалела.
– Вы же так дружили раньше! – напомнила мама, когда я не поехал к Димке на годовщину тети Розы. Димка меня, собственно, и не ждал.
– Раньше мы бегали и прыгали, а теперь передвигаемся «нелегкой походкой матросской» – сообщил я устало. У меня в тот день случилось много работы.
 Строчка из песни тут же переключила маму на воспоминания о бате.
– «Нелегкой походкой матросской пойду я навстречу врагам», – произнесла мама мечтательно, нараспев, и улыбнулась в прошлое. – Мне твой папа пел эту песню, когда мы с ним шли с базара. Он почувствовал, что я устала, и повел меня к лавочке. С этой песней!
– Хочешь, спою?
– Спой, Славочка.
– «Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет...».
Позовет ли она меня?..

Слишком я ей не нужен, чтоб она меня куда-нибудь позвала! Позвать себя могу только я сам. Позвать или послать. Но я и этого уже не могу.


– «Догорай-гори, моя лучина…, – пела Авдотья. Песня была женская, и мы с Лучо только подтягивали без слов. Вернулась от Елены Михайловны Есения, и Дотино соло превратилось в дуэт.
– Классно они поют! – поделился я с Лучом впечатлением, которое Сеня увековечила после в свей тетрадке. – Низкими народными голосами! Может, возьмем их с собой в кабак? Они точняком украсят программу!
– Нет! – резко заявил Луч. – Они такие красивые, что мы в том трактире не петь будем, а драться за них!
– Не факт!
– Факт! Они не просто красивые, они – желанные! От них такое излучение, брат, что даже импотенты не устоят! Бокалы артисткам! А сейчас в программе дня моя песня! Песня военного шофера! « Через реки, горы и долины…»
Луч взял последний аккорд и выдохнул горестно: «Поздновато мы родились!»
– Миллионы людей до тебя говорили то же самое, Лучо. – улыбнулась ему Есения.
– До меня и люди были другие, и песни! – не утешился Лучезар. – Вы на лица посмотрите на фотках старых! Не делают больше таких людей!
– А вы? – осведомилась Дотя лукаво.
– Мы – разочарованные!
– А еще нас называют потерянным поколением! – дополнил я характеристику Луча.
– Не вас одних! – заверила Сеня. – Все старшие поколения так называют новые поколения! Наш прадед так называл своего старшего сына, который погиб на Первой мировой, а наш дед – своего сына, нашего папу.
– Он его коммерсантом обзывал! – включилась Авдотья. – «Вот до чего докатился мир, что мой сын стал хозяйчиком!» Папа был предпринимателем. Средним, наверное.
– Мы про его бизнес ничего не знали. – пояснила Есения. – Ни мы, ни мама. Он всегда о нас заботился, но в свои дела не посвящал.
– Он даже деловых партнеров к себе домой не водил, на стороне с ними встречался,– горько вздохнула Дотя. – Говорил, что в кругу семьи он отдыхает от дел, но мы потом подумали, что он боялся за нас.
– Кроме тебя, никто так не думал! – опровергла Есения. – Папина смерть не была криминальной!
– Так, а кому нужны «глухари»?! – вспыхнула Дотя. – Бизнес-то растащили! Папы не стало, и тут же не стало бизнеса! Вспомни, маме потом втирали, что от бизнеса остались одни долги, и пусть она спасибо скажет, что у нее хату за долги не забрали!
– Дотя! – повысила голос Сеня.– Я не имею привычки рассуждать о том, чего я не знаю, и тебя попросила бы не вводить мужчин во искушение. В заблуждение.
– Обижаете! – вскричал Лучезар. – Во искушение нас ввели вы своей красотой! Во искушение, но не в заблуждение! Мы ни хрена не смыслим в бизнесе, никогда им не увлечемся, а вот вами увлеклись до смерти! Скажи, брат!
– На ныне, и присно, и на веки веков! – подтвердил я клятвенно. – Кстати, кто знает, что означает слово «присно»?


Перевод слова «присно» сообщил Луч на следующий день.

– «Присно» – значит вечно, всегда! – просветил меня Лучо. – На на фига тогда еще и «во веки веков»? Словом «присно» все сказано!
– Для усиления смысла, – пошутил я с умным видом.
– До куда его усиливать?! До масла масляного?!
– До красоты звучания фразы! И потом, Луч, возможно, речь шла о веках внеземных! То, что вечно у нас тут, где-то Там преходяще! Вот и потребовалось уточнение, обобщение, тебе лучше знать с твоим эзотерическим мышлением!
– Нет его у меня! – вознегодовал Лучо. – Эзотерика не мое хобби! Я верю в неисповедимые возможности человека! Заметь, я не сказал «неизведанные», «не изученные»! Все, что мы изучаем, мы тут же уничтожаем или обращаем во зло! Просвещенные зарабатывают на этом бонусы, а мошенники – денюшки!
– Ты враг интеллектуального прогресса, противник знания? – спросил я насмешливо.
– Я враг попыток исколесить пути Господни, исходить вдоль и поперек, а потом издать Книгу Судеб! Для дураков и шибко доверчивых! – во гневе выпалил Луч.
– Можно узнать, к кому ты причисляешь себя? – справился я с улыбкой превосходства.
– Я себя причисляю к борцам против всех видов мракобесия! – гордо возвестил Лучезар, и я рассмеялся: «Брат! Мракобесы всех мастей отдыхают! Прибыл Светоч, новый Мессия!
– Не передергивай, Мстислав! – разозлился Лучо.
– Я всего лишь делаю выводы. Ты агностик, Луч, а что они насаждали? Идею непознаваемости мира!
– Ничего они не насаждали! – вступился Луч за агностиков. – Делились мыслями! Вот и я делюсь! С тобой, а не со всем человечеством!
– Насколько я помню, агностики школу основали...
– В те века, Мстислав, не существовало обязательного школьного образования! Каждый сам выбирал, чем ему проникаться! – наступательно прервал Луч – Если ты готов молиться на Дарвина, на здоровье! Я тебе его портрет подгоню!
– Подгони мне скульптурный бюст Сократа! Оригинал!
– Обойдешься репродукцией в книжке! А вообще-то брат, -признался Лучо, стихая, – оба мы с тобой пустобрехи!

Мне на момент появления Луча было не до языкознания и не до философских течений – накануне мы с Есенией поговорили о ней. Впервые со дня знакомства, и меня это впечатлило! Раньше говорил по преимуществу я, рассказывал о себе, о семье и друзьях, о детстве, а Есения слушала. Отвечала мне короткими репликами, и меня это устраивало. Мне было важно, чтобы понимали меня! Я знал, что Сеня и Дотя живут с мамой, а отец их погиб, когда Есения училась в педагогическом техникуме, а Авдотья – в восьмом классе, но это и все, что я знал о жене и свояченице. Есению прорвало после того, как они с Дотей упомянули о своем папе при нас с Лучом. Мы об их папе вообще ничего не слышали, но Есении вдруг потребовалось его в моих глазах оправдать!

Сеня не знала, чем занимался папа, но жила в убеждении, что с криминалом он связан не был. Я не стал оспаривать это ее утверждение, хотя полагал, что криминал и бизнес – родственные сферы человеческой деятельности. Но зачем бы мне посягать на светлую память любимого Сениного отца?! Есения, Авдотья и Елена Михайловна за отцом и мужем жили, как за каменной стеной. Дочек Петр Эдуардович называл «мои королевны», а жену каждый год отправлял на курорт – отдыхать от домашней работы, самой неблагодарной и утомительной. Все изменилось после гибели Семенова. Возвращаясь на машине из офиса, Петр Эдуардович врезался в дерево. Скорей всего, заснул за рулем. Машину он всегда водил сам. В крови жертвы не обнаружилось ни алкоголя, ни наркотических средств, ни сильно действующих лекарственных препаратов, и Елена Михайловна согласилась с официальным заключением: несчастный случай. Ее муж сильно уставал на работе, вот и задремал… Вскоре после похорон Елена Михайловна призвала к себе дочерей. Сказала им: «Девочки, безбедная жизнь закончилась, а поэтому вы должны получить специальности. Вам предстоит самим заботиться о себе. Я мало чем смогу помочь вам, у меня нет ни нужного образования, ни профессии».
Девочки заверили мать, что выучатся, смогут прокормить и себя, и маму. Дотя променяла школу на ПТУ, в новое время получившее название колледжа, а Сеня, педагог младших классов, устроилась сперва в школу, а потом в детский садик, на место уволившейся по возрасту соседки. От семьи Семеновых отступились богатые, но не те, кто знал их как людей обходительных, приветливых, без намека на сословные заморочки. Девочки учились в обычной школе, не были задаваками, а Елена Михайловна общалась на равных и с жителями микрорайона, и с родителями соучеников дочерей. Есения и Авдотья успевали по всем предметам, их педагогам не приходилось натягивать им оценки из-за того, что Петр Эдуардович жертвовал деньги на ремонт школы, нужды класса, на проведение праздников и подарки учителям.

Оставшись без кормильца, Елена Михайловна распродала из дома все ценное, в первую очередь – свои украшения, а потом устроилась дворником в управляющую компанию и уборщицей на две работы. Елена Михайловна была человеком не только непрактичным, но и наивным, человеком-добычей, чем беззастенчиво пользовались ее наниматели. Сеня мне призналась потом: «Мама умерла от изнеможения». Но, перед тем, как умереть, Елена Михайловна успела и поставить на ноги дочек, и позаботиться о Коше. Моя теща пеклась о благе других куда больше, чем о собственном здоровье. На него она старалась не жаловаться, делала что должно с чувством удовлетворения, даже радости. Ее доконала беда с Воробышком. Моя мама под воздействием беды собралась в сжатую пружину, а Елена Михайловна выпала в осадок. Сознание ее стало путаться. То меня, то Луча она называла Петенькой, а дочерей принимала за свою маму. Она и Кошу принимала то за маму, то за Авдотью или Есению, но, как могла, продолжала о ней заботиться – подогревала еду и меняла постельное белье. Мы с Лучезаром о теще вспоминали всегда только хорошее. Не потому что так полагалось – потому что не случалось плохого!

Наша теща ушла раньше тети Розы и моей мамы. Мама держалась, пока жива была тетя Роза, а после ее смерти ощутила себя в вакууме, который мы с Есенией и детьми лишь условно заполняли своим присутствием. – Никого вокруг меня не осталось! – повторяла мама беспомощно. Я напомнил ей об Инне Витальевне, и она ответила горестно: «Инна первая ушла, в семью, в быт. Нам с ней даже разговаривать стало не о чем».
Мама ушла из жизни после того, как на войну ушла Коша: «Еще и это я перенести не смогу!».

Лучезар, которому женщины семьи Гайдуков, дружно доказали его небоеспособность, впал в раздражительность. Злился и на Время, и на себя. Дотя попыталась его утешить: «У тебя, Лучик, и здесь работа опасная!»

– Опасней моей работы только работа проститутки! – буркнул Лучезар. – Но ты не бойся, у меня есть монтировка!
 От отвращения к себе Лучезара избавил Димка. Димка заболел, и мы с Лучом поехали его навестить. Дотя собрала еду – первое, второе, салат: «Он же там лежит, ничего себе не готовит! Он и в магазин не может выйти с температурищей!».
О болезни Димки мы узнали от своих жен – они его спалили по голосу, сам он не стал бы никого напрягать. Он даже попытался выпроводить нас, прямо с порога. Выполз к нам, замотанный в одеяло, и просипел: «Вы какого приперлись? Вдруг я заразный? У вас дети, женщины!».
– Мы такие вредные, Димка, что никакой микроб нас не выдержит! – заверил я весело. – Как попадет в нас, так сразу и окочурится!
– А еще мы привезли мощное антимикробное средство! – подключился Лучо. – Отечественного разлива! Водку с красным перцем! Вместо горчичников! Ну, и жрачку от Доти! Фирменную!
– Спасибо, но я есть не хочу. Я и ваше зелье с перцем не буду. Вы тут сами себя обслужите?
Димка возвратился в постель, а мы Лучо прошли на кухню. Первым делом осмотрели холодильник Всеволожского, ничего в нем не нашли, и Лучо заорал в комнату: «Брат! Запомни! Лучшее средство от хворобы – жена!». Почти тут же он померк и закончил с сожалением: «Та жена, что благословляет на битву, – благо, а та, что тычет тебе в нос твое старперство – подножка».
– Твоя жена тебе призналась в любви! – заступился я за Дотю. – Зацени и пошли Димку реанимировать.
– И усугублять свои состояния? – хмыкнул Луч.
– Не усугубляй, если удержишься, а мне надо согреться! Ветруган сегодня отменный, северный. Может, и налета не будет? Посшибает «птичек».
– Им погода не помеха, им помеха наши Тигры, хранители наши, дай им Бог Благой жизни долгой, хорошей!.. Как ты думаешь, возьмут меня вольнонаемным?
– Попросись. А мне кем проситься, музыкантом или художником? Кто нужнее?
– Коша твоя. Она курсы закончила, пока мы маялись дурью.
– Она много чего закончила, пока мы… Как, по-твоему, наша дурь послужила нашему благу?
– А вот с этим не ко мне! Не теперь! Я в раздрае! В глубочайшем внутреннем кризисе!
– Постарайся не заразить меня! Твой кризис опасней Димкиных вирусов!
– Мы не хотели верить в то, что предчувствовали, потому что хотели верить в Разум, – сообщил Луч покаянно. – Потому-то все так.
 Мы вошли к Димке. Он ждал нас, сидя в подушках, по-прежнему кутаясь в одеяло, и Лучезар сунул ему в руку бутерброд с домашней котлетой: «На закуску, брат! Сделаешь глоток гадости и закусишь вкуснятиной! У тебя после гадости аппетит появится, как у Ильи Муромца! Так! Мстислав свет Андреевич! Ты готов преподнести Димычу урок мужества?
– Был же когда-то и я пионером!
Мы с Лучом приговорили по рюмке – Димка свою лишь пригубил – а после третьей рюмки я решился на откровение. Рассказал ребятам о Море.


Если б Мора мне приснилась, я бы не переживал! Сны бывают всякие, в том числе страшные. Но Мору я увидел воочую! Тень метнулась из угла к балконной двери. Черная тень, большая. Рассмотреть ее я не успел, но понял, что это не кошка, к нам забредшая от соседей – человек. Точней, существо. Существо не из нашего мира. Вестник зла! Я так испугался, что не смог сползти с дивана – проверить, на всякий случай, балконную дверь! По натуре я слишком вздорный, чтоб быть слишком боязливым, и слишком насмешливый, чтобы верить в инопланетян, призраков, выходцев из параллельных миров. Признаю их существование – в теории, которая ни к чему меня не обязывает, но избавляет от бесполезных дискуссий с тем же Лучезаром. Он-то верит во все, потому что верит в неисповедимое. Я поверил в свой страх – он был реальностью, и попытался вникнуть в его причины. Мору часто поминал батя. Он ее не описывал, когда поминал, и я себе нарисовал ее сам – высокую, с ног до головы в черном, с черным лицом. Мора вылупилась из моего подсознания, но почему она, а не кто-то светлый?! Мора метнулась от меня, значит, не за мной приходила. Мамы уже полгода не было с нами, а все мы, включая Есению, себя не чувствовали тогда умирающими. Оставалась Коша. В зоне риска! Добрая Мора решила нас заранее подготовить?!.. Почему, собственно, она не может быть доброй?! Это батя отгонял ее от себя, а многие другие – зовут. Мама и не отгоняла и не звала – мама ждала встречи с Андрюшей. Ждала смиренно. Когда к ней обращались, переводила на нас полупустой взгляд. Если Мора и была где-то рядом, то нам не показывалась.
Сеня, возможно, разгадала бы мой кошмар, но, скорее всего, предложила бы мне глотнуть валерьянки. Я переутомился, да еще и посмотрел перед сном по телеку мистический триллер! Да еще и прочел что-то не то! Сене я про Мору не рассказал. Объяснил свое состояние усталостью – мне малым мало спалось, заботы одолевали! Есения повздыхала и накапала мне валерьянки. Предложила развеяться – послушать концерт, а потом проведать Диму. Она ему звонила – как-то надолго выпал он из общения – и его голос ей не понравился. Дима и хрипел, и кашлял в трубку, и врал совершенно неубедительно, что, мол, только что вернулся с пробежки…

С Лучезаром про Мору говорить я не стал: Лучезар напридумывал бы таких объяснений, что у меня бы «крыша» поехала. Луч загрузил бы меня множеством непонятных науке фактов и успокоил мыслью, что тень – мой мыслеобраз – меня покинула! Этой мыслью я угомонил себя сам, пока мы под нордом добирались до Всеволожского, но за выпивкой все-таки проболтался. Димка посмотрел на меня сочувственно, спросил, сколько и чего выпил я перед погружением в сон, и когда я признался, что – ничего, вздохнул: «Отдача пошла. После тети Геты». Лучезара заинтриговало мое видение. Я могу описать не форму, так очертание? Нечто типа полотнища? Под полотнищем угадывалось хоть что-то субстанционное? А почему я решил, что это – Мора? Она одна не приходит! У нее мужик имеется, Мор, тоже черный. Вроде как неразлучная была потусторонняя парочка! Ну, и что, что батя Мора не поминал?! Батя образ Моры-Морены совместил с образом старухи с косой, с ним он был знаком с детства, а в христианском мифотворчестве мужской образ смерти отсутствует. Конец – он, но концы бывают разные, и войнам, и путешествиям, и печалям! А вот Смерть – Она – Ля Морт, Ла Муэрте!
– Парни, я не понял, вы много выпили или мало? – прервал Лучезара Димка.
– Мало! – ответил Луч, – По усам текло, а в рот не попало, раз мы даже песней не разразились! С этим успеется, а сейчас мы постигаем тайны своих подкорок. А тебе совсем не интересно? – с недоверием посмотрел Лучо на Всеволожского. – Раз ты любишь тайны океана, ты должен любить и тайны Океана под названием Человек!
– Тайны разгадывают, а не выдумывают, – объявил Димка. – На твоем месте, Славка, я бы послал в Минобороны запрос, попросил сообщить о дочери, жива ли, цела? Хотя и так ясно. Раз не прислали похоронку, значит, жива, а была бы в госпитале, сама бы о себе сообщила. Нет, они накручивают себя, как бабки деревенские! Это вы называете содержательной беседой? Маразм!
– А ты вникни в звукоряд! – не проникся Луч. – Мора, Мор, моменто море!
Я подумал, что имя Мора куда созвучней с именами трех античных богинь, трех Мойр, которые распоряжались нитями людских судеб. Еще я мог бы сострить, что мужской образ смерти присутствует в устном народном творчестве – Кондратий, но острить не хотелось, как и вставлять свои блестящие пять копеек.
– Наши предки хорошо знали латынь? – поглядел Димка на Лучезара с усмешкой. – Даже лучше, чем сами римляне? Не припомнишь, каким веком датированы предания, на которые вы ссылаетесь? Вам не кажется, что они – новодел?
– Даже если так! – ярко сверкнул глазами Лучезар. Ни в одном глазу у него не было, перцовка впиталась в душу и нейтрализовала самоедство. – Людям нужен эпос! Национальный! Сейчас – особенно! Он так нам нужен, что даже я взялся бы его сочинять!
– Возьмись, – серьезно посоветовал Димка. – С Мстиславом на пару. Потом еще и на музыку свой эпос положите. Вам никто не говорил, что в вас гибнут фантасты?
– Мне моя училка по русишу говорила, что я лодырь и бездарь! – гордо объявил Лучезар.
– Это когда ты ей сочинения писал в три строки? – улыбнулся Димка. – Ты потому так писал, что они к эпосу, в том числе современному, никакого отношения не имели. От тебя требовались агитки, а ты оказался слишком честным.
– Да! – подтвердил Луч с вызовом системе образования. – Я уважал и пионеров-героев, и комсомольцев-героев, и всех героев, и не мог про них гнать пургу восклицательными знаками! Я блатняк гнал со своим дворовым полком... от которого только я один и остался! Но при чем здесь фантасты?!
– Они в своем творчестве предварили многие открытия и изобретения будущего! – объявил я с видом искусствоведа.
– В области науки и техники,– согласился Димка. – Но вас же не в будущее заносит, а в прошлое! Это и понятно, будущее стало проблематичным при таком обилии средств массового поражения, но как из прошлого повлияешь на настоящее?
– Через корни! – объявил Лучо. – Да через тот же наш эпос! Его надо воссоздать!
– Но основе эпосов других народов? – уточнил Димка с иронией.
– На основе сказок и песен! – возвестил Луч. – С испокон веков бабушки сказки сказывали внукам, а дедушки пели героические былины! И сейчас поют! Все старые песни о войне – это былины, братья! «Прощание славянки» – былина! Сколько на эту музыку народ слов положил?!
Лучезар схватил с пола гитару и заиграл наш любимый марш. Мы с Димкой слушали молча. Внимали. Даже Димка, хотя был равнодушен к музыке. Лучо, правда, решительно не соглашался с этим моим утверждением: «К песням никто не равнодушен! Димыч оперу не любит и современную эстраду, так и я от нее не фанатею. Я рос на похабщине нашего двора, а потом на песнях дедушек-ветеранов! Ну, и на романсах! Ой, как их пели офицерские жены!»
Луч в последний раз ударил по струнам и тряхнул головой, словно отбрасывая кудри с лица. В увлеченности игрой он забыл, что стал стричься коротко, когда перестал петь в ресторане.
Не совсем перестал. Все же наведывался туда по зову души, но не так часто, как раньше, а в последние месяцы – без меня: «маленькие трагедии» быта на поверку оказались не маленькими и не давали жить, как хотелось.
– Вы не только фантасты, вы еще и поэты – романтики по натуре, – обронил Дима, когда Луч отложил гитару.
– Да?! – тут же возроптал Лучезар. – Ну, и кто из нас Мицкевич, кто Байрон?!
– Никто, – прикрыл глаза Димка. – Чужое имя, особенно известное, оно и ярлык, и крест на собственной судьбе. Я прилягу, а вы пейте, пойте, играйте. Плясать не обязательно.
– Может, ты от нас устал? – обеспокоился я. – Может, мы уже – того?…
– Я от вас не устал, – заверил Димка, принимая горизонтальное положение. – Мы так редко стали видеться, что я не успеваю от вас устать. Это даже неплохо, что вы романтики, что вам до сих пор не коней подавай, так хотя бы пони!
– Пони нас не устроят! – рассмеялся Лучезар. – У нас ноги длинные, а по-турецки мы на пони не усидим! Говори, чем тебя распотешить! Заказывай музыку!
Когда мы с Лучо вышли под ветер, я уже не помнил о Море, а Луч – о своей медкарте. Мы ушли от Всеволожского молодыми.

Мама часто мне рассказывала о бате. Так она возвращала его себе. От нее я узнал об Андрее Колядине больше, чем из личного общения с ним. Напрямую я ним общаться мне мешали сперва обиды, комплексы, амбиции, а потом – юношеский максимализм. Я себя гордо провозглашал потерянным поколением! Потерянным для них, удовлетворившихся синицей в руке, но не для Человечества! Я мало понимал батю, и фразу, которую он обронил у Всеволожских, истолковал на свой лад, как признание пораженца. «Страна рабов, страна господ», страна подранков» – произнес батя скорбно, обращаясь скорее к себе, чем к дяде Жене с тетей Розой.
Всеволожские призывали его реализовать призвание.

– Мы не все свои призвания знаем! – провозгласил Луч, когда мы с ним вышли от Димки, бодрые, как на заре сознательного существования. – Но мы узнаем! Может, мы еще не открыли в себе поэтов, а они в нас давно есть! Мой отец, которого я себе сотворил, был великим поэтом! Безвестным, потому что великим! Раз я не в маму уродился, значит, в него!
Лучезар выглядел таким вдохновенным, что я не стал напоминать ему о предках-гайдуках, которые били нечисть. Саблями. С вороных коней.
 Кажется, бытовуха нас от самопознания отвлекла! Или же направила процесс по другому руслу – в гавань смирения, которая когда-то была нам так отвратительна! «Каждому овощу свой сезон», говаривала бабушка Паша.

– Мы, молодыми, любили танцевать, – вспоминала мама. – Освобождали середину комнаты от мебели и танцевали. Но твой папа – нет, никогда. Я однажды даже обиделась на него, а он сказал: «Гета! Как я буду смотреться в паре с профессиональной танцовщицей?! Я плохо буду смотреться, а я плохо выглядеть не хочу!». А ведь он был пластичный! И крутился, и буквально летал по сцене, а иногда спрыгивал в зал. А иногда садился на краю сцены и даже не пел, а как бы говорил с залом, как с одним-единственным человеком. Он умел заряжать аудиторию. Собой. Жаль, я не догадалась записать за ним хоть что-то или запомнить. Все Андрюшины бумаги пропали, уцелели только несколько строчек, которые Андрей записал в моем блокноте, когда мы с ним гуляли по городу. Знать бы тогда... – На этом места мама обрывала себя и отворачивалась.
Сеня много чего записала за нами с Лучезаром. Будет ли после нас это кому-нибудь интересно?..


Танцевать любила Ева, и особенно хорошо ей удавался танец на помеле!
Ева ворвалась, когда я отдыхал в усадьбе после плодотворного свидания с Катериной.


Катерина была теткой щедрой и хозяйственной и прежде, чем от меня чего-то хотеть, кормила и поила меня. Она и в тот день принесла оладьев, еще горячих, сметану к ним и бутылку домашняка для тонуса, вина сладкого, как мои взоры и ее поцелуи! Я подкрепился, спел пару песен, и мы переместились на диван. Когда подруга ушла, я задремал, и проснулся от вопля Евы: «А-а! Дрыхнешь?! Так я и знала, что ни в какой ты не в мастерской, кобель!»

– Ева! – напомнил я бывшей вежливо. – Я тебе не муж, а ты мне не жена, чтоб закатывать скандалы! Ты чего приперлась, кто-то умер?!
– Классная шуточка! Очень в духе тебя! И чьей смерти ты ждешь?!
– Я все понял! Ты пришла проверить, не сдох ли я! В надежде, что сдох, и ты сможешь наложить лапу на мою собственность!
– На Кошину!
– Значит, все-таки за этим нагрянула!
– Ну, не за тем же, чтоб полюбоваться развратом! – Ева шагнула к столу, обозрела остатки пиршества и скривилась. – Так, а где шашлыки? Где форель и дичь?! Не заработал мужским достоинством?!
– Ценю твою деликатность! Культуру речи! Ты дочь филолога с незаконченным высшим образованием! Удивляет, что ты сейчас без филолога!
– А ты соскучился по маме? В другой раз придем вместе. Но ты этого избежишь, если мы договоримся сегодня!
– Только в присутствии моего адвоката!
– Это ты о Катерине? – прыснула Ева. – Или ты и с адвокатшей здесь кувыркаешься на грязных простынях?!
– И с женами аппаратчиков! И с голливудскими звездами! Они ко мне в очередь стоят.
– Надо же, какого полового гиганта я в тебе не заметила, пока мы были женаты! Это ты так тихорился, Мстислав? Берег себя для Катерины?!
– Она оценила. А я оценил, что ей от меня не требуется моя недвижимость!
– Потребуется. Если ты ребенка ей сделаешь. Всякая женщина за ребенка пасть порвет кому хошь!
– Если ты порвешь мне пасть, Ева, то недвижимость получишь в бараке.
– Скорей ты туда загремишь, Мстислав. За сокрытие доходов. Ты мне алименты платишь с оклада, копейки жалкие, а сам живешь на халтуры!
– Гребу деньги лопатой! Уже и карманов не хватает!
– Это ты в налоговой расскажешь! А потом на суде!
– Всё! До встречи на суде, Ева!
– Значит, не хочешь по-хорошему?! Нет, ну какой же ты сукин сын!
– Будешь оскорблять мою маму, вылетишь отсюда галопом!
– Снимать побои?!
– Если ты их себе сама нанесешь! Я мирно спал, когда на мою территорию проникла воровка! А может, и бандитка! Бывшие жены часто становятся бандитками!
– Урод недоделанный!
Ева бросилась ко мне с кулаками, и тут, как бог из машины, на пороге хаты возник Лучезар.

– Браво, Ева! – расхохотался Лучезар, зааплодировал и огляделся с недоумением. – Так, а где танк по имени Полина?! Почему не вижу?!
– Еще и ты?! – развернулась к нему Ева. – Это когда же он успел тебя высвистать?!
– Не он, а ты, Соловьица ты разбойница, Одихмантьева дщерь! Тебя от самой остановки слыхать. От твово-то от посвиста соловьего, от твово-то от покрика звериного все-то травушки-муравы уплетаются, все лазоревы цветочки осыпаются, а что есть людей – то все мертвы лежат!
– Это кто – мертвы?! Вы с Мстиславом?! – грозно подбоченилась Ева.
– Мы богатыри, нас ни посвистом, ни покриком не проймешь, а твой танк на огороде я не заметил. Может, кто спер? Ты бы проверила, а там и свалила. Я пришел к другу петь песни, а не слушать твои арии! Ничего тебе мой друг не отпишет, не заслуживаешь ты его самоотречения!
– Я не заслуживаю?! – искренне возмутилась Ева. – А это не я его в больничке выхаживала, не я здесь срач разгребала?! Не я здесь с ним мерзла?!
– Ты! – подтвердил Лучезар. – Но не за его красивые глаза!
– Может, и ребенка ему не я родила?!
– Ты, Ева, ты. С дальним артиллерийским прицелом. А теперь заткни свою канонаду, пришло время хороших народных песен!
– Поменяйте репертуар! – посоветовала Ева недобрым веселым голосом. – Вам пора разучивать хорошие тюремные песни!
– Пообещаешь быть солисткой, разучим! – широко улыбнулся Лучезар, – С тобой, Ева, мы сподобимся аншлага на гастролях по зонам, а без тебя... Без тебя, как без танка на Курской дуге! Ну, чего, брат? Понеслись?!
Он кивнул мне, ударил по струнам и запел, обратив на Еву торжествующе-насмешливый взгляд:

«Славное море, священный Байкал,
славный корабль – омулевая бочка,
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
молодцу плыть недалечко...».

– А это как сказать! – ухмыльнулась глумливо Ева.
– Сказано уже! – заверил Лучезар. – Денисом Давыдовым. » Долго я звонкие цепи носил, долго страдал я в горах Акатуя; старый товарищ бежать подсобил, ожил я, волю почуя...». Ну, же, Ева! «Шел я и ночь и средь белого дня, вкруг городов озирался я зорко, хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой.».
– Чтоб и вам так жить! – от души пожелала Ева. – Подалее, да посеверней!
И саданула за собой дверью.

– Нам не надо становиться писателями! – сказал я Лучо по пути от Димки до остановки. – Среди нас уже есть писатель. Есения. Выйдет на пенсию, такое изваяет, что зачитаемся!
– И про что она изваяет? – усмехнулся недоверчиво Лучо. – Про детский сад?
– Про что захочет. Про тебя на вороном коне, про меня, Икара недоделанного, про тринитария Кошу и про Архипку, принципиально новое поколение! Разберет свои записки и засядет, чтоб не скучно было мотать срок на пенсии!
– Мне б не стало! – с завистью вздохнул Луч. – Да, видать, не судьба мне дотянуть до такой прухи! – и пошутил, резко поменяв интонацию: «Работа опасная, а удаль молодецкая – в прошлом!».
– Еще и в Сениных записях! Мы прикалывались, ржали над собой, а Сеня фиксировала! Помнишь, как мы с тобой чифирь пили? Из любопытства!
– Мы его пили, потому что сухарь закончился, а «лампочки» загорелись!
– И это тоже! Но еще нам любопытно стало узнать, как люди на зонах выживают без алкоголя! Я бы не продержался! У меня с чифиря так сердце заклинило, что ты аж испугался!
– У меня у самого нелады начались с дыхалкой! Вот мы и рванули на балкон, на свежий осенний воздушек!
– А как мы на Ай-Петри зимой босиком на снегу стояли, кто дольше продержится?! Ты не помнишь, Димка был с нами?
– Он же не идиот, участвовать в таких конкурсах! Сказал: «Позовете, когда вмерзнете в лед!» и залез в палатку!
– А кто из нас дольше продержался?
– Никто. Разом сказали: «Ну его на фиг!».
– А как мы искали стоянку неандертальцев?! Даже ведь нашли! Кости мамонта!
– Не факт, что мамонта! Факт, что мы свои кости чуть не бросили в тех пещерах, когда фонарь погас!
– Круто порезвились! Но ведь мы причиняли вред только себе, а значит, мы неплохие люди, Луч, хорошие люди!
– Сказать о себе: «Я хороший человек», так же нелепо, как сказать: «Я безгрешный человек!». Все относительно, Мстислав! Для кого-то мы хорошие, для других – враги заклятые, а для своих родных – наказание! Заметь за ради справедливости: им от нас проблем было больше, чем радостей!
– Считай, нам аукнулось! Когда мы стали родителями!
Есения наш диалог записала, и я его прочел Лучезару.
– Стоило напрягаться! – не оценил Лучезар. – Что такого умного мы сказали?!
– Если б люди записывали только умные мысли, исчез бы такой жанр как приключенческая литература! – убежденно заявил я. – Но у Сени есть и умные мысли. Правда, не наши.

Я раскрыл еще одну тетрадку и зачитал: «Андрей Романович рассказывал Славе, что в советское время родители посылали сыновьям в армию маленькие деньги, в письмах. Вкладывали в конверт кто рубль, кто трешку, чтоб солдатик мог купит себе курево, или что-нибудь вкусное, или в кино сходить в увольнение. Женщины, работавшие на сортировке корреспонденции, изучали письма в армию на просвет, вскрывали, вынимали деньги, а потом шли в кофе, очень довольные собой. « Глобальная бюрократия начинается с обычных людей, с тех, кто свои поступки не считает предосудительными, – сказал Андрей Романович Мстиславу, – Но если так жить, так относиться друг к другу, все разрушится и уже не восстановится».
«Люди живут под лозунгом» Спасайся, кто может!». Кто, как может! Одни прутся в церковь, другие – в кабак, третьи так забуряются в социальность, что уже не видят людей без деловых костюмов и галстуков. Но есть и такие, кто спасения ищет в творчестве. Творческий труд – это не только создание произведений искусства, это еще и умение их воспринимать. Люди в массе своей внушаемы, очень часто при оценке того или иного явления они руководствуются не собственными критериями, а теми, что им навязали специалисты по текущим моментам, я бы их назвал заправилами! – говорил Слава Лучу, – Ты, Лучезар, сам себе творишь эпос. В нем у тебя есть и сабля, и конь черногривый, и черноглазая красотка... Красотка, правда, есть и в этом измерении, а все остальное ты создаешь, чтоб спастись. Тебе надо нестись галопом туда, где нас нет и быть не может, но этим ты и сам спасаешься от рутины, и спасаешь меня. Потому что я скачу рядом. Разница в том, что ты летишь четко за горизонт, а я оглядываюсь по сторонам, замечаю, что где растет, строится, рушится… Мы взаимно дополняем друг друга и в нашем марш-броске в никуда, и в обыденности. А наши женщины нас спасают уже тем, как смотрят на нас – и в упор, и вдогонку».

«Пришли Лучо и Авдотья. Он – пришел, а она – ворвалась. Он улыбался, снисходительно на нее поглядывая, а она с места в карьер спросила: «Сеня, тебя Славка поздравил с Днем влюбленных?!»

Она была такой смешной в своем негодовании, что я рассмеялась: Он меня не поздравил и с Днем Рыбака, и с Днем шахтера, и с Днем зенитно-артиллерийских войск! День святого Валентина – не наш праздник, Дотя! Это праздник людей букетно-конфетного периода, а мы – супруги, мы любящие, а не влюбленные!»
– А любящие не могут быть еще и влюбленными? – чуть не топнула Дотя ножкой. – Если я надену бальное платье, шикарное, Луч не посмотрит на меня влюбленными глазами?!
– У него в глазах цифры замелькают! – опередил меня с ответом Мстислав. – Он начнет считать, сколько вы просидите на хлебе и воде после твоей покупки бального платья!
– А если я на него сама заработаю?! – не унялась Авдотья.
– Тогда он еще сильней занервничает, – пообещал Мстислав. – Он решит, что ты связалась с криминалом!
– Просто он меня разлюбил! – шмыгнула носом Дотя. – Его мама убедила, что я ему не пара!
– Если кто меня в этом и убедит, то не мама, а ты! – со смехом пообещал Лучезар. – Знаете, с чего началось? Со сцены ревности! К ней подруга завалила в ее отсутствие, а я проявил гостеприимство!
– Еще какое! – взвилась Дотя. – Я вхожу, а они кофе пьют в комнате! Он еще и музыку ей играет, и такие они веселые сидят!
– И в чем ты усмотрела преступный умысел? – спросила я тоном, каким разговариваю со своими дошколятами. – Лучезар должен был твою подругу выгнать пинком под зад?
– Он не должен был ей петь!
– Почему?!
– Он любовное пел! «На заре туманной юности всей душой любил я милую; был у ней в глазах небесный свет; на лице горел любви огонь!». Она аж тащилась!
– Девушка прониклась строками Кольцова, – заступился за Лучезара Мстислав.
– А он – ее глазами! Голубыми! – выкрикнула Авдотья.
– Он не свою песню пел, не на свои слова – миролюбиво напомнил Слава. – Кто вообще сказал, что девушкам надо петь « Варшавянку»?
– И не где-то, а в постели! – подхватил Лучезар. – Самое то!.. Брат! – обернулся он к Мстиславу. – Ты не сильно заревнуешь, если я спою для Есении? – И он запел, повернувшись спиной к Авдотье: «Чорнии брови, карии очи, темни, як ничка, ясни, як день. Ой, очи, очи, очи дивочи, де ви навчились зводить людей?»
– У меня очи тоже, как ничка, – напомнила с обидой Авдотья.
– Так ты и ко мне сейчас приревнуешь Лучо? – посмотрела я на Дотю, как на пятилетнюю, – Кроме песен, есть еще какие-то причины для ревности?
– Для ревности не нужны причины, достаточно поводов, – объявил Лечезар со вздохом – День Святого Валентина – прекрасный повод оторваться на муже за отсутствие ромашек. Так бы села, погадала на лепестках: «Любит – не любит», а на кофейной гуще – слабо!
– И часто у вас такое? – спросил Мстислав недоверчиво.
– Все когда-то случается в первый раз! – с наигранной покорностью судьбе исторг Лучезар, а я пообещала: «Дотя больше так не будет! Дотя умная девочка, просто кто-то сегодня сильно испортил ей настроение, а потом она еще и съела что-то не то! Да, Дотя?»
Да, – пролепетала Дотя, – Наши девки на работе наперебой хвалились, как их мужья любят, цветы подарили… Лучо! Да не надо мне ромашек! Лучо, я дура!
Дотя шмыгнула носом, а потом спросила меня, как младшая взрослую: «Сеня, а ты Мстислава никогда не ревнуешь?». Я засмеялась. Ответила: «Запомни. Ревность не совместима с доверием, а взаимное доверие – с ревностью. Эти чувства ходят разными тропами».


Я никогда не ревновал Есению. Может быть, потому что вырос в семье, где царило взаимное супружеское доверие? Может быть, потому что Ева с Полиной не позволяли мне забывать, почем фунт негатива? Но, скорей всего, потому что верил Сене больше, чем себе самому. Она часто улыбалась мужчинам – и отцам своих питомцев, и соседям, и моим товарищам по работе – но такой была манера ее общения с людьми, и меня это нисколько не напрягало. Сеня улыбалась доброжелательно, без кокетства, как и положено улыбаться людям. Лучо бы сказал – «Богу в людях».
Как-то Сеня появилась у меня в мастерской не в самый подходящий момент. Мы с коллегой, Аллочкой, обсуждали эскиз оформления кафе. Аллочка была моей подругой в правильном значении слова, другом-женщиной, своим парнем, и, общаясь, мы и жестикулировали, и били друг друга по плечам, и пихались. Без каких-либо намеков на секс. У Аллы имелся муж, о котором она, правда, никогда не распространялась, а мы с Есенией, счастливые супруги, ждали ребенка. Есения находилась в декрете, Коша – у Елены Михайловны, и Сеня, в лучших традициях, принесла мне на работу обед! Сеня знала от меня, что заказ большой, сроки поджимают, и домой я вернусь поздно. Знала Сеня и про Аллочку, что это она раздобыла заказ, а меня подключила к работе как соавтора. Я к работе подключился с энтузиазмом – мне хотелось заработать к рождению сына. От нас с Аллой требовалось и завлекательно оформить интерьер, и написать картину напротив входа в кофейню, во всю торцовую стену. Вот по поводу картины и возникли у нас творческие разногласия. В моем варианте на ней преобладали фигуры, в Аллочкином – натюрморты. Разногласия вылились в шутливую потасовку. Я бегал за Аллочкой, она уворачивалась, и, настигнув, я схватил ее за руки. В этот миг и вошла Есения. Понять нас, стоящих впритык друг к другу, можно было двояко, в том числе, и превратно. Другая на месте Сени, вопросила бы резко: «Что у вас тут происходит?». Есения извинилась, что оторвала нас от работы. – Я поесть принесла, – объяснила свое вторжение Сеня. – Слава сказал, что не сможет вырваться на обед, а мне не сложно проехать пару остановок».

– Спасибо, – первой опомнилась Аллочка. – Так давайте все месте пообедаем? Я – Алла, а ты – Есения. Мстислав много рассказывал о тебе!
– А мне – о тебе, – улыбнулась Сеня, – какая ты талантливая и солидарная. Извините, ребята, но обедать с вами я не могу, у меня токсикоз. Хорошего вам дня, приятного аппетита.
Когда Сеня вышла, Алла посмотрела на меня вопросительно: «А она точно не подумала что-то не то?»
– Не должна, – понадеялся я.
– Так ты догони ее, объяснись!
Я догнал Сеню и попробовал объясниться: у нас с Аллой был рабочий момент, мы с ней как бы подрались из-за сюжета!
– Ты это о чем, Мстислав? – спросила Есения с нарочитым недоумением. – Не грузись ерундой.
Вечером, когда я все еще грузился ерундой – мало ли какое кино накрутит себе беременная женщина! – Есения воззрилась на меня, как на дитя неразумное.
– Я сейчас, наверное, тебя удивлю, – дасково проговорила она. – Но если б ты мне изменил, и я узнала об этом... Я бы делала вид, что не знаю.
– Да?… – растерялся я. – Но тебе не надо делать вид, потому что…
– Потому что вы с Аллой просто друзья, – закончила за меня Есения. – Я не о ней, я о нас с тобой. Я беременная женщина, ты молодой мужчина, и твои физиологические потребности не совпадают с моими. Ни один из нас в этом не виноват. И если бы ты не удержался…
– Ты потом бы мне этого не простила!
– Скорей, ты бы себя потом не простил, – возразила Сеня. – Ты избегаешь дополнительных проблем, а они могли возникнуть, если б женщина захотела увести тебя из семьи.
– Я б не увелся! – поклялся я.
– Но и проблемы бы остались! – посочувствовала мне Сеня. – Ты же знаешь, какие женщины бывают упертые. Мы и коварными бываем, и агрессивными.
– А поэтому – что? – решил я закрыть тему. – Мы себя не будем подвергать ненужному риску! Я еще и с Евой так до конца и не развязался.
– И не развяжешься, – предрекла Есения. – даже если Ева выйдет за олигарха. Ева – человек принципов, а один из них – месть. Ты даже не догадаешься, за сколько всякого-разного Ева должна тебе отомстить, а вот она отлично помнит нюансы вашего совместного проживания, как, чем, когда ты ее обидел, или ей показалось, что обидел. Ева прикопила и приумножила негативные эмоции, чтобы пустить их в ход при удобном случае, и она этот случай не упустит. Просто отнесись к ее атакам спокойно, как к неизбежному злу.
– Легко сказать! – от души посетовал я.
– А ты пересмотри свои установки, – посоветовала Есения. – Нас чему учат и литература, и общество? Не прощать обиды, мстить за оскорбленное самолюбие...
– Нас учат подставлять вторую щеку, – вспомнил я известную заповедь.
– Но ведь не привилось! – засмеялась Сеня . – Измена – пусть уже и не супружеская – страшный удар по самолюбию!
– Но ты и простила бы, и забыла! – поймал я Есению на противоречии.
– Я, Мстислав, свои установки пересмотрела давно и не желаю подчиняться общепринятым нормам. Они что нам диктуют? Если ты узнаешь, что твоя половина тебе не верна, тут же подавай на развод! Не слушай оправданий, не вступай в объяснения – руби по живому, и люди тобой проникнутся!
– Руби, и получишь благо! – вспомнил я Лучезара.
– В некоторой мере, – не заспорила Есения. – Человек, подверженный чужим мнениям, обретает благо в толпе себе подобных! Он сделал то же, что сделал бы любой на его месте, а значит, поступил правильно! Но и мои, и твои родители поступали всегда по-своему.
– Надеюсь, ты поняла, что и я поступаю по-своему. Не всегда правильно, но по-своему, и я не собираюсь ставить наши отношения в зависимость от моей физиологии. Ты мне важней моей физиологии, Сеня, с ней я уж как-нибудь разберусь, но не с черной кошкой, которая пробежала бы между нами. Сколько б мы ни притворялись, что она нам примерещилась, она бы к нам вселилась, еще и гадила.

...Нам потребовалась черная кошка! Живая! Уютная! Та, что мне приснилась на коленях у Сени! Почему черная? Я читал, что они самые ласковые, лечебные! Может, я читал чей-то бред, но я придумал себе, что черная кошка прогонит черную Мору!


 Лучо предполагал, что в прежних жизнях Есения часто жила в монастырях, а уходила в них обычно по своей воле. Не из-за несчастной любви – из-за несовершенства мира. Любовь она обретала в стороне от людей с их обременительными заботами и неутолимыми аппетитами. Тогда, возможно, она занималась искусством или посвящала себя наукам. Творила под надежным крылом Творца! Не сочиняла жизнь – создавала оптимальный ее вариант. Сеня и в нашей с ней жизни искала такой вариант, а я... Я ее столкнул с Морой!


К теме Моры вернулся Лучезар после того, как ознакомился с этим персонажем подробней. Что-то, как обычно, досочинял и потому, наверное, проникся Морой – Мореной-Мареной, дочерью Сварога и Лады, образом с прекрасной наследственностью!
– Она черная не потому что злобная, а потому что носит траур по миллионам своих клиентов! Из них никто ей не безразличен! – убежденно заявил Луч, когда вечером они с Дотей заглянули ко мне на огонек. Дотя кормила Сеню, а мы с Лучо «заумствовали». – По-другому ее знаешь, как называют? Матушка-смертушка! Врубаешься?!


– Еще одно благо! – мрачно сыронизировал я.
– А то! Народ не обманешь! Не бабка с косой, а матушка!
– Луч! – попытался я сбить Луча с темы, но он слишком увлекся своей гипотезой: «Она живет в Нави, под землей, но ведь именно оттуда прорастают наружу, травы, цветы, деревья…
– Из праха нашего! – вставил я, накаляясь.
– И это правильно! – с чувством провозгласил Лучезар. – Прах превращается в травы, цветы, деревья..
– Ты готов в них превратиться прямо сейчас?! – спросил я злым шепотом и указал за стену.
– Нет! – отмахнулся Луч. – Ты дослушай! Навь – это не ад с чертями и сковородками, это область, где все перерождается, а Мора, богиня смерти, не кошмарное существо, а красивая черноволосая женщина, мусорщица! Она убирает из Яви все отжившее свой срок, лишнее, чтобы в Нави это все, включая души людей, обновилось и возвернулось в Явь! Свеженьким! Все наши боги смерти, а их много было, работали санитарами в отделении Реанимации!
– Ты бы Ратибора отослал в ту реанимацию?! – резко спросил я, подавшись к Лучу.
– Да! – сразу ответил Лучо. – При условии, что он бы вернулся через годик! И не младенцем, а таким, как сейчас! Преобразившемся, как Девана. У нас, брат, в древности была Богиня Охоты Девана. Она была сначала полной оторвой, на дорогах разбойничала, но потом родители отправили ее в Навь на исправление, и она исправилась, вернулась в Явь адекватной, чисто уже Богиней Охоты! В Нави, кстати, жил и бог Коляда. В Яви он появлялся в день зимнего солнцестояния, потому что был богом зимнего солнца, приходил на четверть года, а потом передавал бразды правления Яриле и возвращался в Навь! Там что там, скорей всего, было совсем не темно! В тех покоях, где боги тусовались! Или у них было палочково-колбочковое зрение, как у котов? К Нави был приписан Перепут, хотя странно. Знаешь, кто это? Вот и я не знал! Стыдно!
Лучезар взялся заполнять пробелы в нашей с ним осведомленности, и заполнял их с такой страстью, что я не решился его прервать.

– Мы знаем мифы древней Греции! Все знают хоть что-то про эллинских богов и героев! Зато свои мифы мы не знаем! Откуда бы?! Их столетиями уничтожали сначала христиане, а потом коммуняки! Древние религии – тот же опиум для народа, потому что настоящий бог это комиссар! Единый во многих лицах! А до коммуняк нас духовно кастрировали немцы, которые у нас воцарились, и другие разные шведы! Им это было выгодно! На хрена смерду национальная гордость?! Я ничего не имею против шведов с их сагами, я их уважаю за то, что они сберегли наследие, я вообще ничего ни против кого не имею, но почему против нас всегда что-то кто-то имеет, начиная с отечественных варягов?! Так нам перепахали историю, что теперь каждый должен открывать в себе археолога, антрополога, этнографа! А ведь толком ничего уже не узнать, даже специалисты на измене! Неизвестно, чьей женой была Мора, Чернобога, владыки Подземного мира, или бога смерти Кощея? Или некого Мора? Или Мором прозывался кто-то из них?

– Кощей тоже был санитаром? – справился я с максимальной почтительностью.
– Тоже! Это он потом, в сказках, трансформировался в злого волшебника, а сначала собирал души, чтобы дать им новую жизнь.
– Реинкарнация по-древнеславянски?
– Типа того. Как она осуществлялась, не знаю, так что Ратибора я бы в Навь не услал! Это я погорячился, когда сказал, что услал бы! Он ведь не бог, в отличие от Деваны! Бог он только для себя и для бабушки! А если Навь при христианстве еще и превратилась в место посмертной казни…
– А как же пир в Ирии, Лучо? В Ирий как попадали? Через Навь?
– Не знаю! Говорю же, ничего никто не знает, все путаются!
– Ты хотел рассказать про какого-то Перепута!
– Да!, – подтвердил Лучезар, избавляясь от избытка национальной обиды. – Он был богом плодородия и дорог, покровителем моряков. Он их спасал, а они ему столы накрывали! Пышные! С обилием разного спиртного и богатой едой, потому что он любил хорошо поесть и выпить! Наш был человек, в смысле бог! Предки его прославляли тостами! Это сближало, объединяло миры, а вот мы, брат, оказались на задворках исконной цивилизации! Все мы знаем Посейдона-Нептуна, а про Перепута я вчера впервые прочел! А ведь это прообраз Николая Чудотворца! Точней, тот же образ, но без христианского аскетизма! С теми же функциями! Но меня, брат, всего больше заинтересовал другой метафорический персонаж! Дева-Обида! По легенде, она пришла на Русь в одиннадцатом веке, и с ее приходом начались междуусобицы и другие бедствия, потому что Дева-Обида это мать Антихриста!
– Если она мать, то почему она не баба, а дева? – с порога спросила Дотя и принялась накладывать нам еду на тарелки.
– Не знаю! – честно признался Луч. – Может, это имя у нее такое, двойное, типа Мария-Антуанетта! Ну, не Марфушей же кликать мать Дьявола?!
– Или же Антихрист был незаконорожденный! – с ноги выдал я версию. – Или это интерпретация христианской легенды о непорочном зачатии!
– А что делал Дьявол, пока его мать творила разные гадости? – деловито справилась Дотя. – На печке полеживал?
– Как-то на него не похоже! – вставил я азартно свои пять тугриков – Или Русь он поручил матери, а сам отправился дальше, за Океан?!
– А его мать у нас осталась на постоянке? – хмыкнула Авдотья. – Неужели не все дела переделала, с одиннадцатого-то века?
– Всех дел, как мы знаем, не переделать! – напомнил я. – А русское поле – это же такое раздолье, не то, что какая-нибудь там Бельгия!
– Все с нами ясно! – траурно вздохнула Авдотья.– Укоренилась на нашем поле Дева-Обида!
– Стоп! – вскинул я руку. – Луч, а скажи-ка ты нам, брат, сколько жен было у Дьявола? Может, он свой гарем по всему миру распихал, потому-то, куда ни глянь, никакого нет нигде благоденствия!
– Я вам что, поп? – разозлился Луч. – Я семинарии не кончал! По мне, Дьявол – тоже метафорический образ! Собирательный образ мирского зла! Я пришел поделиться инфой, а вы..
– Все, Лучик, ты уже поделился, – увещевающе проворковала Авдотья. – А теперь поешь. Давай, давай, пока я на превратилась в Деву-Обиду! Я же все-таки старалась, готовила…
– Да, брат, если раздвинуть рамки мифа, то все мы потомки этого образа!
– В известной мере, – согласился Луч угрюмо и принялся за еду. – Поэтому Мора – матушка!


То, что я увидел, не было Морой – черное пятно посредь черноты. Нас с Лучезаром сбили с коней и затолкали в каменный мешок. Там было холодно, там омерзительно воняло, и было так темно, что мы не видели друг друга. Мы сидели рядом, обнявшись, чтобы хоть немного согреться, и думали. О недавнем прошлом – с досадой, о предстоящем – с тоской. Страха не было, он в нас не умещался посреди смрада, темноты, холода. – Отче наш!... – шепотом воззвал Лучезар, но вместо Отче нам явилось пятно. Оно возникло вслед за скрипом железной двери, а затем вспыхнул факел, и мы увидели человека в балахоне, с капюшоном, надвинутом на лицо.

– Ты кто?! – хрипло вопросил Лучезар.
– Скоро узнаете, – ответил человек.
– Что вам стоило прикончить нас сразу?! Для чего вы приволокли нас сюда?! Что вы задумали?!
– Дать вам время. Вы слишком молоды, чтобы познать даже самих себя, но я ужал ваше время, и оно у вас появилось.
– Мы – молоды?! – встрепенулся Лучезар. Попытался вскочить и только тут осознал, что на ногах у него колодки. А я при свете факела увидел, что Лучо – молод. Молод, как я сам в миг нашего с ним знакомства, и с еще не поврежденной рукой!
– Где мы? – спросил я растерянно.
– Там, где вам быть и не положено, и положено, – ответил тип с факелом. – Вы гостили здесь когда-то, но не запомнили, ни где, ни когда.
– Что такое мы должны были запомнить, что нас опять сюда ввергли? – с яростью спросил Лучезар. Я почувствовал, как ему хочется броситься к типу с факелом, свернуть ему шею, распихать тех, кто сгрудился у него за спиной, тускло поблескивая оружием, завладеть оружием и вырваться на свободу! На волю вольную. Мне хотелось того же, но я знал, что это невозможно.
– Ты о чем хотел просить Творца своего, Лучезар Гайдук? – спросил человек с факелом, и в его голосе послышалась мне насмешка. – Об отпущении грехов или о возможности грешить дальше?
– И о том, и о другом! – выдохнул Лучезар.
– Честная просьба, – согласился таинственный собеседник. – Но сейчас тебе полезней ограничиться покаянием. Ты рубил с плеча, не видя ни лиц, ни душ, за свою правду, которую считал благом.
– За твою правду я бы не стал рубиться! – выкрикнул Лучезар.
– А ты знаешь, кто я?! – спросил визави спокойно.
– Кто б ты ни был, ты враг, раз украл у меня и саблю, и волю!
– Не украл, Лучезар, взял с боем!
– Победил, так возрадуйся! Возгордись! Убей, но не унижай, раз мы оба – воины!
– Это так! – согласился человек с факелом. – Я убью вас, но не здесь – на свету, чтобы вы смогли увидеть свои благодеяния. Выводите! – приказал он, и нас вывели. Поначалу свет меня ослепил, но потом я разглядел и тела, сваленные в кучу, и женщин, голосящих над ними, и священника с воздетым крестом. А потом услышал крик Лучезара, обращенный то ли к небу, то ли к священнику: «Я делал это во имя Бога!».
– Я тоже, – ответил тот, кто в плаще. – Как и все мы. А сейчас я во имя Бога снесу тебе голову, Лучезар. Ты мне ответишь тем же когда-нибудь. Мы часто будем друг друга убивать, но сегодня проиграл ты.

– Как ты думаешь, – спросил меня Лучезар в другом времени, – тот тип, что прикончил нас, он внук или правнук Девы-Обиды?
– Какая разница, Луч. Их много.
– Вот поэтому Бог Благой приставляет к нам земных ангелов! Как обидно, что они не подоспели!
– Подоспели. В образах наших жен.
– Это сейчас! А тогда?!
– Без тогда не было бы сейчас, а тот тип... Он брат нам.
– Никогда я не видел такого брата! – выдохнул Лучезар свирепо.
– Это мифологический брат.


Лучезар молчал долго, а потом заговорил вдруг нараспев, с зажмуренными глазами:
Угасаю на смрадном ложе.
Остывает на сердце правда.
Забери меня, добрый Боже,
Из простого земного ада.
Забери
До зари,
Подари
Чудо:
Все равно, куда забери –
Лишь бы отсюда!

– Что это? – спросил я ошеломленно. – Чье?…
– Мое, – улыбнулся, не открывая глаз, Лучезар. – Мифологического Лучезара. Он это сочинил, когда нас пленили. Очень хотел спастись!

Еще пара-тройка столетий, и я, по примеру Лучо, забуду, когда родился. Ничем не примечательную дату вычислять буду по цифрам в паспорте. Это если найду паспорт в своем запустении: «хозяйкою дом стоит», а в моем ее нет. Мифологический Мстислав сохранится на какое-то время, а рядовой полка Игорева пополнит строй безымянных.


 А ведь как мы гуляли дни рожденья когда-то! Любо-дорого вспомнить!... Лучше не вспоминать. Лучше успокоиться мыслью, что главный праздник, День Рядового, отмечать можно 365 дней в году!


– «Миновали времена, благоденствием изобильные...», – расслабленно проговорил Лучезар, глядя в небо.
Наши женщины накрывали праздничный стол. Нас с Лучом они отправили за хлебом и майонезом. Мы прихватили по бутылочке пива и осели в скверике – насладиться погожим днем. Тут Луч и выдал, ни с того, ни с сего, строчку из «Слова о полку Игоревом». Строчку, которая у меня никогда не вызывала доверия.
– А бывали такие времена хоть когда-нибудь? – справился я насмешливо.
– Да. Такие времена – это прошлое. – ответил Лучо лениво, продолжая изучать небосвод. – Всегда людям прошлое нравится больше, чем настоящее.
– Людям нравится будущее, – возразил я. – Именно с ним они связывают свое благоденствие.
– Будущее воображают, а прошлое – время устоявшееся, фактическое. – изрек Лучезар, не отрываясь от созерцания неба. – О будущем мечтают, в него верят, но у него есть один большой минус: его невозможно помнить! Оно – иллюзия, часто даже не наша, а навязанная нам управителями, зато прошлое всегда наше, и оно полнится благоденствием! Ты детство вспомни! Не сольфеджио, а беготню по двору, игры и развлечения! Сказка! А какое «моржо» было дешевое!
– А деревья какие были зеленые! – подхватил я со смешком.
– А какая была молодость! Песня! – рассмеялся Лучезар из не слишком еще далекого прошлого. – Но ты не сильно расстраивайся, брат! Через пару минут мы вот эти вот минуты на этой лавочке будем вспоминать, как время, благоденствием изобильное! Вот когда заценим и погоду, и пиво!
– Может быть, – отхлебнул я пива, вкус которого мне запоминать не хотелось. – Но, сдается мне, наши старшие не воспринимали свое время как нечто суперское, потрясное!
– Им было некогда, – сострадательно вздохнул Луч. – Они занимались тяжелой бесполезной работой: делали будущее нам!
Он допил пиво, сунул бутылку в урну и улыбнулся в мир с беспечностью легендарных лет: «Наши старшие, Мстислав, в перерывах между трудами, упивались своим временем с радостью! Очень вкусно они им упивались!».
Помню, я в ответ привел Лучезару строчки из «Писем к римскому другу» Бродского: ««Мы, оглядываясь, видим лишь руины». Взгляд, конечно, очень варварский, но верный».

– Не мой! – тут же заявил Луч. Уже наступательно. – А я из варваров, из древних! Мы империи рабовладельческие превращали в руины, это да! Сами наши боги нам велели их рушить! Мы вольные были, вольнолюбивые, пока эти скоты, цари-батюшки, не раздавили нас крепостничеством! Всю национальную основу перекорежили! Там, куда их право римское не добралось, люди гордыми, деятельными остались, а у прочих все свелось к упованиям! На доброго царя, доброго барина! Ты сказки вспомни! Ради чего герой подвиги совершал?! Чтоб на царской дочке жениться и самому потом сесть царем! Добрым! Уж таким бы он стал батюшкой, что и норманнам не пожелаешь! В конунги! Мы, наверное, никогда от последствий крепостничества не избавимся! Не выдавим рабов из себя!
– И ты? – спросил я с нарочитым недоверием. Я уже пожалел, что вывел Лучо из созерцательности.
– Я не из смердов! – провозгласил он с негодованием. – Как и ты! Как и батя твой! Он в плену умер, а нам в плен попадать нельзя! Лучше смерть, чем плен! Так нам предки завещали!
– Заметано! – подхватил я и встал со скамьи. – Погибаем, но не сдаемся! Но сегодня нам ни смерть, ни плен не грозят, так поймем-ка мы на пир, Лучезар свет Богданович!
– Смерть и плен нам грозят всегда, – твердо заявил Лучезар.– Поэтому надо, чтоб мечи всегда были под рукой! И на пиру! Вот где всего проще застать врасплох! Ладно, брат, заждались нас наши ангелы. Мой, наверное, уже сердится! Айда пировать!

Кто придумал для нас Мору, батя, я, Коша? Мы ее нарисовали, а Лучо перенес изображение на скрижаль. Лучо верит в скрижали и в обратную связь. Кажется, он уже сочинил бессмертие! Все мы хотим окончания плохого и продолжения хорошего, а бессмертие это продолжение. Черноволосая женщина водрузит тело Лучо на спину вороного коня и отвезет в жизнь, которая Лучезару Гайдуку люба!

В уме я нарисовал Лучезару Полк Игорев. Не на марше нарисовал, не в побоище – за минуту до построения, когда воины прощались с родными. Они были суровы, собраны, обещали, что вернутся, хотя никто не был в уверен в этом – ни те, кто уходил, ни те, кто их обнимал на дорожку. Воины наказывали женам беречь детишек, а детишкам – заботиться о мамках и бабушках. Они будут и беречь, и заботиться, и защищать. Русские жены, старцы и подростки поднимались на стены осажденных городов и палили по накатывающей Тьме… По Батыю, до которого еще воевать и воевать – то с хазарами, то с печенегами, то с половцами…


Мелким я любил рисовать сражения, но потом как оттолкнуло. Я проникался теми, кого изображал, пока создавал им лица, тела, характеры. Я создавал им Жизни, чтобы самому же их и отнять?! Врагов я рисовал со спины – ощетинившейся массой, но своих выписывал детально. Я их любил, но не мог идти против правды – они погибали.

 Хипка, когда был маленьким, приставал ко мне с просьбами нарисовать войнушку. Сам он был слишком неусидчивый, чтобы подолгу зависать над листом. Раздражался и рвал бумагу, когда у него что-то не получилось. Я отказывался, ссылаясь на усталость: папа так за день нарисовался, что у него теперь пальцы не работают!

– Покажи, как они не работают, – требовал Архипка.
Я послушно выводил на листе неровный овал и ломаную прямую, и Хипка переключался на Кошу: «Тогда ты нарисуй войнушку!»
– Которую? – пыталась отбояриться Коша.
– Ту, где наши бьют немцев!
– Я не умею рисовать немцев. У них каски другие.
– А ты без касок нарисуй!
– Нельзя рисовать неправду.
– Это говорить нельзя!
– И говорить, и рисовать! А тех, кто врет, забирает к себе черная Мора.
Уж не помню, от меня, или от моей мамы, или от Лучо слышала Коша про черную Мору, но она часто рисовала ее. Архипке, когда он спрашивал, кто это, отвечала, что это злая старуха, которая непослушных детей складывает в мешок и утаскивает в свои владения. Там нет ни солнышка, ни луны, а люди все черные, потому что хороших людей Мора боится: они ее пронзят светом, и она превратится в пепел.
– Почему же не превратилась? – допытывался Архипка.
– Потому что сторонится хороших.

Хипка себя плохим не считал и сказкам Коши внимал не со страхом, а с удовольствием. Он то и дело теребил Кошу, чтоб она то поиграла с ним, то почитала ему, и Коша терпела, сознавая себя старшей, хотя и не любила Архипку. Маленькими они не делали попыток сближаться. Точнее, их не делала Коша. Мешала и разница в возрасте, и противоположность характеров. Коша была замкнутой, а Хипка общительным, и все время всем улыбался. Родными они себя почувствовали, когда подросли, уже после несчастья с Кошей. Мы скрывали несчастье от Архипа, но он про него дознался, и сразу же стал суровым. Заявил по-взрослому: «Когда я вырасту, я того урода убью!». Так бы он и сделал, так бы сделали и мы с Лучо, если б нас не опередил наш ангел.


Коше было двенадцать, когда в ее жизни произошел перелом. Она возвращалась с занятия по гимнастике. Спортивной или художественной, я так и не разобрался, поскольку не видел разницы между той, и другой. На носу были соревнования, и занятия закончились поздно. Коша была девочкой тренированной, но она была маленькой девочкой и не смогла отбиться от взрослого мужика. С улицы она пошла к Елене Михайловне, но в квартиру позвонить не решилась. Сидела на лестнице. Она была избитой, окровавленной, в разорванной одежде, не хотела пугать пожилую женщину и, вдобавок, стыдилась самой себя. Нашла ее соседка, возвращавшаяся со смены. Закричала, заахала, потащила Кошу к бабушке Лене, и потом они вместе причитали над Кошей, допытывались, что приключилось, но Коша молчала. Пока Елена Михайловна звонила нам с Сеней и Гайдукам, Коша заперлась в ванной. Мы с Есенией и Луч с Дотей примчались почти одновременно. Елена Михайловна ничего нам объяснить не могла, а Коша и не открывала, и не отзывалась. До нас доносился шум льющейся воды, и Есения произнесла обреченно: «Все. Она все с себя смыла».
– Что?! – рявкнул Лучезар.

– То! – выдохнула Сеня. – А вы не поняли?! Теперь в милицию идти бесполезно.
– Она б не пошла, – сообщила Елена Михайловна. – Мы с соседкой хотели звонить в милицию, а Воробушек сказала, что если мы позвоним, она выбросится в окно. Она бы и правда бросилась, а я б не смогла ее удержать!
– Коша! – застучала Сеня в дверь ванной. – Это Есения. Открой мне. Открой, нам надо поговорить. Я одна войду, без папы и бабушки.
Коша открыла, но о чем они говорили под шум воды, мы не слышали, хотя толпились плод дверью. Когда они вышли, Сеня отвела Кошу в комнату, а нам сделала знак следовать за собой на кухню.
– Девочке потребуется помощь, – объявила Есения. – В милицию она не пойдет, однозначно. Главную помощь оказать ей должны мы, семья.
– Это то, о чем я подумала? – утвердительно спросила Авдотья, и Есения кивнула: «То самое».
– Но она его запомнила?! Кто?! – вскричал я. Ринулся было к Коше, но женщины меня удержали: «Только тебя там сейчас и не хватает!»
– Меня! – не смирился я. – Я – отец, и я не позволю, не допущу, я так не оставлю...
– Мы! – поддержал меня Лучезар. – Теперь это наш долг! Найти и покарать!
– Мама! – обернулась Есения к Елене Михайловне. – Налей им чего-нибудь! Не валерьянки! Налей, пока они не набросились на первого встречного!
– Нам не нужен первый встречный! – прохрипел Лучезар, и мы таки прорвались к Прасковье. Она сидела на постели очень прямо, далекая от суеты за стеной.
– Доча! – встряхнул я ее за плечи. – Доченька! Я найду его, ты мне веришь?! Мы с Лучезаром! Мы найдем, ты только помоги, ты скажи, кто он, какой…
Как ни странно, Коша ответила. Внятно, четко, как бы спокойно. Оглядела нас с Лучом с сожалением и добавила: «Вы его не найдете. Он заляжет на дно».
– Со дна достанем! – пообещал Лучезар.
Кто позвонил Собакиным, я не знаю, но идея была очень плохой. Ева и Полина сходу набросились на меня. Это я виноват! Почему я не встретил девочку?!Любой нормальный отец не позволил бы дочке возвращаться одной по темноте, а я дерьмо, а не отец! Я всегда мечтал избавиться от Коши! Мне сын дорог, а на Кошу я плевал!

– Все! – прервал я вопли Собакиных. – Луч, пошли! Поищем свидетелей! Должен быть кто-то, кто там был, видел?!
– Ну, найдешь, и что?! – рявкнула Ева. – Дальше – что?!
– Дальше – мои проблемы! – попытался я отстранить Еву с дороги.
– Твои?! – взвыла Ева. – Хочешь, чтоб тебя посадили?! Я по твоей морде вижу, что ты задумал! А как мы тогда?! А как дети?! Как им жить с клеймом отцов-уголовников?!
– Нам как жить с такой репутацией?! – подключилась Полина. – Хотя... Нам-то что! Нам они никто и ничто!
– Это ты начальству будешь рассказывать! – не вняла Ева и воззвала к Есении и Авдотье. – Женщины! Ну, чего вы стоите, смотрите?! Удержите их, раз вы жены!
– Пусть идут, – ответила Есения. – Охладятся и вернутся, тогда и поговорим.
– О чем мы поговорим?! О чем?! – разрыдалась Ева и потянулась к бутылке, которую все же выставила на стол Елена Михайловна. – Поздно говорить! Надо делать что-то! Надо Кошу в другой город отправить! В спортивную школу-интернат! Чтобы ей отключиться, переключиться! Всеволожских задействуйте! Твою мамашу, Лучезар!
– Его мамаша не имеет к нашей семье никакого отношения, – процедил я, оставив попытки прорваться сквозь заслон Собакиных к двери.
– Он себя твоим братом называет! – не сдалась Ева.
– Он – да, но его мамаша меня не держит за сына!
– Если он попросит…
– Мама напомнит, что мне есть, о ком заботиться, – мрачно заявил Лучезар. – У меня есть Ратибор, а чужие дети – не моя головная боль! Мама не врубится, что дочь моего брата – моя головная боль, и я от этой боли избавлюсь! Пусть даже вместе с головой!
– Хорошо! – сразу согласилась Есения. – Только давайте не сегодня, сегодня уже поздно что-то предпринимать.
– Коша где? – вопросила Полина. – Мы должны ее увидеть!
– Завтра, – пообещала Сеня и мягко, и властно. – Я ей обещала, что сегодня никто ее не потревожит.
– Ты ей не мать! – обвиняюще выкрикнула Ева.
– Я хозяйка своему слову, – сообщила Есения. – Вы же не собираетесь к ней прорываться с боями, устраивать здесь битву под Прохоровкой?
– Собираемся! – выпятила челюсть Полина.
И тогда в дверях комнаты появилась Коша с каменным холодным лицом.
– Мама и Полина, – обратилась она к Собакиным. – Вы меня увидели, а теперь езжайте домой. Остальные пусть остаются, но не под дверью. Всем спокойной ночи!
Все застыли, как морские фигуры в детской игре, а потом Есения мне шепнула: «Она справится. Она привыкла справляться».
Она записалась в секцию спортивных единоборств, а после школы – на курсы операторов компьютерной связи. А потом подписала контракт с Минобороны. Как получилось, что на войну ушла девочка, которая не любила рисовать войны, а не мальчик, которому хотелось их рисовать?!


– Я нашел в себе силы оценить свои силы. Так, чтоб не переоценить их, но и не дооценивать, – признался Архип в ходе как бы задушевного разговора со мной. – Я не такой умный, как сестренка, но и не дурак. Пока служил срочную, понял, что военная стезя – не мое. Конечно, я пойду, куда пошлют, если возникнет такая надобность, но сам, добровольно, к черту в пасть не полезу. Я еще не построил дом, не посадил дерево и не родил ребенка!
Я хотел сказать, что и Коша не родила, но промолчал: парня у Коши так и не появилось. Прасковья, в отличие от Полины, мужененавистницей не была, но с ребятами общалась чисто по-дружески, не позволяя ни им, ни себе переступать через границы приятельства. В тайне сердца я надеялся, что своего парня она обретет среди товарищей по оружию. Дай-то Бог, чтоб так и случилось!
Хипке я сказал, что дом у него есть, даже два дома – наш и наследство Сени. Дерево посадить можно хоть сегодня, у нас в палисаднике. А что мешает ему завести ребенка?.. Может, его девушка не хочет?
На этот вопрос Архип не ответил, засобирался к своей девушке. Про его девушку мы с Есенией знали только, что ее зовут Алиса, она менеджер в какой-то торговой фирме, а живет с родителями в загородном доме. Там нашлось пространство и для Архипа. Для него нашлись и пространство, и должность охранника в офисе Алисиного отца. Ни с гражданской женой, ни с тестями сын нас не знакомил, и я даже заподозрил, что он нас стыдится. У его девушки родители какие-то шишки, а у него мать воспитательница детсада, а отец наполовину художник, наполовину музыкант, не преуспевший ни на одном из этих поприщ!

– Ты чего, па? – искренне изумился Хипка. – Вы самые лучшие. А Алискины предки комерсы, как мой дед по маме, не алмазные короли, обычные! Просто мы с Алиской ни в чем пока не уверены, мы еще молодые!

Молодым я женился на Еве! Неизвестно, учел ли сын ошибки моей бурной юности. Сын, как все молодые, от нас с Сеней закрылся, отошел в круг ровесников, куда предкам путь был заказан. Батя мой когда-то сказал, что я буду часто вспоминать его в будущем, в свои зрелые годы. Так и случилось. Архип тоже к нам вернется. Хорошо, если при нас! У Луча и Авдотьи и такой надежды нет. Архип с Ратибором родились в один год, и нам хотелось, чтобы они дружили, как дружили мы с Лучезаром, но они оказались не просто антиподами – антагонистами. Мы только раз побывали у Гайдуков с Хипкой, но этого оказалось довольно, чтоб потомки чуть не поубивали друг друга. Борька стал самоутверждаться над Хипкой. попытался им командовать, обзывал, и Хипка не стерпел, дал хорошей сдачи, после чего Борька с воплями побежал к бабушке, а Хипка сказал нам: «Он плохой. Я не буду с ним играть, я хочу домой». Мы уехали, а когда Луч с Дотей и Борькой приехали в гости к нам, сцена не только повторилась, но стала незабываемой. Ратиборчик потребовал торта, апельсинового сока и ананас! Заявил, что угощение наше – гадость, и квартира у нас позорная, и Хипкины игрушки – дешевка! Лучезар пригрозил запереть сынка в ванной, и Борька потерял берега. Стал биться об пол и орать, что он бабушке расскажет, как над ним издеваются! Бабушка напишет, куда надо, и родителей посадят в тюрьму за нарушение прав ребенка!
 – Сам его породил, сам и убью, – зловеще процедил Лучезар.
– Это я убью! – пообещала Авдотья. – И его, и Нонну Викторовну!
– А может, не надо? – попыталась Есения восстановить мир. – Может, вам лучше переехать в нашу с Дотей квартиру?
– Классный вариант! – ухмыльнулся Лучезар. – Мама помрет назло мне, а Борьку заберут в интернат! Мама, прежде чем умереть, лишит нас родительских прав!
Борька, затихший на время обмена репликами, завизжал еще пронзительней и забился в конвульсиях: «Я скажу бабушке, что вы хотите ее убить! Что вы меня хотите сдать в детский дом!».
– Там тебе самое место, – объявила Авдотья, но Лучо рявкнул, сведя брови: «В зоопарке ему самое место!». И теперь уже я взялся разрядить атмосферу: «Его туда не возьмут, он там всех посетителей распугает!», а Хипка, подскочив к орущему гостю, попытался ударить его ногой. Сеня успела сгрести Архипа в охапку: «Ты же не хочешь, чтоб и нас с папой посадили в тюрьму?», и Лучезар рывком поднял сына с пола: «Все! В зоопарк! Я тебя собственными руками засуну в клетку к гориллам! Гориллы тебе браты!»

– Луч! – решился я пошутить. – Гориллы его вернут и потребуют доплаты!
– За меня бабушка любые деньги заплатит! – торжествующе выкрикнул Ратибор. – Меня бабушка в люди выведет!
– Бедные люди! – выдохнула Авдотья, а Сеня произнесла с печалью: «Бедный мальчик! Он с пеленок уверовал, что мир принадлежит ему!»
– Мне тоже с пеленок втирали всякое! – рыкнул Лучезар.
– Вы разными уродились, – объяснила Есения сострадательно. – Ты бунтарь, а он потребитель.
– Так и что?! – взревел Лучезар. – Человек сам! Сам должен делать себя! Таким, каким хочет быть!
Он изнемогал от стыда за отпрыска и стал так страшен, что отпрыск с визга перешел на похрюкиванье.
– Заткнись, гаденыш! – рявкнул Лучезар, чуть не саданул по стене кулаком, но спохватился и убрал кулаки под мышки.
– Я скажу бабушке..., – пролепетал Ратиборчик, а Дотя, бормоча: «Лучик, Лучик...», крепко обняла Лучезара.
– Все мы стараемся себя делать сами, по своим эталонам, – заговорила Сеня увещевающе. – Но мало у кого получается. Природу можно откорректировать, но нельзя изменить. Ты горячий, Лучо, ты свою лаву в себе не держишь, это, одновременно, и плохо и хорошо, потому что те, кто загоняет ее вовнутрь… Бывает, что лава становится ядовитой.
– И что? – глухо вопросил Лучезар. – Что конкретному мне делать с собой и со своим порождением?
– Ждать, когда оно захочет переродиться, – ответила Сеня кротко. Я так и не понял, кому она сострадает больше, Лучу или Ратиборчику.


После очередного «концерта» Ратибора в хате Семеновых Лучезар приехал к нам мрачный, и пока Сеня накрывала на стол, молча курил. Я впервые тогда заметил горькие морщинки вокруг его улыбчивых губ. Луч приехал не жаловаться, а поделиться мыслями.

– Это мне за мои грехи, – сообщил он. – За то, что маму не слушался. Если б слушался, был бы каким-нибудь профессором или владельцем адвокатской конторы!
– И что?– спросила Сеня с улыбкой в голосе.
– Ратибор бы мной гордился, а так... Отец шоферюга, мать повариха это же не престижно, позорно!
– Ратибору есть, кем гордиться, – напомнил я про Нонну Викторовну, но Луч отмахнулся: «Бабушка – позавчерашний день, а сегодня нужен отец на крутой тачке, с головы до пяток в капусте!»
– Лучезар Гайдук сказал бы, что позорно быть коррупционером, взяточником, холуем! – объявил я с нажимом. – Луч, за настроение вдруг?
– Пообщался с сыночком, – выплюнул Лучезар.
– С каких пор ты дорожишь его мнением?
– С сегодня! Для его поколения такие, как я – лохи, нищеброды, еще какое-то слово…
– Лучо! – заговорила с ним Сеня, как с маленьким. – Ты всегда был противником обобщений. Всякое поколение состоит из самых разных людей! Борька вписался не в ту окружность, отсюда и комплексы.
– Бабушка его вписала в окружность! – буркнул Лучезар обреченно. – Так вписала, что в мою окружность он не перезапишется!
– Жизнь перезапишет, – пообещал я уверено. – Твоя мама, уж извини, не вечна!
– Это я не вечен, – как огрызнулся Лучо. – А насчет мамы не уверен. Зато уверен, что мой мажор никогда не сядет за баранку и не возьмет в руки кирку!
– Лучо, отпусти ситуацию, – мягко попросила Есения. – Поверь, что ты в ней не виноват!
– Таких людей не бывает! Не виноватых!
– Конечно! Но и чужие грехи на себя брать не след!
– Все во благо, Лучо, – напомнил я Лучезару азы его же теории. – Все идет по плану Бога Благого!
– Богу надо помогать.
– Вот и помогай, не выпадай в осадок. Это не свойственно твоей героической душе!
– Издеваешься? – вскинул на меня Луч измученные глаза.
– Нисколько! – заверил я искренне. – Жизнь у человека может быть самая заурядная, но если ему досталась героическая душа, то она такой и остается, в любой конкретике. Не предавай, Луч, душу свою, и все разрулится!
– В свой срок! Когда все там будем! – подхватил Лучезар язвительно, попробовал улыбнуться, и морщинки в уголках рта стали еще заметней.


В эти самые минуты, пока Луч то поет, то глушит боль-тоску-печаль водкой, Дотя противостоит альянсу Ратибор–Нонна Викторовна. Луч устал противостоять безнадежности, и у меня не повернулся бы язык его упрекнуть.


Мне послышалось движение в комнате, и я поспешил взглянуть, что там. Вдруг это Мора материализовалась подле Есении?!..
Моры не оказалось, но в комнате сделалось темно, и я включил настольную лампу.
– Так лучше? – спросил я у Сени, – Может, ты чего-нибудь хочешь?
Знал, что она не ответит, но даст почувствовать. Сеня предложила мне вернуться к Лучу. Во время предложила, потому что Луч разразился рыком.
– Ё-моё! – рявкнул он и грохнул кулаком по столу.
– Что?! – спросил я, вбегая к Лучезару.
– Убью! – выкрикнул он. – Теперь точно убью, и пропадай моя черешня!
 Луч вновь грянул кулаком по столу, спохватился и пообещал: «Я так больше не буду. Но убью, как только найду! Дотя звонила. Этот подонок нас обокрал!»
– Вас с Дотей? – уточнил я.
– Всех! И маму! Но мама сама ему все отдала. Ей он наплел, что стал виновником ДТП! И машину разбил, чужую, папаши своего кореша, и сбил человека! На него возбудят дело о наезде на пешехода, но дело замнут, если возместить убытки и заплатить майору! Он даже фамилию майора придумал. И мама повелась! Но перед тем, как развести маму, он обчистил нас с Дотей! Выгреб и все деньги, и все продукты!
– Для майора? – съязвил я, не зная, как хоть немного примирить Лучезара с тем, что уже свершилось. – Майор оголодал на посту? А Нонна Викторовна не сообразила позвонить, узнать, существует ли в природе такой майор?
– Не та стала Нонна Викторовна! – выдохнул Лучо. – В ее время мошенники еще не заполонили природу! А жратву гаденыш взял для себя! Затихориться решил, переждать, пока шум уляжется! Въехал, что я его разделаю, как бог черепаху, а потом выпну из дому! Из города! Лично вывезу за Крым и там брошу! И бабушка не спасет! Может, и не дам фору Тарасу Бульбе, не порешу, мне моя свобода дороже, чем его шкура! Ничего! Сам подохнет за пределами региона!
– А вот это черта лысого! – не то огорчил, не то порадовал я отца жизнестойкостью сына. – Он теперь при монете. Вернется, расскажет бабушке, что дело закрыли, спасибо бабушке! И что ты сделаешь?

– Я уже сказал, что! Вывезу в Северное Причерноморье! Без копья на кармане! Он мне больше не сын!
– И все равно ты – отец! С тебя спросят, если он кого-то или что-то ограбит в Причерноморье!
– Почему – с меня?! Он совершеннолетний!
– Ты его принудил к противоправным действиям! Своими действиями в отношении него! Как ты думаешь, чью сторону примет Нонна Викторовна?!
– Насрать! Мое терпение кончилось! Не могу я с Ратиборчиком дышать одним кислородом! Будь я трезвый, я бы уже сегодня не пожалел бензина!
– А ты знаешь, где осел Ратиборчик? Адреса и явки его дружков?
– Нет, – буркнул Луч, стихая. – Но я морды видел. Поспрошал бы людей.
– Где, Лучо?! Не в деревне живем!
– Может, Дотя кого знает. Она с ними чаще пересекалась. Может, что слышала.
– Значит, будем ждать Дотю.
– «Мы вели машины, объезжая мины, по путям-дорогам фронтовым», – не пропел, а выговорил на придыхе Лучезар. – Худо, что мину я под себя сам подложил! А ведь как радовался, когда подкладывал! До потолка прыгал! Сын у меня! Наследник! Ратиборчик!
– Благо? – съязвил я невесело.
– Оно самое, – горестно кивнул Лучо.
Про Навь Луч не упоминал больше. Видимо, понял, что этой зоны перелицовки личностей не существует для современного человека!


Какое-то время мы молчали. Не известно, о чем думал Луч, я – о многом сразу и ни о чем конкретно. Потом Луч как очнулся и окликнул меня: «Брат! Ты говорил, что у тебя есть пельмени? Дотя наказала варить. Она пустая приедет».
– Значит, будем варить, – принудил я себя встать с табурета. Луч настолько заразил меня своей удрученностью, что не хотелось делать лишних движений.
– Мина это мама, – произнес Лучезар раздельно. – Ратибор – осколок, а мина – мама. Это мне казалось, что я ее объезжаю на полной скорости…
– И что теперь?– спросил я, зажигая газ под кастрюлькой – Съедешь от мамы?
– Поздно. Я уже подорвался.
– Пока что только напился.
– Даже не это. Я веселый, когда пьяный, а сейчас я сам себе гадок. Ратибор стал осколком, потому что я подорвался, но не заметил этого!
– У тебя новая теория? – справился я нарочито бодро. – Вместо теории блага?
– У меня нет теорий, у меня только гипотезы, но я и в них не в состоянии разобраться. Почему Ратибор, наш с Авдотьей сын, не перенял от нас вообще ничего?!
– Может быть, природа отдыхает не только на детях гениев?
– А может, я не задавшийся гений? Как твой батя, как ты! Нас природа задумала одним, а среда обитания испортила замысел!
– Думай, как тебе легче!
– Никак не легче.
– Тогда сиди и пой, и верь, что нам еще рано подводить итоги существования. Еще не все вино выпито!
– «Смерть моя придет, мой погребок запрет», как поется в сербской народной песне? – усмехнулся горестно Луч. – Нет у нас погребка.
– Зато есть магазины, – утешил я. – Мы даже успели до закрытия посетить ближайший госпогребок. Чем не повод порадоваться? Плесни себе и свистни вороного, чтобы к приходу Доти ты был уже в седле.
– Или под столом?
– А вот это лишнее!
– Ну, так! Ты отвлечешься на меня, и пельмени разварятся! Что-то долго нет Доти!
– Так она же не реактивная. Не угасай, спой что-нибудь.
– «Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход»?
– В тему, Лучо! Кстати, давно хотел спросить, ты откуда знаешь столько старых военных песен?

– От дедушки. От чужого дедушки. Он в соседнем дворе жил, классный дед. Он был одинокий, и я над ним шествовал. По своей охоте! За продуктами ходил, в шашки с ним играл, а он пел, и меня учил своим песням. Мы с ним вместе зажигали! – Луч оживился, но тут же снова стал грустным. – К нему тетка потом вселилась из Средней Азии. Он о ней и не слышал, пока она к нему не нагрянула и не доказала, что она – родственница, внучатая племянница, типа того. Дед, пока из дома выходил, жаловался, что баба ушлая, не бедная, не в одной сорочке сбежала то ли из Узбекистана, то ли Таджикистана, когда там русских стали гнобить. Хата ей была нужна, вот и уморила деда! Всем рассказывала, как она о нем заботится, потому что он слег, но никого к нему не пускала. Я однажды проник в квартиру, когда она вышла мусор выносить и дверь не закрыла, так дедушка лежал никакущий, худющий, не говорил и глаза не открывал. Ну, а мне слинять пришлось по-быстрому, пока меня тетка не застукала. Я своей матери рассказал, что видел, попросил спасти дедушку, а она разоралась, что я совсем уже того! А если б меня поймали в чужой квартире?! Если бы обвинили, что я спер что-то особо ценное?!..Особо ценное, брат, это песни, которые мне остались от дедушки! « И радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля»!
 Я чуть не выдал, что так оно и бывает: благом для одной стала смерть другого, а благополучия сподобились те, кто раздробил страну и посягнул на нашу дружбу народов, но мне лень стало повторять общеизвестное, и я молча засыпал в кипяток пельмени. Судьба переселенки мне не известна, а ветеран, ставший для Луча дедушкой, пополнил строй своих геройских ровесников. «Споемте, друзья...пусть нам подпоет седой боевой капитан». Князь Игорь?..


«Встала князю на ум охота,
А знаменье заступило ему желание
Отведать Дона великого.
«Хочу, – он рек. – преломить копье
На конце поля половецкого с вами, люди русские!
Хочу положить свою голову
Или выпить шеломом из Дона».

Так это не половцы напали на князя Игоря – это князь Игорь напал на половцев! Заскучал в своем Путивле. Захотелось ему славы великой! Куда же нам без нее?! Правда, все ее хотели тогда, вкупе с трофеями, все друг на друга нападали с постоянством необычайным! Тогда, как всегда. И ныне, и присно…


– Я все решила! – объявила Дотя с порога. Она была слишком возбуждена, чтобы снять куртку, заглянуть к Сене и хотя бы поздороваться с нами. – Борька пусть снимает квартиру. Деньги у него теперь есть!
– Они у него быстро закончатся, – предрек я.
– Это будут его проблемы! – отрезала Дотя.
– Вряд ли,– усомнился я. – Он не привык иметь их.
Луч молчал, сосредоточенно думая о чем-то, и Авдотья спросила с толикой раздражения: «Лучезар, ты слышишь, что я говорю! Ты способен что-то воспринимать?!»
– Что-то – способен, – обронил Луч. – Продолжай.
– Замки в нашей с Есенией квартире я завтра же поменяю... Да! Как Сеня?
– Все так же, – проинформировал я.
– Хорошо. В смысле, хорошо, что ей не придется разгребать это все… С соседями я поговорила, их сученыши задрали гулянками, так что если Ратибор туда сунется, то это будет не семейная разборка! Ментам придется реагировать. Это если Борька сунется! А он трусливый! Пока там Коша жила, его и близко не мелькало! Знал, что Коша знает приемы, и характер у нее бронебойный! А теперь там будут жить Архип с его девушкой!
– А они об этом знают? – поинтересовался я осторожно. – Они согласны?
– Я с Архипом говорила по телефону, все ему объяснила. – сбавила обороты Дотя. – Он сказал, что ему надо подумать, посоветоваться с Алисой, с ее родителями… Не сказал «да», но и «нет» не сказал.
– Скажет, – пообещал я. – Когда со всеми посоветуется.
– А им что, не хочется пожить отдельно от стариков?! – вскинулась Авдотья.
– Они и так живут отдельно, с отдельным входом на свою половину дома, – вспомнил я, что рассказывал нам Хипка о своих жилищных условиях. – Им, как я понял, и в бытийном, и в материальном смыслах выгодней жить с родителями Алисы.
– Хорошо устроился мальчик! – оценила Авдотья. С неудовольствием.
– Но вы можете сдать квартиру. – подсказал я. – До возвращения Коши...
– Нет уж! – вознегодовала Дотя. – Хватит с нас Ратибора! Кто сказал, что чужие будут лучше?!
– С чужими легче справляться.
– Смотря, с какими! Я историй про квартирантов наслушалась, и не надо мне очередных геморроев! Луч, а ты что молчишь?!
– Думаю.
– О чем?
– О геморрое. Полагаю, что в нашем случае эта болезнь устраняется только оперативным путем.
– Это как?! – озадачилась Авдотья. – Ты что, убьешь Ратибора?!
– В состоянии аффекта, по-другому не получится, к сожалению... Дотя! – заговорил Луч с нажимом. – Он к нам вернется, даже не сомневайся! Занырнет под крыло бабушки как только решит, что мы уже все забыли и простили! А бабушка... Сама знаешь!
– Бабушка будет сама себе варить кашки! Сама будет ползать по магазинам! Я, Лучо, с себя обязанности прислуги слагаю раз и навсегда! Я имею право на нормальную жизнь!
– Ратиборчик себе кашки варить не будет, – нехорошо усмехнулся Луч. – Он у нас будет тырить и жрачку, и купюры!
 – Пусть только попробует!
– Уже! Лиха беда начало! В идеале было бы вывезли его на Камчатку, в Магаданскую область, в Северодвинск, но у меня на такие расстояния ресурсов не хватит, так что…
– Лучо! – прервала Дотя нервно. – Какой Северодвинск?!
– Кажется, это Архангельская область. Есть и другой вариант – купить ему авиабилет, засунуть в самолет до Петропавловска-Камчатского, и пусть летит!
– Сбежит он от тебя. Еще до посадки, – пообещал я уверенно.
– Браслеты куплю и пристегну его к себе браслетами! До посадки!
– Прикинь, как он разорется! «Спасите, похищают!». Он тебя, Луч, еще и в терроризме обвинит, в попытке угнать авиалайнер во Флориду!
– Так! – жестко прервала нас Авдотья. – Кроме Магадана и Флориды идей нет? Никак больше мужская творческая мысль не сработала?!
– А как сработала женская? – полюбопытствовал я.
 – Полный бойкот соседям по коммуналке! – провозгласила Авдотья тоном командарма. – Лучо! Грош нам цена, если мы, два взрослых человека, не совладаем с мажором и маразматичкой!
– Нонне Викторовне такого диагноза никто не ставил, – сообщил Лучезар усмешливо. – И не поставит!
– То есть, нормальный человек поверит в байки о выкупе?! О каком-то майоре, который не ограничился элитным бухлом? Или сначала был полковник, а потом уже майор?! Полковник явился по доносу соседей, вылез из-за юбилейного стола, чтоб разобраться с кляузой… – Нормальный человек поведется на такую пургу?!
– Старые люди только дай ведутся, а легионы мошенников пополняются родичами, когда на кону оказывается выгода!
– В общем, Лучо, если я правильно тебя поняла, в Магадан летим мы с тобой! На постоянку!
– В Магадан полетит Нонна Викторовна! – попытался я и угомонить, и развеселить Авдотью – Она за Ратиборчиком и к черту в пасть полетит!
– Получается, я зря на билет потрачусь? – через силу пошутил Лучезар. – Ой, придется мне, Дотя, дойти до состояния аффекта!
– Ой, не вздумай! – тон ему откликнулась Дотя. – Ты мне нужен рядом, плечом к плечу!


Дотя высказала все, что накипело на душе, изнемогла от эмоций и, сняв наконец-то куртку, вошла к Есении.
– Я так устала! – пожаловалась она, как младшая старшей. – А ведь это я во всем виновата! Я должна была забрать Лучо от матери! Он бы каждый день ее навещал, звонил ей, но мы бы жили отдельно, сами растили бы Ратибора. Все тогда было бы по-другому!
«Блажен, кто верует!» – подумалось мне. Я стоял на пороге комнаты и смотрел на сестер. Авдотья сидела на краю постели Есении и держала Сеню за руки. Цеплялась за ее руки!
– Все могло бы получиться иначе! А теперь – ничего!…


В том, что получилось, по большому счету виноват Луч. Маму он любил сильней, чем жену, хотя не осознавал этого. Из боязни потерять мать, Лучо потерял сына. От Ратибора осталась полая оболочка, еще и не насыщаемая. Но мне ли быть кому-то судьей? Я свою любимую маму сбросил на Сеню, пожалел себя, и теперь в перспективе у меня – тьма. И в том случае, если Сеня так и останется на годы безмолвной и неподвижной, и если уйдет. Из мрака меня может вытащить только Сеня. Телом она все еще здесь, а духом – в непостижимом, куда не проникнет ведовством своим Луч, не говоря уже обо мне. Я поверг Сеню в непостижимое, а мой сын заплатил мне той же монетой – он свою маму бросил на меня. Его подруга не соглашалась на самопожертвование, а он не хотел потерять подругу! Именно он и поступил правильно. Самоотречение – разновидность самоубийства. Самое страшное для родителей – пережить детей, но когда родители превращаются в могилы детей – это уже преступление. И преступление и воздаяние – благо?..
Дотя приготовилась разрыдаться, и я спросил: «Тебе кофе или чая?»

– Ничего, – подавила Авдотья всхлип. – Мне еще Лучо тащить в туман, а он отяжелел.
– Так оставайтесь у нас!
– У Лучо мама одна, – выдохнула Дотя язвительно. – В коматозе, как обычно!
– А когда Луч на работе, как она выживает?
– Молится шоферскому богу!
– Есть такой бог во всемирном пантеоне? – справился я шутливо.
Ответил мне Луч. Из-за стенки.
– У людей любой профессии есть свой бог! – провозгласил он. – Я все слышал. Я никуда не иду.
– Это он сейчас не идет, – процедила Дотя. – Проспится и поползет. Как же! Мама – это святое!
– Мама – мина, а отшметки человека никуда не ползут! – грянул Луч. – Вы чего там застряли? Я слил пельмени!
Я про пельмени забыл, но Луч, как ни странно, помнил о них.
– Кушать подано! – объявил он. – В смысле, закусывать! Или ты, брат, сначала обслужишь Сеню?
Сеня, кажется, дремала, дышала ровно, и я не захотел тревожить ее. Кажется, жалобы Доти не достигли сознания Есении. Хорошо, если так!
Авдотья разложила пельмени по тарелкам – на автопилоте, находясь от нас почти в такой же дали, как Есения, раздала вилки и, потеснив гитару, села рядом с Лучезаром.
– Это который тост сейчас будет? – спросила бесцветно.
– Мы не считали, – ответил я. – Так что давайте – за нас!
– А мы того заслуживаем?! – хмыкнула Дотя хмуро.
– Мы не знаем, чего заслуживаем, – ответил Луч. – Не нам разбираться! Я вам сейчас анекдот расскажу. Древний. Времен войны. Мне его дедушка рассказывал, тот, который и соседский, и мой! Я мелкий был, но запомнил, хотя анекдот не смешной. Он и сейчас не смешной, а тогда, наверное, люди не смеялись, а злились.
– Ну, и зачем его рассказывать? – поморщилась Дотя.
– В память о хорошем человеке! О классных людях!
– О полку Игоревом! – дополнил я с допустимой долей иронии.
– И о нем, вестимо! – подтвердил Луч. – И об Эзопе. Его басни я на память не помню, чтоб помянуть, как должно, так что помянем анекдотом! Тоже история! У нас в начале войны самолетов не хватало на фронте, а жена Берии чуть ли не каждый день самолет гоняла в Париж за новой шляпкой. Все знали, что это за самолет, и враги, и наши, для него специальный коридор открывали. И вот однажды жены членов Политбюро захотели слетать в Париж за обновками, прошвырнуться по магазинам. Забрались в кабину, щебечут, а пилот сообщает в центр: «Взлететь не могу. Самолет о****енел!». Дедушка еще на меня посмотрел загадочно, спросил?: «Ну, ты понял?», а я ответил, что понял.

– И откуда ты в детстве знал такие слова? – недоверчиво покосилась на него Дотя.
– Ха! – усмехнулся Луч горделиво. – Я с такой пацанвой общался... Знала бы мама, с кем я контачу, она б меня на цепь посадила! Или даже завела б мне отца, чтоб порол ремнем и водил в оперный театр!
– Тебе так нравились уроды? – усомнилась Авдотья.
– Я постигал жизнь во всех ее проявлениях! – объявил Луч с уважением к себе. – Чем мне гаже становилось постигать проявления, тем настырнее я их постигал! Я провидел, что мне предстоит жить в криминальном государстве и готовил себя ко всяческим попадосам.
– То есть, не зарекался от сумы и тюрьмы! – похвалил я юного волхва-Лучезара.
– Я от ДТП зарекался. Зарекаюсь. – ответил Луч. – Ну, чего, жена? Пошагали?
– Это куда? – изобразил я непонимание. – Ты же решил остаться?
– А я говорила! – развернулась ко мне Авдотья. – Он и с того света стал бы возвращаться к мамаше!
– Бедный парень! – вырвалось у меня.
Лучезар не догоняется, что зависит уже не от мамы, а от жены? Лучезар не догоняется, что вырос?..
– Вставай, вставай, вставаюшки! – потянул Луч Дотю за руку, и тут позвонил Архип.
– Мне ответить надо! – объявил я Лучу. – Узнать, что случилось. Ты пока что выпей на посошок.
– Па! – заговорил сын напористо. – Я обдумал предложение тети. Я согласен.
– Ты или вы? – уточнил я. Голос Хипки меня насторожил.
– Я. Ты дома? Тетя с дядей у тебя? Я сейчас к вам приеду.
Архип отключился, а я пристально взглянул на Луча: «Брат, тебе придется задержаться. Тут и у меня, похоже, обозначилась проблема отцов и детей!»
– Что он сказал?! – напряглась Авдотья.
– Он все скажет, когда приедет. Он скоро будет, так что расслабьтесь до поры до времени.
– Это мы – завсегда пожалуйста! – заверил Луч и потянулся за гитарой. – «Эх, путь-дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая, а помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела»...


Архипка появился с двумя набитыми спортивными сумками. Я все понял и спросил только: «Есть будешь?».
– Нет. Потом, – ответил Архип. – Надо поговорить.
– Тогда лучше перейти в комнату, – осмотрел я свою тесную кухоньку. – Там посвободней.
– А мама? – тревожно спросил Архип.– Мы ей не помешаем?
– Нисколько. Дотя, Луч, тащите все с этого стола на большой.
В комнате Хипка сначала подошел к Есении, пробормотал: «Здравствуй, мама», а потом подсел к столу, спросил у Луча: «Можно?» и, не дожидаясь ответа, налил себе рюмку водки.
– В общем так, папа, – заговорил он, опорожнив рюмку. – Мы с Алиской разбегаемся. Уже разбежались. Да все к этому шло! Я не хотел вам говорить, думал, наладится, но сегодня, когда я предложил ей жить отдельно... Она и раньше говорила, что и замуж не хочет, и детей не хочет, она хочет жить для себя, путешествовать по миру...
– С тобой? – прервал Лучезар. – Или с кем-нибудь другим, побогаче?
– Сама.
– Ну, так! – едко усмехнулась Авдотья. – Штаны найти не проблема! В любой точке мира! Одни, другие, десятые!
– Так я не понял! – грозно прорычал Лучезар. – Если ты знал, что ты ей до следующих штанов, так какого ты?…
– Он же сказал, что надеялся! – просветила Авдотья. – А ее родители что? Они за кого?

– За меня, – ответил Архипка. – Они хотят внуков, они и на Алиску влиять пытались, но она им Николая Островского цитировала. Жизнь коротка, и прожить ее надо так, чтоб не жалеть о напрасно потерянных годах. В таком роде.
– Так ты радуйся, сынок, радуйся! – заорал Лучезар и встряхнул Архипа за плечи. – Ты от такой задницы избавился, от заразы! Во время избавился, пока молодой!
– А впереди меня ждет большое настоящее счастье! – засмеялся вымученно Архип. – Не старайтесь, дядя Лучо, я знаю, что меня ждет.
– Значит, ты уникум! -провозгласил Лучезар. – Этого даже я не знаю! Даже твой дед Андрей Романыч не знал!
– Человек предполагает… – включилась Авдотья.
– А Бог сеет благо! – выкрикнул Лучезар.
Хипка поглядел на Луча с сожалением и предложил: «Наливайте, дядя Лучо. За благо!»
– Вот за это точно не грех! – поддержал тост Лучезар.
– При условии, что ты никуда сегодня не поползешь и меня не потянешь! – твердо заявила Авдотья. – А если тебя перемнет ползти... Я тебя предоставлю твоей судьбе, потому что я тоже человек! А раз твоя судьба – Нонна Викторовна...
– Хорош! – потребовал Лучезар. – Я тебя понял! «Споемте, друзья, ведь завтра в поход уйдем в предрассветный туман». Завтра, Авдотья, завтра уйдем в туман, а сегодня я твой, Авдотья!


– С Ратибором я разберусь, – пообещал нам Архип. – Сунется – мало не покажется!
– Только ты уж как-нибудь без экстремизма, – попросил я. Мой Архип, в отличие от Борьки, с детства не пренебрегал спортом, да еще и отслужил срочную.
– Я же не совсем идиот! – обнадежил нас Архипка, и Авдотья приобняла его со словами: «Ты совсем не идиот, а поэтому все у тебя наладится! Твой отец, если помнишь…»

– Не будем про отца! – прервал я. Мне совсем не хотелось поминать Еву, хотя Ева и присмирела за последние года три. С тех пор, как Полина умерла от ковида, а Коша уехала. Авдотья предполагала, что Еве удалось разжиться военным жалованьем Прасковьи, и поэтому она оставила в покое меня. Коша – да! – могла внять стенаниям одинокой матери и компенсировать ей задним числом затраты на платьица а ля куколка, но это было не более, чем Дотиным допущением. Сам я ни при каких обстоятельствах не разявил бы пасть на каравай дочери, и дочь это знала. Для меня и крошка от ее каравая означала бы и унижение, и укор. У Евы другие принципы. Правда, Ева и впрямь сделалась одинокой после того, как болванка вдарила по танку-Полине. По уже подбитому танку. Чем я реже видел Еву, тем с большей жалостью о ней вспоминал. А вот об Алене я не вспоминал никогда, словно и не было в моей жизни такого человека! Свою роль в моей жизни этот человек отыграл на танцполе скалы, и меня не интересовало, куда он делся потом. Скрылся в кулисах 1999-го года! По гипотезе Лучезара, есть как люди-ангелы, так и люди-кирпичи, и вторые так же необходимы, как первые. Не было бы Алены, не сошелся бы я с Евой, и не родилась бы Коша. А она должна была родиться, потому что именно она сейчас творит благо! Она, возможно, каждый день творит его больше, чем я сотворил за всю свою жизнь!
– От Коши ничего? – спросил Хипка. Его на мысль о сестре навела, возможно, мысль о квартире, в которую он перебирался. Вернется ли туда Коша? Одна ли?..
– Ничего, – проронил Лучезар.
– Значит, все хорошо! – огласил Архипка общую мысль. – А я вот что думаю... Я думаю заключить контракт.
– Что?! – выдохнула Дотя. – Ты?!..
– Я не отомстил за сестру, когда мне было семь лет, отомщу теперь. Какому-нибудь такому же упырю, за других девчонок…
– И давно ты пришел к такому решению? – поглядел я на сына с недоверием.
– Сегодня, – ответила за Архипа Дотя.– Когда расстался с Алисой. Нет, скажешь?
– Алиса – катализатор...– пробормотал Архип, но Дотя перебила: «Он бы сталкивался с ней в городе, пересекался на улицах, а он не может! А куда уходят люди от боли, куда они бегут?!
– Кто куда, – выдохнул Лучезар.
– А родные, ты о них подумал, Архип?! – наступательно спросила Авдотья. – Твой отец, мама? Неизвестно, сколько маме осталось! Ты ее не проводишь в последний путь?!
– Дотя! – одернул я Авдотью почти свирепо. – Сеня слышит, как ты ее хоронишь!
– Я не хороню, – осеклась Авдотья и принялась оправдываться. – Но ведь всякое может случиться! С каждым! И со мной, и с тобой, и с Лучо! ДТП, не приведи Господи!
– Точно! – подтвердил Лучезар. – ДТП! А чтоб этого со мной не случилось… Хипка! Я с тобой наймусь в армаду! Вместе пойдем!
– Мне еще с работой надо разобраться, – попытался Архипка охладить Лучезара. – Найти себе замену...
– Так и мне много с чем надо разобраться! – не унялся Лучезар. – Ничего, успеем! Не дойдут без нас до Брюсселя!
– Ни глотка больше, Лучо! – вскричала Авдотья в гневе.
– Не тебе, жена, командовать Лучезаром Гайдуком!
– Тише, – шепнул я Авдотье. – Никуда его никто не возьмет, но ему же надо ощутить себя на коне!

– Ну, а вдруг у нас нехватка мужиков началась?! – не успокоилась Авдотья. – Вдруг он так покрасуется, что его с руками оторвут?! Это же Лучезар! А раз он водилой работает, раз ему до пенсии, как до Кореи… Ему ж и пятидесяти нет, а болячки...Не осталось в нашем веке здоровых людей! Молодые больней старых теперь! Лучезар! – возопила она в отчаянии. – Ты меня покинуть решил?! Одну?! Меня ж Борька с твоей матерью загрызут! Они со свету меня сживут, Лучо!
– Переедешь в свою квартиру, – на удивление спокойно сообщил Лучезар. – Я тебе деньги присылать буду. А мама и Борька… Если Борька сживет со свету бабушку, он и себя уничтожит. Конец тогда придет Борьке, скорый и неминучий.
– А может, наоборот? – осторожно предположил Архип. – Может, он другим человеком станет?
– Он зеленым человечком станет скорее, чем человеком! – хмыкнул Луч и налил нам, на троих.
– А я все время теперь думаю.., – начала Дотя нерешительно. – Про пир во время чумы, про то, что мне Борька с дружками наговорили… Вдруг они так угорают от страха смерти?
Я хотел сказать, что этот страх присущ, наверное, даже зеленым человечкам, но меня опередил Архип.
– Страх своей смерти никому не дает права истреблять вокруг себя все живое, – очень четко выговорил Архип, и Луч его поддержал: «Да эти уроды сами – стая боеголовок!».
Сеня могла бы возразить, что эти уроды – дети, потерявшие или так и не обретшие ориентиры, но Сеня возразить не могла, а Дотя пробормотала беспомощно: Борьку родила не я, а Дева-Обида. И не от тебя, Лучезар. Его нам подкинули».
– Что? – не понял Архип, и я поспешил закрыть тему: «Ничего. Забыли!».
Покосился на Луча и понял по его лицу, что он – не забыл…

– «Тарас Бульба убил не сына, а врага в образе сына, – сообщил я Лучезару. Молча. – Поступи он иначе, его бы свои не поняли. Казаки бы его презрели, выбрали себе другого начальника, а с Тарасом никто б не сел пить горилку. У тебя все гораздо проще, приемлемей. Твой сын не завербовался в наемники ни к президенту Польши, ни к премьеру Британии, он обычный прохиндей, из тех вечно голодных, что вынимали рубли из родительских писем в армию! Для Ондрия его женщина была важней, чем Запорожская Сечь, он погиб за любовь к женщине, а Ратиборчик только спекулирует чувствами. По душе он – мертворожденный. Вот и не трать на него энергию, Лучо, не искупай его дурь своей!»


Момент чуда мы пропустили. Тот момент, когда Есения открыла глаза, а потом села на постели.
Первым чудо заметил Хипка. – Ой, – пробормотал он обалдело, – Мама…
И все мы обернулись к Есении, не в состоянии проронить ни слова.


Звуки из нас посыпались потом. Горохом. Мы бросились к Сене, гладили ее, обнимали. Дотя ей совала стакан воды, а Лучезар – рюмку водки. Мы как с ума соскочили, намертво забыв и о Ратиборчике с Нонной Викторовной, и о войне, на которую собрались Хипка с Лучо. Мы забыли о себе самих! Чувство, охватившее нас, я бы даже не назвал радостью. Это было потрясение, изумление, недоверие…
– Ты вернулась! – твердил я. Слезы потоками текли у меня по лицу, но я не вытирал их, даже не замечал. – Солнышко мое, ангел! Я ждал!..
– Мама! – оттеснил меня Архипка от Сени. – Ты уже можешь говорить? Ты нас узнаешь?! Ты меня помнишь, мама?!
Сеня кивнула. Попыталась что-то сказать, но не смогла – она слишком долго молчала. Но она приподняла руку и погладила Архипку по голове, а потом улыбнулась. Мне. Всем нам улыбнулась, но мне – первому, потому что я стоял подле нее на коленях, и целовал ее колени, и орошал их слезами.
Завыла сирена, объявили воздушную тревогу, но Сеня никак на нее не отреагировала. Значит, и правда слышала из Прави все, что происходило у нас! Значит, не было нужды о чем-нибудь ей рассказывать! Была потребность узнать, где она была, и как тот предел выглядит, понять, что было, что будет, чем сердце успокоится! Ежели успокоится!
Опамятовшись слегка, мы засуетились вокруг Сени. Наперебой предлагали ей питье, еду, средства гигиены, пока Авдотья не вскричала: «Народ! Не напрягайте человека! Ей сейчас покой нужен! Да, сестренка?»
– Да покоя с нее во как хватило! – запротестовал Лучезар. – А сейчас ей нужна движуха! Тосты нужны! Песни! Веселье! Вы ее усадите поудобней, а мы с братом… «Чорнии брови, карии очи...». Серенада любви! Давай, брат!

«Вас и нимаэ, а ви мов тута,
Свитите в душу, як дви зори,
Чи в вас улита якось отрута,
Чи, може, справи ви знахари?»

Далеко за полночь, когда мы с Лучом убирали со стола, а Дотя в соседней комнате стелили постели – им с Лучо и Архипу, Лучезар шепнул мне: «Это знак! Тебе. В один день к тебе вернулись и сын, и Есения! А вот мама моя... Я ждал, что она все телефоны оборвет, ан нет, ни одного звоночка! Может, и это знак? Мне?»
– Может, ты не будешь его разгадывать сейчас? – посоветовал я. – Утро вечера…
– Да, я в курсе! «Распрягайте, хлопцы, кони, та лягайте спочивать...».


Есения – моя весна, мое лето, моя ранняя осень, по-крымски прекрасная, с тишиной и светом в природе. Женщина-судьба. Я понял, почему очнулась Есения – от страха за Архипа, от его боли. Я бы мог сказать сыну, что Алиса – не его женщина, а он не стал бы меня слушать. И правильно сделал бы. Свои утраты и поражения, как и горькие прозрения каждый должен пережить сам. Тогда только и воздастся! Благом. Сеня покинула благо Прави, потому что мы б в него не вписались. Ни я, ни Дотя, ни Лучезар, ни Архипка. Мы не имели права на Правь! Не заработали! Если б всех пускали в зеленый сад, за богатый стол, ни стола бы не осталось, ни сада: светлый праздник превратился бы в разгул низких страстей. Твари бы мир заполонили во всех измерениях. Не Божьи твари, а худшие из нас, хотя... по чьему наущению навешиваем мы ярлыки на всех, кроме себя? По инстинкту самосохранения? Плохо знать, что ты дурной человек, сознавая при этом, что не изменишься. Не изменишься потому, что прошлое неизменно, а оно в тебя впечатано намертво. Прошлое всегда ЕСТЬ. Хочешь жить, не заныривай глубоко, не ковыряйся в иле, продолжай оправдывать себя за все то, что ты в других порицаешь… Я уже давно не смею называть себя хорошим человеком, а вот Есения...Человек она или ангел? Мысленно я часто возвращался к словам Есении, что она простила бы мне супружескую неверность. И правда простила бы и забыла, или затолкала бы обиду во глубь души, и она бы там зрела, а потом вырвалась наружу с разрушительной силой, в неожиданный момент, и момент бы стал ужасен, как последний день Помпеи?! Я не собирался изменять Сене, я теоретизировал, потому что и верил, и не верил Есении. Женщины лукавят и с самими собой. Важно, чего им на самом деле хочется – сохранить семью ценой гордости или утолить гордость ценой семьи? А нам? Лично мне? Узнай я о случайной связи жены ( о связи серьезной она сама бы мне рассказала!), я порвал бы с женой? Или всю жизнь ее попрекал? Или сказал бы: «Забыли! Этого не было!»?! На тему себя теоретизировать особенно трудно!
Есения никогда никого не осуждала, в том числе, и меня, когда я совершал неблаговидные поступки. Она не злилась – недоумевала, и этим ввергала в недоумение меня. Как-то я спросил ее, на полном серьезе: «Может быть, ты святая?», и она расхохоталась: «Ты такой смешной бываешь, Мстислав! Я и не святая, и не умная – я комформистка. Это вы с Лучо любите остренькое, а я избегаю острых углов».
– Часто натыкалась? – уточнил я с пониманием.
– Нет, – ответила Сеня. – Я их загодя обходила. Боялась пораниться. Я, если заметил, ни с кем не спорю. Человеку, убежденному в своей правоте, что-либо доказывать бесполезно, его можно только разозлить, а того, кто сомневается, лучше натолкнуть на нужную мысль, чтоб он сам до нее дошел. Если на меня жалуются, я не оправдываюсь, а соглашаюсь: «Да, я все поняла, этого больше не повторится». Люди, спустив пары, успокаиваются, и в микромире воцаряется мир! Я не просто комформистка, Мстислав, я еще и хитрая комформистка!»
– Лиса Патрикеевна? – пошутил я, любуясь ее улыбкой.– Самый неуязвимый сказочный персонаж?

– В сказках, Слава, все просто и однозначно, все роли распределены, а все образы статичны! – просветила меня со вздохом Есения. – Там все или хитрые, или глупые, или злобные. Положительные герои хитрые, а отрицательные – тупые и злобные. Поэтому положительные их побеждают!
– А три богатыря? – полюбопытствовал я. – Они какие?
– Так они не сказочные, они – былинные, и с мечами, и с палицами, и с копьями. Еще и на конях! Они все проблемы разрешали с лета, оружием.
– Нам бы так?
– Кому – вам? Вам с Лучезаром? Вы бы нас с Авдотьей очень быстро сделали вдовами, а вдовам на Руси жить ой, как нехорошо! Кто-то замуж рвется взять, а кто-то – сдать в монастырь, или в бордель, или в приют для престарелых!
Она смеялась, а я смотрел на нее и думал, что жить мы будем долго и счастливо, потому что Есения – моя женщина-судьба!

Утром первой встала Авдотья. Прошла на кухню и поставила чайник. Посетовала вслух: «Горюшко! Теперь в долг просить придется у баб, а как я им скажу, что нас родной сын обчистил?!». На работе Авдотью привыкли видеть веселой и независимой, именно такой она стремилась выглядеть на людях!
Я осторожно поцеловал в висок спящую Сеню, подоткнул ей одеяло и вышел к Авдотье.
– Ничего просить не надо, – успокоил я Дотю. – Мы с Сеней поделимся, Архип сбросится, если не пустой ушел от подруги. Этого я пока не знаю, но хочу верить, что он карманы на прощанье не вывернул.
– Он в поход собрался. В предрассветный туман. С моим мужем на пару, – удрученно напомнила Авдотья.
– Это еще бабушка на-двое сказала, уйдут ли они куда-нибудь, – обнадежил я Дотю. – Лучо так и не дождался звонка от мамы.

– Еще б она ему позвонила! – мстительно выдохнула Авдотья. – Я ей все выдала прямым текстом! Меня – достало! Архипкина Алиса хочет жить для себя, а Нонна так и живет! Королева прокуратуры! Всю жизнь жила припеваючи и не давала жить другим! Лучезар уже и сбегал от нее, и прятался, но она ж не врубается, какой она корень зла! С ножом у горла добивается любви, стерва! А Луч уже на пределе! Еще немного, и вонзится в какое-нибудь препятствие, как мой папа! Так ты думаешь, вняла Нонна?! Как же! Это я виновата, что Лучезар так уродуется, это мне всегда денег мало! « Да, – кричу – Мало! Потому что у нас их не бывает! Никаких денег не напасешься на ваши с Боречкой аппетиты!» Она: «Я на свои средства живу!», а я: «На свои средства вы себе деликатесы покупаете, которые жрете в одиночку у телевизора, а по магазинам, по базарам я бегаю, я и готовлю, и стираю за всеми, и убираюсь!». Как она взбесилась, аж красная стала: «Ты меня куском хлеба попрекаешь?! Своей готовкой общепитовской?! В моем доме?! Ты не по базарам – по гостям бегаешь, и Лучезара таскаешь за собой, а вот ребенком никогда ты не занималась!». «Вы – занимались! – отвечаю. – Воспитали из ребенка кусок дерьма! Ничего, он вам еще покажет любовь, когда вы нас с Лучо на тот свет переправите!». Она пятнами пошла: «Это ты меня убиваешь! Где Лучезар?! Почему не отвечает на звонки?!» – «Потому что вы у него вот где, Нонна Викторовна! В военкомате Лучезар! Подписывает контракт!». Это я ей от балды выдала, на нервах, но она поверила, схватилась за сердце.
– Ты ей вызвала «скорую»? – спросил я, напрягшись.
– Еще чего! – выкрикнула Авдотья. – У меня вот где уже ее цирк!
– Тише! – призвал я. – Луч тебя не поблагодарит, если узнает, что ты его маму довела до инфаркта.
– А меня можно доводить?! – вскинулась Дотя. – Это нормально, что я в тридцать лет седеть начала?!
Дотя давно уже остригла свои роскошные косы, а волосы красила в русый цвет.
– Я двадцать лет живу, как не живу!
– Не преувеличивай! – потребовал я. – Луч всегда был за тебя.
– Это когда он был дома!
– Ты и без него справлялась,– польстил я Авдотье.
– Чего мне это стоило?! Мне сорок один, а я себя чувствую на все сто!
– Так может, это к добру – намерение Лучезара? – спросил я, не зная, как отвлечь Дотю от ненависти к свекрови. – Он уйдет, камень преткновения, и все само собой образуется?
– Да все станет еще хуже! – выпалила Дотя. – Мы с Нонной спятим, каждая – в своем закутке! А там и Борюсик нарисуется гоголем! Сейчас, при отце, он к нам сунуться побоится…
– А по-моему, Дотя, он тебя боится больше, чем Лучезара. – попытался я придать Доте уверенности в себе. В высокие отношения семьи Гайдуков я не вмешивался даже на уровне советов: гражданская война в семье – самая безнадежная.
– Он всех боится, мразь трусоватая, но кому от этого легче?! Вот! Даже к чаю подать нечего! Мужики сейчас встанут, что я им подам к чаю?!
– Это я протупил. Мы с Лучом. Не подумали про утро. Но я схожу, пока все дрыхнут. Только к Сене загляну…
– Погоди, – откричавшись, вновь поникла Авдотья. – Им после ночи будет не до печушек. Вот если ты им пивка возьмешь... У тебя хватит на пивко?
– Разберусь! – пообещал я.
Сеня не спала. Лежала с закрытыми глазами, с улыбкой в уголках сомкнутых губ, и гладила кого-то незримого.
– Сеня! – испугался я. Мне подумалось, что она опять ушла из нашей реальности. – Сеня, с тобой все хорошо?
– Да,– ответила Сеня шепотом. – Ко мне кошечка пришла. Легла мне на грудь и мурлычет. Мне хорошо.
 Зато мне стало нехорошо.
– Архип! – крикнул я в дверь смежной комнаты. – Хипка, иди сюда!
Я-то точно не видел никакой кошечки!
Архип появился сразу, очень бледный и подавленный, страждущий и от разрыва с любимой, и с бодуна, но сумел свои страдания подавить.
– Что-то с мамой? – спросил с испугом.
– А ты видишь на ней кошку?!
– Какую кошку?!
– Виртуальную! – все объяснил Лучезар. Он появился вслед за Архипом, тоже бледный и встрепанный, с опухшей физиономией. – Она пришла оттуда, из Прави. Сеня по ней соскучилась, она и пришла! Мы ее не видим, потому что мы не видим тонкий мир, парни, а Есения теперь его видит!
– А наш мир она видит? – спросил Хипка тревожно. – Нас?!
– Она видит все обитаемые миры, – убежденно заявил Луч.
– Мама! – склонился Хипка к Есении. – Мама, посмотри на меня!
– Солнышко мое, – проворковала нежно Есения. – Мальчик мой… Вы напрасно переживаете, я и с вами, и с моей кошечкой. А сейчас я хочу пить.
– Да, конечно! – бросился Архип к кухне, но Авдотья уже вышла оттуда со стаканом сока: «В холодильнике стоял. Повезло, что вы синячили без запивки!».
Авдотья напоила сестру, и та ей сказала: «Спасибо, Дотя. А за Лучо не переживай так уж сильно, отпусти его на волю».
– На волю – это на войну? – мрачно уточнила Авдотья.
– На волю, – не ответила Сеня. – Там его душа бродит, ищет коня и саблю.
– Ищет, – подтвердил Лучезар. Кажется, только он и врубался в иносказания Сени.
– Конь и сабля – это из какой-то другой яви, ребята – попытался я вернуть и Сеню, и Лучезара в реальность. – Вы ту явь давно пережили, проскакали через нее, а теперь…
– Много ты понимаешь в яви! – перебил Лучезар с нотками раздражения. – Она всегда одинакова, разнится деталями, а они для нас – символы! Скажи, Сеня!
– Можно, я скажу? – вмешалась Авдотья. – Если ты, Лучезар, не прекратишь маяться дурью, у меня никакой яви не будет! Ты этого хочешь?!
– Нет, – ответил Лучо и смиренно и твердо. – Я хочу блага.
– Ну, так сделай его! Сотвори! Для меня, по крайней мере! Для Колядиных!
– Чтоб творить, ему нужна воля, – очень тихо проговорила Есения и вновь принялась гладить воображаемую кошку.
– Мы тут все уже того? – оглядел нас всех Архип с недоумением. – Это с перепоя, или мы мозгами тронулись?!

– Разве только сумасшедшие стремятся на волю? – спросил его Луч, на сей раз усмешливо, и за Лучо я успокоился. Насколько я знал из книг, сумасшедшим не свойственны ни чувство юмора, ни насмешливость, а насчет воли... Я и раньше себя спрашивал, есть ли аналог этого слова хоть в одном чужом языке? Воля это не свобода, это круче. Слово «воля» ассоциируется у русских с простором, с безоглядностью порыва, скачкой во весь опор и ветром в лицо. «Воля вольная», «волюшка-воля» – жар-птица, расправляющая крылья в груди человека, чтобы, вырвавшись наружу, обратиться то вседозволенностью, то предельной жертвенностью – в зависимости от сердца-гнезда, в котором она вылупилась и оперилась. Луч при всем его своеволии не дошел бы до вседозволенности, Архипка – тем более. Вопрос, куда они поскачут по бездорожью, на меня покинув сестер Семеновых?!

Ментально сестры так и остались птенцами гнезда Семеновского. Дотя взяла фамилию Лучезара, Есения сохранила свою девичью, но обе они были верны семейным традициям, азам домашнего воспитания. Они никогда не разбрасывались словами, и если что-то обещали, то делали. Это нам с Лучом импонировало особенно. Нас всегда сильно злила необязательность окружающих. Ты на человека понадеялся, положился, а он тебя продинамил! А потом еще и разорался, что у него изменились обстоятельства! Его понять и можно, и нужно, а тебя – нет! Сеня нам внушала, что жить станет легче, если обещания отличать от намерений. У нас не получалось, как легче. «Мы с другой грядки!» – ярился Лучо. Дотя изначально не принимала в расчет заверения знакомых, и если те о них вспоминали, отмахивалась: «Я так и знала, что вы просто трындели». Сеня со снисхождением относилась в потребности людей потрендеть: «Им и правда хотелось это сделать, и они себе верили». На характер Авдотьи наложило след общение с Нонной Викторовной, но моя мама Сеню приняла с благодарностью. Моя мама уходила, а Есения стремилась ее уход облегчить.


Мама и тетя Роза разговаривали за чаем. Тетя Роза в тот день себя чувствовала неплохо и приехала к маме в гости.
– Мне так жалко Димочку! – выдохнула горестно тетя Роза. – Нас не будет скоро, Гета, ни тебя, ни меня, наши сроки выходят, а наши мальчики... Они такие неустроенные!
– Да, – кивнула мама. – У наших мужей были мы, а у наших мальчиков – никого. Ох, как мне за них страшно, Роза! Это женщина способна продержаться одна, если есть у нее хотя бы кошка или собачка, а мужчине нужна женщина рядом.
– Димочке – не нужна, – скорбно покачала головой тетя Роза. – Холостяки привыкают к своему укладу жизни, их раздражает, когда кто-то нарушает их уклад, а женщина обязательно начнет налаживать быт по-своему!
– Дима привык к тому, как ты ведешь дом! Ему в нем уютно! И он не старый холостяк, Роза! – горячо заспорила мама – Им со Славой по двадцать три! Какая же это старость?!
– Возраст – не только цифры в паспорте, Гета, – заявила тетя Роза, закашлялась и стала прыскать себе в рот из ингалятора.
– Возраст – еще и внутреннее состояние человека, – продолжила она, отдышавшись. – Разве мы с тобой себя ощущали старыми, пока с нами были наши Женя и Андрюша?! Сколько было планов, сколького хотелось! А вот мой Димочка – человек одной идеи, одной цели, одного-единственного плана. Мстислав экстраверт, он себе еще найдет пару, а Дима... В прежние века такие уходили в монастыри, посвящали себя чистой науке…
– Самое печальное в старости, это когда многое понимаешь, но ничего не можешь сделать! – подвела мама итог их с тетей Розой последней задушевной беседы.


– Я немного подремлю, – извинилась перед нами Есения. – Я еще немного слабая, но это пройдет.
Она улыбнулась и переложила эфимерную кошку себе под бок.
– Идемте, что ли, пить чай! – позвала нас Авдотья. Хмуро. Ее взгляд заставил Лучо выйти из другого измерения.
– Подождите вы с чаем! – встряхнулся он. – У меня отыщется кое-что получше!
– Ты уверен, что получше? – мрачно справилась ему вдогонку Авдотья.
– Не журыся! – отозвался он из соседней комнаты и вышел оттуда с непочатым пузырем «Родных просторов». – Кто рискнет сказать, что я не предусмотрительный человек?!
– Я рискну сказать, что пора с этим завязывать, – обронил мой сын.
– Не все сразу! – отмахнулся Лучезар. – Полегчает, и будем прорываться на волю! Я буду. Вы пока займитесь Сеней, обедом, мировой литературой, а я сгоняю в разведку. Я тебе оттуда позвоню! – пообещал он Архипу. – Если что, подгребешь!
– Куда?! – наступательно спросила Авдотья.
– На овощебазу! – выпалил Лучезар. – Но сначала я узнаю, что с мамой. Меня мама напрягает со вчерашнего дня! Вот опять абонент не абонент! Брат! Не стой идолом в степи! Наливай!
– Может, лучше после мамы, после овощебазы? – попытался я вразумить Луча, хотя и сам не знал, что лучше – водка или воля в теперешнем понимании Лучезара.
– Разговорчики в строю! – рявкнул Луч.
– Я с тобой поеду, – заявила Лучу Авдотья, и я счел ее решение правильным: «Верная подруга еще нигде не вредила!».
– Верная подруга сейчас всего нужней здесь! – отчеканил Лучезар.– Если вдруг похужеет Сене, вы же оба растеряетесь, парни! Вы же те еще братья милосердия!
– А я медучилище экстерном закончила? – резко справилась Дотя. – Или целый мединститут?

– Ты женщина, у тебя в крови поколений – врачевать, исцелять, оказывать помощь!
– Так-то так, Лучезар, но мне в другие миры путь закрыт! Это ты туда ходил еще с дорождения! Ты, наверняка, видишь Сенину кошку!
– Вижу. Но не глазами. И отлезьте от меня. Я не вижу маму, и она опять вне связи! Короче, родимые! Оставайтесь тут и не выпивайте все без меня!
Лучезар схватил рюкзак, куртку и исчез так стремительно, что Дотя не успела нагнать его.
– Это что же будет? – спросила она у себя самой.
– Будет то, что уже есть, – выродил я как бы философскую мысль. – Мы об этом скоро узнаем.

Ожил мой мобильник, но позвонил не Лучезар, а его товарищ, хозяин кабака. Сказал, что не может дозвониться до Луча, а тот ему нужен позарез. Ему очень надо, чтобы Гайдук сегодня у него выступил, перед нужными людьми, которые шарят и в бизнесе, и в искусстве. Я обещал, что все Лучу передам, хотя не уверен, что у Лучо случится свободный вечер.
– Может, тогда ты, Мстислав? – спросил товарищ с надеждой, и я напомнил о состоянии Есении.
– Да ты чего, па? – услышал Хипка мою часть разговора. – Езжай! И человека выручишь, и сам разгрузишься! Соглашайся, па! С мамой мы побудем, мы справимся! Тетя, скажите!
– Справимся, – издалека пообещала Авдотья. – Если не придется справляться еще и с Лучо.
– Да бросьте вы, тетя! Лучо взрослый, разумный человек! Па, перезвони тому дяденьке, скажи, что согласен.

– Я скажу, что постараюсь, – вспомнил я об обещаниях, остающихся в стадии намерений, но все же перезвонил. Вдруг захотелось в другую атмосферу! С тех пор, как слегла Есения, я на нашей с Лучом концертной площадке не появлялся. Луч и сам стал появляться там редко, а с годами у него поменялся и репертуар, и имидж. Репертуар в меньшей степени, чем имидж. Он по-прежнему исполнял «старье», которое не всегда ценило новое поколение – старинные и военные песни и романсы – но кудри ниже плеч заменил стрижкой. Бородку и усы сохранил, но носил теперь не «вусы», а усики. Не по-гайдуковски стал выглядеть Лучезар! Зато уже не боялся брать с собой в ресторан Авдотью. Без своих роскошных кос, миниюбок и декальте она не смотрелась такой «приманчивой» – симпатичная молодая женщина, еще и при муже! Дотю Луч располагал за столиком под эстрадой, а иногда вызывал на сцену – петь народные песни, женские, пока он передыхает. Дотя не выкобенивалась, с удовольствием светилась и статью, и улыбкой, и голосом. Ей нравилось, что мужчины на Лучезара поглядывают завистливо, а на нее – восхищенно. Репертуар Гайдуки прорабатывали заранее, так что накладок не возникало. «Не шей ты мне, матушка», красный сарфан...»., «Помню, я тогда молодушкой была...»., «Догорай, гори моя лучина...». Украинские народные песни мы петь больше не рисковали – опасались, что нас обвинять в симпатиях к ВСУ, хотя любой человек с хотя бы одной извилиной в копчике понимал, что войну развязал не украинский народ, а украинский народ не мечтает полечь на ней до последнего человека во имя западных ценностей, обретенных народом в виде утрат и лишений! Нормальные люди нам бы похлопали за «распрягайте, хлопцы, кони», еще бы и подхватили, но корыстных уродов, выдающих себя за патриотов, стало на Руси больше, чем чертополоха, поэтому Дотя пела только русское народное. Дотя и оживляла, и украшала программу Лучезара. Как-то раз – мы тогда еще увеселяли публику вместе – на сцену вскарабкался пожилой мужчина с орденскими планками на пиджаке, городской поэт, сообщил, что хочет почитать стихи. Он был такой приятный, так к себе располагал, что Лучо уступил ему микрофон. Меня, честно сказать, это напрягло. Мы по опыту тусовок знали, что поэты, стоит им дорваться до публики, напрочь теряют чувство меры. Наш дедуля его тоже чуть не потерял, но мы с Лучо держали ситуацию на контроле. Я шепнул ветерану, чтобы он возвращался в зал, мы к нему скоро присоединился, а Лучо спросил: «Вам что заказать, вино или водочку?». Дедушка ответил, что у него уже все заказано, он будет нас ждать. После выступления мы и правда к нему подсели, Лучо он напоминал соседского дедушку – того его дедушку, которого он помнил всю жизнь. Этого дедушку порадовало, что мы знаем столько военных песен, он так растрогался, что даже прослезился, а потом стал читать нам стихи. Первые строчки одного из стихотворений я запомнил с лета: «Мне сказал однажды Абдулла: мать моя танцовщицей была, был отец известным музыкантом...». Запомнил, вероятно, потому что происходил из семьи музыканта и танцовщицы! Наш новый дедушка был мореходом и переводчиком, он стал часто захаживать в заведение – к нам! – а потом вдруг пропал. Мы узнали спустя время, что он погиб. Возвращался со встречи однополчан в День Победы, упал с лестницы и разбился. Вернулся в свой строй. «...Мать моя танцовщицей была, был отец известным музыкантом, а меня поэзия влекла...». Она меня влекла, но стихов я никогда не писал. Стихи выдал экспромтом Луч, когда в компашке кто-то из молодых на него наехал за несовместимость новых веяний с культурой динозавров. – Новые веяния это что? – весело полюбопытствовал Луч. – Это когда не про что? Сейчас, сейчас, сейчас, ун моментик! «Я положил большой на ссоры наши, повелся на дурман твоих духов, чтоб пред тобой, от счастья обоссавшись, торчать столбом до первых петухов». – Не покатит! – тут же заявила Авдотья. – Литературщина прошедшего века! «Дурман духов», «торчать столбом» – слишком это образно, Лучо! А про первых петухов так ваще! Это где, когда городская молодь слышала петухов?! Учись, как становиться кумиром! «Я запала на тебя, ты повелся на меня, и не надо больше нам ни фига!»
– Класс! – восхитился Луч. – Дотя, ты теперь мой поэт-песенник!
– «Не искушай меня без нужды!» – фыркнула Дотя. – Мое призвание – борщ!
Я так давно не музицировал, что пожалел о своем согласии выступить. Ушел с гитарой к Есении, спросил, не очень ли я ей помешаю, если спою несколько песен, и Сеня ответила: «Я буду только рада».


Архип от возлюбленной ушел не пустой, так что Дотя, прогулявшись по магазинам, принялась варить борщ. Хипка с бутылкой пива перебрался в нашу комнату. Настроение у него было препоганое, но мне показалось, что мое пение немного успокаивает его. Лучо проявился, когда я тосковал по замерзающему в степи ямщику. Лучо с трудом сдерживал багряно-черные страсти. Нонны Викторовны в доме не оказалось, но на кухонном столе обнаружилась записка Ратибору: «Боречка, твои мать с отцом довели меня до реанимации!». Я хотел сказать Лучо, что люди в состоянии комы не оставляют близким послания, но Лучезар бы не услышал меня: он был и в ярости, и в отчаянии. Записку он разорвал и метнулся к соседям по лестничной клетке. Те сообщили, что Нонна Викторовна у них появлялась, прокляла и преступницу-невестку, и сына-предателя! Мало что бросили пожилого беспомощного человека одного в пустом доме, так еще и со свету сжить собрались! Сынок ушел на войну нарочно, чтобы мать умерла от горя, а невестка крикнула свекрови в лицо: «Чтоб ты сдохла, старая ведьма!». Это пожелание Нонна Викторовна исполнить не захотела, попросила соседей вызвать ей скорую, и ее увезли в кардиологию. Лучезар уже туда едет.
Луч отключился, а на пороге комнаты возникла Дотя с недочишенной картофелиной в руке. Дотя глядела на меня вопросительно, и я промямлил: «Все живы. Луч поехал к маме в больницу».

– Это, конечно, я ее довела?! – утвердительно спросила Авдотья. – Она так и объяснила врачам! Она и Лучо так объяснит!
Я сильно сомневался, что Авдотья обозвала свекровь старой ведьмой и пожелала ей скорейшего конца, но Дотя в зашоре могла выкрикнуть что угодно и даже не услышать себя. С другой стороны, Нонна Викторовна могла выдумать, что угодно!
– Луч свою маму знает, – постарался я успокоить Дотю. – Он все понимает, но не хочет осознать то, что он понимает.
Выдав эту заковыристую фразу, я попробовал ее разъяснить: «Луч не хочет слышать о своей матери плохое! Сам он может выдать всякую правду-матку, но другим не позволит!»
– Я ее старой ведьмой не называла! – как поклялась Авдотья. – Так, и что она еще сочинила?!
– Луч мне больше ничего не сказал. Позвонит из больницы…
– И пошлет меня на три буквы! – выкрикнула Дотя на всхлипе.
– С чего ты взяла?!
– С того, что у него мамочка при смерти! А при смерти она от того, что он женился на змее подколодной!
– Не накручивай себя! – потребовал я. – Лучо не идиот! Ты там борщ варила? Вот и довари к его возвращению!
– Он не вернется… – прошептала Дотя беспомощно. Она так и стояла на пороге с ножом и картофелиной в руке.
– А куда он денется? Прямо из больницы двинет на фронт?!
– В больнице останется. Будет там сидеть возле матери.
– Кто его пустит в реанимацию?!
– Кто сказал, что она в реанимации, спекулянтка?!
– Но врачи, наверное…
– То-то, что «наверное»! У нее и впрямь нелады с мотором, так что изобразить приступ она сумеет! А то и заплатит, кому надо, за нужный диагноз!
– Вредно так уж плохо думать о медицине!
– Я не о медицине! Я о Лучезаровой пуповине! Люди, Славка, кем клянутся? Мамой и Богом! Мамой чаще, чем Богом! Ты когда-нибудь слышал, чтобы люди клялись женой?!
– Я не все на свете слышал!
– Славка!! Жен может быть много, а мать, какая ни есть, одна! Для Луча она всегда была главной, а я – так, второй номер!
– А вот не надо! – возмутился с искренне. – Я понимаю, тебе сейчас башню сносит, все навалилось скопом – и «подвиги» Ратибора, и Нонна Викторовна…
– Это он! – вскрикнула Дотя, когда у меня зазвонил мобильник.
Это был он, но уже не всполошенный, а угрюмо-суровый.
– Я тут поговорил с врачами, – проинформировал он. – Состояние средней тяжести. Так что ты передай Архипу: в поход мы с ним уйдем чуток погодя. Мама сейчас спит, меня к ней не пустили. Но она все рассказала докторам о причинах...
– Лучо! – попытался я упредить его дальнейший рассказ. -Если мама назвала причиной Авдотью…
– А кого еще?!
– Тебе сколько лет, чтоб ты верил россказням своей мамы?!
– Люди, брат, не врут перед смертью!
– Врут! Если знают, что не умрут!
– Никто не знает своего часа! – мрачно возвестил Лучезар.
– Люди врут, если верят, что не умрут! поправился я покладисто. – Лучо, я больше чем уверен, что до кареты «скорой» Нонна Викторовна добралась на своих двоих! А перед этим оставила записку! Тебе! Не Ратибору – тебе! Сообрази, почему?!
– Нам обоим оставила, родной крови.
– Слушай, ты! – не выдержал я. – Если ты сейчас поведешься на всякие провокации, то я не брат тебе больше! Все! Завязывай с истерикой и дуй к нам! Мы тебя ждем!
– Если там Авдотья, не ждите!
– ЧТО?!
– Я не готов ее видеть!
– Луч, ты дурак?!
Он отключился, а я в растерянности воззрился на Дотю. Она все поняла и оцепенела. Пробормотала безнадежно: «Он такой тупой?».
– Он эмоциональный, – оправдал я Луча. – Он поостынет и успокоится.
– Он?! Он никогда не успокоится! – всхлипнула Дотя.
– Послушайте! – вмешался резко Архип и глянул на меня с гневным осуждением. – Здесь, между прочим, мама! Ей нельзя нервничать, между прочим, а вы…
– Со мной все хорошо, Хипка, – прервала его Есения и села на постели.
– Дотя! – позвала она, – Иди ко мне, Дотя.
Дотя подошла к ней, они обнялись, и Авдотья заплакала на плече у Есении: «Никого-то у меня не осталось, ни мужа, ни сына!».
– Все остались, – возразила ласково Сеня. – Даже наши родители сейчас здесь. Ты их не видишь, но они простирают над тобой свои крылья. И Лучезар никуда не денется от тебя. Он ярится, потому что волю ищет там, где ее не бывает, в заданных обстоятельствах!

– А где надо? – спросил Архип и у себя, и у Сени. Он страдал внутри своих обстоятельств.– Новые обстоятельства окажутся лучше?
– Они просто будут другие, – объяснила с улыбкой Сеня. – Со своим возможным и невозможным.
– Как-то не утешительно! – буркнул Архипка. – Невозможного почему-то всегда больше… Позвоню-ка я дяде Лучо…
– Да! – вспомнил я. – Он просил тебе передать, что ваш поход переносится.
– В тот поход дядя Лучо не попадет никогда, – объявил Архип уверенным тоном. – У него свой есть. Без конца и без края. Дядя Лучо еще не знает, что сегодня его ждут на концерте. Надо сообщить. Ты или я, кто скажет?
– Уж лучше, ты... – я предположил, что Луч, в каком бы раздрае ни находился, на Архипке отрываться не станет.
Луч и не стал. Он даже выслушал аргументы Архипки: «Тот ваш товарищ, что сегодня звонил, он вас всегда выручал, вы же не можете его подвести?! Вы еще никогда никого не подводили! Вы – Лучезар Гайдук!»
– Ну? – спросил я, пытаясь на лице сына прочесть ответ Лучезара.
– Он постарается, – ответил Архип. – Если его маме не станет хуже. Но ты, па, ты при всех раскладах выступаешь сегодня!
– Конечно! – подтвердила Есения и погладила меня благославляюще по гитаре.
– А вы, тетя? – обратился Архип к Авдотье. – Хорошо бы и вы поехали!
– Я?! – переспросила недоверчиво Дотя и рассмеялась вымученно. – Это что же я устрою? Вечер художественного рева?
– Почему бы и нет? – не смутился Архип. – Песнями рыдают задушевно, талантливо…
– Ты забыл, что там может быть Лучезар!
– Вот и объяснитесь…
– С его спиной?! Он развернется и уйдет, когда увидит меня!
Я подумал, что Луч именно так и поступит, увидев Дотю – он еще не осмыслил конкретные обстоятельства. А ведь как бы Авдотья исполнила про садочек! Про милого, который спускался с горочки! Про пару гнедых!..

Дотя тоже никогда никого не подводила. Она приготовила еду прежде, чем засобиралась домой: «К себе поеду! Там прибратья надо основательно после Борьки. А вдруг еще и Коша прибудет без звонка?!»
 Коша вполне могла сообщить о своем приезде – насовсем или на побывку – уже из города. Кошу бы не порадовало, если б, в ожидании нее, мы все встали на уши.
– Мне бы не хотелось тебя оставлять одну, – признался я Сене, когда Дотя закрыла за собой дверь.

– Я не одна, я с Архипкой, – улыбнулась мне Сеня. – Он почитает мне про любовь.
Она указала на книгу на прикроватном столике, « Пастух и пастушка» Виктора Астафьева. Книгу на столик положил я – собирался и прочесть Сене вслух, и воскресить свои детско-юношеские воспоминания. Свои – воскресил, и теперь до конца жизни мне будет стыдно за себя! Когда мне было двенадцать, повесть мне не понравилась. И название, и определение жанра – «Современная пастораль». Какая, на хрен, пастораль в нашем веке?! От названия я, видимо, и толкнулся, когда за ужинам выдал родителям свои впечатления. Громко и самодовольно, с оттенком самолюбования, искусствовед не доделанный! Мама посмотрела на меня с сожалением, батя изумился: «Как?! Тебе не понравилась эта книга?! Как она может не понравится?». Его негодование лишь добавило мне нахальства. Я не помню, что ответил отцу – помню, что вконец собой возгордился! Плохо быть кретином в уже целых двенадцать лет! Горько, что уже нельзя извиниться – ни перед Астафьевым, ни перед родителями, ни перед фронтовиками, о которых так честно писал Астафьев! Извиняться – поздно! А если вспомнить всех, у кого я сегодня попросил бы прощения, то моральных сил не хватит и на то, чтобы дойти до двери, не говоря уже о подмостках! Мне сегодня никак нельзя углубляться в покаяние, оно лишит способности действовать.

Каялся я дня три тому. Вслух. Как перед иконой – перед неподвижной Есенией. Ей втирал, что тупость – разновидность греха, когда она вырывается из человека наружу. Жаловался, что мы никогда не извиняемся во – время: плохому танцору всегда что-то мешает! В идеале, мне и перед Евой стоило извиниться: пошли я ее подальше от своей больничной палаты, и она б нашла добычу покрупнее, чем я: юная Ева была на пике исканий! Ева могла бы достичь благополучия. Но тогда бы не родилась Коша... перед которой звезду балета корчить из себя и глупо, и неприлично оченно плохому танцору! Каждый попадает под свой кирпич, как однажды выразился Лучо, а пока мы чешем больное темя, многое становится запоздалым. И тогда мы лукавим. Чтобы не мучиться. Мы ведь и в Прощенное воскресенье не извиняемся, а бубним и пишем положенные слова! Даже душу свою ими не облегчаем!
Чтоб не брать на душу лишнего, я раздумал читать Сене тот фрагмент повести, что касался жизни и смерти. Прочел его Лучезару: «Жажда жизни рождает неслыханную стойкость – человек может перебороть неволю, голод, увечье, смерть, поднять тяжесть выше сил своих... Но если ее нет, тогда все, значит, остался от человека мешок с костями. Почему-то и на передовой бывало: даже очень сильные люди вроде бы ни с того ни с сего начинали зарываться в молчание, как ящерицы в песок, делаться одинокими среди людей. И однажды, с обезоруживающей уверенностью объявляли: «А меня скоро убьют». Иные даже и срок определяли – сегодня или завтра. И никогда, почти никогда не ошибались...».

Лучезар меня слушал сосредоточенно, стиснув брови над прищуренными глазами. Потом проговорил медленно: «Да. Все так. Чувства – первичны, из них мы вылупились. А без предчувствий вымерли бы еще в пещерные времена. От самодовольства». Лучезар говорил словно сам с собой и был в этот миг похож на моего батю. Не внешне – неуловимым. Так похож, что мне стало страшно, и он это понял. Попытался улыбнуться: «Все встречаются в злой час на реке Каяле». Я не успел спросить, где это, Лучо растолковал: «Символическая река скорби у предков. От глагола «каяти» – жалеть, оплакивать. А скажи, похожие слова – «каяться» и «каяти»?».

Этот монолог Лучезара породил во мне плохие предчувствия, но наворот бытовухи погреб их под собой. А затем произошло воскресение Сени, и я настроился на счастье… Тут-то и вернулись предчувствия. Вспомнилось, с каким лицом выслушал Лучо откровение Доти, что Ратиборчик – подкидыш, плод не их с Авдотьей любви, а Девы-Обиды...Даже если слова эти вырвались у Доти случайно, для Лучезара они прозвучали, как озарение. И – как призыв к действию…
На реке Каяле нам встречаться немножко рано. Надо отвлечься. «Приключениями Шерлока Холмса», к примеру. Они где-то есть, но нет желания искать. Как нет желания погружаться в мировую литературу, не та погода у меня на дворе! И все же нужно «Пастуха и пастушку» заменить чем-нибудь легким, безболезненным для Есении. Хватит с нее страданий, и своих, и чужих! Или чужих – не бывает, как нас учит мировая литература?..


Библиотеку собирали мои родители, в ней почти не было новых книг, ни детективов, ни модных триллеров, ни произведений современных писателей. Я пополнял библиотеку от случая к случаю. В годы моего детства книги почти не издавались, а потом стали стоить дороже ракетных катеров! Архип, как и все его поколение, как и основная часть моего, подсел на электронные книги, а я остался верен бумажным. В память о родителях, что ли? Они жили по заповеди «Книга – лучший подарок», и радовались, когда могли сделать такой подарок – себе, друзьям, мне!..


Я гнал от себя образ реки Каялы. Не образ – название, включавшее в себя множество фрагментов пережитого. В молодости мы быстро убегаем от того, о чем нам помнить не хочется, но время сбивает с шага, с дыхания, и тогда прошлое становится настоящим, а то и будущим. У тех, кто одолевает настоящее в ясном уме и твердой памяти! Вот когда наваливается мучительное, постыдное! Все мы обитаем на берегах Каялы, в зоне риска, потому что от разливов Каялы не уберечься, а она разливается и в памяти, и в предчувствиях. В едких водах ее каждый спасается, как может. Кто-то смирением, кто-то агрессией, кто-то фатализмом. Я – фатализмом с элементами лени: будь, что будет, я устал барахтаться, я – пас!


Накануне, в ходе нашей вечери, Дотя спросила Лучо, почему боги предков не одолели Деву-Обиду: богов-то у предков набиралась целая рать! Лучо ответил сразу: «Они исчезли. Боги существуют, пока есть люди, которые верят в них, а когда люди отреклись от богов, а самого главного, Перуна, сплавили по Днепру, боги пропали».
– Значит, это не боги были, а идолы, – с пионерской убежденностью заявила Дотя.
– Люди не видят особой разницы между теми и другими! – усмехнулся Лучезар. – Статуя Перуна была памятником Перуну, и над ней надругались так же, как мы надругались над памятниками своему богу– Ленину! Раньше даже в глухой деревне имелся хотя бы бюст бога, а в каждом сельпо висели иконы – портреты основоположников и действующего царя-батюшки. Но когда меняется вера, или наступает Безверие, люди отрываются на символах, это людям свойственно не меньше, чем вера в чудо!

– А чудес не бывает?! – справилась Дотя с вызовом и покосилась на Есению.
– Мы называем чудесами то, что находится за гранью нашего опыта, – ответил Лучо задумчиво, как себе самому. – Пробоина в стене – вариант, найденный наобум. А еще чудом называли случайность, которая, по Энгельсу, есть что? Непонятая закономерность. Иначе говоря, тайна. Религии на чудеса не скупились, они их поставили на поток и с их помощью пополняло потоки верующих.
– Чудеса придумывали священники? – уточнила Авдотья резко.
– Не только, – коротко рассмеялся Луч. – Иногда их творили и врачи, и алхимики, да много, кто! Но самым первым чудодеем новой эры стал Иисус Христос! Люди согласились уверовать в непонятное, в загадочное – в Бога, единого в трех лицах, потому что одно из этих лиц тридцать три года обреталось среди людей в образе человечьем! Причем, не в зажиточных слоях общества! Грамотеям сын Божий предпочел люмпенов и разбойников, а они им прониклись не потому, что он втирал им совершенно чуждые их эпохе понятия – не убий, не укради, не пожелай жену ближнего своего! – он творил чудеса! Выражаясь по-современному, он своих сторонников вербовал чудесами! Сведения о них, полученные из первых уст, и стали краеугольным камнем религии.
– То есть, и чудес нет, и Бога нет, а есть только шарлатаны! – заключила Авдотья обвиняюще и вновь метнула взгляд на Есению, олицетворение Чуда.
Есения дремала, Архипка, прихватив книгу, ушел в соседнюю комнату, и за столом нас осталось трое. Мы были слишком возбуждены, чтобы разойтись по постелям. Наши эмоции и мысли сливались в круговорот образов. Мора сделалась похожей на нашу дворничиху, а Дева-Обида сидела к нам спиной, в стороне, и я не понял, кого она мне напоминает... Шел первый вечер возвращение Сени в Явь, первая ночь моего морального воскрешения! Перепут вздымал чашу с медом, а Лучезар и Авдотья оспаривали непостижимое.
– Как это – Бога нет?! – возмутился Лучезар. – Бог был, есть и будет! У Него имен столько же, сколько религий на Земле, но самое краткое и емкое – Бог! Наши предки его называли Род. Тоже емко и коротко. Отсюда – и Родина, и родня, и ласкательное «родненький»! Я Его зову Бог Благой, потому что мне так привычней, но Он – Род, родитель всех народов, и, конечно, Он старается беречь нас и защищать. В том числе, и от нас самих! Слишком много среди нас и тупых, и ненасытных! Спекулянтов среди нас до фига! Он с момента появления людей творит для нас благо, а мы его именем творим зло! Вот он и плачет! А потом вновь принимается спасать нас! Не может Он по-другому!

– Лучезар! – вмешался я. – Не грузи! Возникает ощущение, что ты сын бога Перепута. Не того, чье имя означает «переплетения путей», а того, кто зовется Путаницей. Извини, если обидел.
– Перепут простит! – бросил Лучезар в сторону и отвернулся от меня, оскорбленный и опечаленный. – Если хорошо попросишь!
Помолчал и все-таки ответил взаимностью:»Ты, Мстислав, судя по фамилии, потомок бога Коляды. Батя твой был предтечей яркого солнца, а вот ты какой-то зимний становишься, светишь, но не греешь!
Неужели мое ехидство воспринимается как надменность?!
– Да ладно нам! – по-Есениному примирительно призвала Авдотья. – Давайте уже ложиться!
Лучезар и Авдотья проводили за одним столом, под одним кровом, свою последнюю ночь, но никто об этом не знал. Возможно, знал Лучезар. Предчувствием. Потому и вещал так страстно о самом дальнем горизонте – бессмертии. Его-то вне веры в Бога не существует.


Я посмотрел на часы – они показывали без четверти шестнадцать. Мне еще рано было отправляться на выступление. Я совсем не хотел выбираться в зимний город, я хотел бы лечь под теплый бок Сени, и то читать ей что-нибудь мирное, то дремать, но я дал слово…


Лучезар Гайдук не подвел! Лучезар появился на середине моего выступления, прыжком заскочил на сцену, вскинул над головой гитару и крикнул в зал: «Лучезар Гайдук приветствует вас!». Прозвучало это настолько по-древнеримски – «Идущие на смерть приветствуют тебя!» – что мне стало не по себе. При том, что Луч идущим на смерть не выглядел. Судя по нему, состояние Нонны Викторовны заметно улучшилось! Луч слегка меня потеснил, рявкнул: «И-и-эх!», и грянул, приплясывая, «Калинку». Что бы там ни скреблось на душе у Лучо, держался он классно! Он был в ударе! Он всегда на выступлениях выкладывался по полной, а тут буквально вывернулся на изнанку! Наконец, изнурив себя, он прохрипел мне: «Работай на понижение», и скрылся за барной стойкой. Там я и нашел его, с бокалом пива в руке, когда отстрелялся. – Луч, ты супер! – похвалил я его от сердца. – Все, поехали домой!
– Я к себе поеду, Мстислав, – ответил он. – Устал я.
– Вот и отдохнешь в хорошей компании, со мной, Сеней, Архипом. У нас и водяра есть, так и стоит не початая!
– Так почните вечерком, чтоб крепче спалось! – поиграл бровью Луч. – По рюмашке, чисто для удовольствия! А я – к себе! Я уже выручился у друга на случай моего нервного срыва, так что мне теперь ничего не страшно.
– И что ты делать будешь один? – воззвал я и к природной общительности брата, и к его инстинкту самосохранения.
– Отсыпаться лягу, – ответил Луч. – Вымотался трошки, вот и сосну. Слышал я, во сне и все болезни проходят, и задвиги по фазе!
– Ты на машине? – уточнил я с тревогой. Луч, возможно, допивал не первый бокал.
– Не! – засмеялся он понимающе. – Я стал фанатом общественного транспорта, и не надо на меня так смотреть! Мы народ сегодня классно потешили, я горд нами, я доволен, и товарищ мой доволен. Держи гонорарчик!
Он протянул мне согнутые пополам купюры, и я сунул их в карман, не считая.
– Может все-таки поедешь со мной? – глянул я на Луча настойчиво.
– Не, брат! Я тебе звякну утречком!
– Доте позвони, – решился попросить я.
– Нет! – как отрезал Луч, помолчал и все-таки добавил: «Когда-нибудь».
 Дистанцию до «когда-нибудь» рассчитать он не мог, и я счел за благо не раздражать его.
Ресторан Луч покинул первым. Прошагал через зал, наигрывая «Прощание славянки», в дверях перекинул гитару за спину, обернулся ко мне и вскинул к плечу сжатый кулак. От его улыбки – вызова всему свету – мне стало муторно.

 Когда я вернулся – все еще под впечатлением улыбки Лучезара – Сеня сидела на постели с кошкой на коленях. Кошка была черная, с белой грудкой и белыми «носочками» на лапках. – Что за черт?! – вырвалось у меня. – Тонкий мир превратился в материальный?!
– Это Хипкина киса, – засмеялась Сеня. – Ему позвонили, и он спустился за ней.
– Да, это моя Мотя, Матильда, – подвердил Архип. – Когда я уходил, она на участке шарилась, а сегодня Алиса позвонила, что привезет. « Нам не нужно чужое барахло!» – процитировал он подругу.
Я подумал, что уже одна эта фраза может служить визитной карточкой Алисы, но понадеялся, что сын и сам все понял, и его страдания резко пойдут на убыль. Хорошо хоть, вернула Алиса кошку, и теперь она есть у Сени, самая настоящая!
Сеня спросила про выступление, я ответил: «Аншлаг» и спросил про Дотю – как она там?…
– Дом приводит в порядок, – ответила Сеня.– Хочет, чтоб все было, как при маме и Коше.
– Бог ей в помощь! – пожелал я Авдотье отвлечься от мыслей о Лучезаре. Вспомнил его тезис «Бог это благо», а потом его улыбку, и содрогнулся внутренне. И все же мирная атмосфера дома, вид Сени с кошечкой, подействовали на меня успокоительно. Я запретил себе думать о Луче. Все равно, я сегодня ничем не помогу ему, а вот он способен о себе позаботиться. Уже позаботился, затарившись алкоголем. Выпьет и отключится, а я проведу вечер в кругу семьи. Заслужил!
– Ты поешь, Мстислав, – попросила Есения. – Ты сам себе подогреешь?
– Без проблем. А вы?
– Архипка и поел, и меня накормил, и кошечку! Он у нас молодец, весь в тебя!
– Молодец! – обратился я к сыну. – Ты как насчет того, чтоб опрокинуть по рюмашке с отцом? За наш с дядей Лучо триумф местного значения!
– «За победу б мы по полной осушили, за друзей добавили б еще?» – засмеялся Архипка. – За это, батя, без возражений!
 Он впервые в жизни назвал меня не папой, а батей и впервые за эти дни засмеялся!
– Сеня, тебе мы не предлагаем? – покосился я на Сеню с улыбкой.
– Я скажу, когда мне можно будет предлагать. – улыбнулась в ответ Есения.
 Я налил себе борща, заправил сметаной, отхватил ломоть хлеба. Вкусно!
– А что, Коша и правда возвращается? – спросил Архип.
– Нет. Не знаю, – растерялся я. – А с чего ты взял?
– Тетя такой авралище закатила. Еще и пирогов напекла.
– А-а -а. Ей надо отвлечься. Твоя тетя виртуоз кулинарного искусства, но точно не экстрасенс.
– А кто у нас в семье был экстрасенс? Твоя батя?
– Он был... Как бы тебе сказать… Ведун, колдун, волхв? Стал им, когда совсем заболел.
– Значит, есть у нас в роду такая способность?
– У нас есть способность вытворять глупости! По крайней мере, по мужской линии эта способность хорошо проявляется!
– Мой дед не вытворял глупости – он опередил свое время. Не скажу, чтобы он приблизил что-нибудь лучшее, но он погиб, потому что опередил, – заявил Архип убежденно, и я чуть не подавился борщом.
– Погиб? – переспросил я. – Он умер в своей постели.
– Я ней тоже гибнут – просветил меня сын серьезно. – И, возможно, чаще, чем в бою.
– Извини, но я эту тему обсуждать не готов. Я, если честно, плохо знал своего батю.
– А я плохо знаю тебя, – признался сын без тени смущения. – Это если честно. Но это даже естественно. Если бы мы сильно сближались, разные поколения, вы бы мешали нам делать глупости, но мы б все равно их делали, а все это вместе взятое настраивало бы нас друг против друга.
– Предлагаю второй тост! – решил я прервать неприятный мне разговор. – За отцов и детей!


На похоронах бати мама проговорила, обращаясь к небу: «Как мне жаль, Андрюша, как жаль, что мы так поздно соединились и так скоро расстались!».
Мама никогда не разговаривала с землей, в которой упокоился батя. Не ходила на кладбище. Лишь изредка, с тетей Розой, когда та настаивала. Тетя Роза разговаривала с землей, украшала ее цветами и называла Женечкой.


Перед тем, как закончить ужин, Архипка посмотрел на меня в упор. Глазами черными, как у Сени, но без ярких искорок, непроницаемыми. Спросил требовательно: «Раз гены передаются перекрестно, от дедов к внукам, так, может, и я немного колдун?»

– Ты это к чему? – насторожился я. Ладно, если Архипка предполагал разрыв с Алисой, но вдруг он ощутил что-то худшее?..
– Пока я чувствую вот этим, – приложил он ладонь к груди, – что с Кошей все в порядке, с ней все в порядке. Того больше, я знаю, что мы скоро встретимся.
Я понял, что имел в виду сын, но успокоился: того, что не происходит сейчас, может не произойти вовсе, а сын от больных чувств к возлюбленной – точнее, к себе – переключился на мысли о сестре. Правильный человек! Правильный, но совсем еще молодой, принимающий порывы души за обдуманные решения.
– У викингов был древний обычай, который они безукоснительно соблюдали: никогда не сажать двух братьев на один корабль, – заговорил я и доверительно, и настойчиво. – Если корабль погибнет, прервется род. Отцу с сыном, дяде с племянником на одном корабле плыть дозволялось: старшие исполнили свой долг перед будущим и могли спокойно отправляться в Вальгаллу, но молодые должны были оставить себе замену. Хоть один из них обязан был уцелеть. – Понял, что сейчас выкрикнет Архип – «Мы не викинги, у нас другие традиции!», – и жестом остановил его: «Ты не знаешь свои традиции. У нас в старину младшего сына не забирали ни в армию, ни на какие-либо принудительные работы. Младшего оставляли матери, чтобы было кому о ней позаботиться».

– О моей маме есть, кому позаботиться, – высказал Архип ожидаемое. – У нее есть ты!
Понял, что невольно оскорбил меня, даже унизил, и заговорил торопливо: «Я все понимаю, батя, ты бы и вместо Коши пошел, и вместо меня... Но все получается прямо по дяде Лучо! Ты нашел свое место, и Коша нашла, а я немного не туда сунулся.

– А теперь ты знаешь, куда надо сунуться? – спросил я с сомнением.
– Предполагаю, – не соврал сын. – Пока я молодой, у меня есть варианты. Бать, ты не переживай, ничего плохого не случится ни со мной, ни с Прасковьей. Это я тебе обещаю как потомственный ведьмак!


Я представил себе Хипку и Кошу на Трафальгарской площади, возле полевой кухни. Они стояли, обнявшись. Они улыбались в объектив фотоаппарата, чтобы отправить нам свою карточку. Я впервые видел улыбку на лице дочери. Они нам улыбались с той площади, или с какой-то другой, такие молодые, красивые, что я поспешно сморгнул видение. Не разглядел, как на них смотрели местные, потому что и так ощущал враждебность. Люди верят своим вождям и оракулам. Они верят, что русские, прирожденные захватчики, рвутся завоевать мир, чтобы насадить повсюду тоталитаризм, без которого ни один русский шагу ступить не может. Это же мы вечно на кого-нибудь нападаем! Это нам не хватает территорий и природных ресурсов! Я могу представить себе, что втирают про нас доверчивым европейцам, но если представлю, то разозлюсь на население Запада. Буду помнить не про лучших представителей наций, а про оружие, которое производят в цивилизованных странах, чтобы потом сбрасывать нам на головы! Толку, что наши уничтожают какие-то объекты в Украине – оружие поступает с Запада, его там крапают в спокойной обстановке исполнительные тамошние трудящиеся, хорошие люди, которые дорожат и своей работой, и своими семьями, и вынашивают планы на достойное будущее. На такое будущее нет права у свирепых русских медведей! Я никогда не отличался кровожадностью, но мне сильно не нравится, когда в мой мир летит смерть! А кому бы понравилось?! Я знаю, что люди всюду и везде разные, но налетам подвергаются именно наши города, разрастаются наши кладбища, а обыватели на Западе верят, что их вожди спасают мир от взбесившегося медведя. Лучше всех спасают мир заправилы военно-промышленного комплекса, но их по СМИ не показывают! Наши люди тоже внушаемы – как все обычные люди: мы с песней строили коммунизм и снимали с себя последние штаны, чтоб пособить бастующим английским шахтерам! Наш шахтер их снимал перед тем, как его погребало в шахте, на ремонт которой не находилось денег у государства: надо было помогать пролетариям всех стран! Никто и не возражал: надо, так надо, может, в том Уэллсе шахтерам еще хреновей, мы же не знаем! Мы знаем сегодня, что и на Западе не шоколадно рядовым гражданам: слишком уж мал Земной шарик, чтоб ударная волна от взрыва в одной его точке не распространилась по всей поверхности. Но сегодня под огнем вновь оказались наши люди, они погибают и получают похоронки, а в Европе считают, что и поделом нам, агрессорам! Это из-за нас у них дорожают пиво и корнеплоды! Они про нас и знать-то ничего не хотят, зато нам теперь есть, с чем сравнивать собственные приоритеты. Мы свое откричали – и «За Бога, царя и Отечество!», и «За Родину, за Сталина!». «За Родину, за Брежнева», «За Родину, за Ельцина!» никто нигде уже не кричал, но у изверившихся в идеях осталась Родина. Род людской остался, дети Бога Благого – Рода! Это важно, а не национальная принадлежность. Не все мы к людскому роду относимся, как ни жаль, и у нас в достатке тех, для кого война – мать родна. Их, скорей всего, я и увидел бы на Трафальгарской площади, с орденами!.. Надо срочно отключиться от символической площади! Та площадь – вымысел, а на фоне глюков никто не фотографируется!


 Я хотел сказать Архипу, что война, как любая работа, требует профессионализма от людей, которые ее делают – от людей в галстуках, потому что именно они и управляют ходом событий – из кабинетов, по связи. Режиссерам незачем толкаться на сцене театра боевых действий, сцена принадлежит массовке. Так было всегда, независимо от видов вооружения и формы одежды. В прежние времена режиссеры все же появлялись на сцене – это было престижно, удовлетворяло их амбиции или их природные склонности. Появлялись, когда знали, где и кем прикроются от летящих в них дротиков, а массовка знала, что дротики ни в коем случае не должны попасть в руководство! В новое время, при современном развитии дротикометания, режиссерам на сцене находиться недопустимо. Тем из них, от кого зависит и кульминация, и финал, кто родился режиссером, а не стал им по воле случая, выдвинувшись из рядов художественной самодеятельности. Дилетанты гарантируют провал, и об этом шкурой знает массовка! В ней тоже каждый должен исполнять свою роль, а те, кто исполнял ее плохо или претендовал на чужую, искажали, а то и разрушали замысел постановщика. Мой Архип мне признался как-то, что военная стезя его совершенно не привлекает, так есть ли ему смысл садиться в чужие сани? Ко благу ли он в них сунется?

Ничего этого Архипу я не сказал. Я вообще не имел права на свое мнение, потому что был обывателем. Обидно так назваться, но самому себе не соврешь. Все, что могу сделать я для победы, это нарисовать плакат: « НЕБО!» – тучи дроном на голубом фоне, а под ними – горящие дома и сады, убитые люди... На фига это рисовать! Испокон века люди связывали с небом лучшие чаяния, в небесах они разместили Рай! Люди всегда стремились летать, прыгали на самодельных крыльях с колоколен, а когда все-таки полетели, тут же превратили небо в еще один плацдарм для агрессии! Слово «небо» сейчас — команда, сигнал опасности! Архип не понял бы и не принял мои «измышлизмы», досужие рассуждения обывателя, их я мог поверить лишь бате. О бате Архип сказал, что он опередил свое время. Я бы сказал, что время невозможно опередить, как нельзя отстать от него. Время – поток, который выносит одного на стремнину, а другого прибивает к берегу. Далеко не всегда, желанному! Батя предвидел, что я начну в нем нуждаться, когда его рядом уже не будет, и я разговаривал с ним, как со своим вторым Я, безмолвно. Разговаривал сам с собой, потому что и Луча рядом не было, да и Луч бы не принял мои откровения. Луч не создан был для массовки, но попасть мог только в нее, и при мысли о том, на какую роль он себя назначит, целый клубок змей начинал шевелиться у меня в сердце! Об этом клубке не должна была догадаться Сеня!


Архипка, уверенный в себе человек, улыбался мне, как двадцатилетний Лучо, и я кивнул: «Да, конечно, береженого сам Бог бережет». Змеями в душе – символами нездешней мудрости – я знал, что Бог Благой сохранит и Хипку, и Кошу, а вот Лучо… Даст ли он себя сохранить?! Не то что-то творилось с родненьким, но я не понимал, что! Я мог только предполагать, хотя обязан был понять и помочь, потому что мы с Лучо не случайно совпали когда-то на Фиоленте. Мы стали братьями по духу, частями энергетического целого. С конца прошлого века мы шагали по Яви одной дорогой, переглядывались, перемигивались, пересвистывались. Я то насмешничал, то язвил, прикрывался сарказмом от непогоды в себе и вовне. Лучезар лечился гневом, а и нападал, и защищался улыбкой. Я пытался анализировать события – Луч в них бросался, очертя голову, но ошибался куда реже, чем я. Лишь в мелочах, и когда отказывался верить себе. Луч обладал эмоциональным складом ума, и  с высоты воображения проникал в заповедную глубину предчувствий. Не боялся проникать, даже когда глубина оказывалась чернушной. Луч был поэтом, свободным от потребности рифмовать слова и фиксировать строки на бумаге – он их сразу переносил на скрижаль. Я поймал себя на том, что рассуждаю о Луче в прошедшем времени, и озлился на себя, и ужаснулся: кажется, я добрался до скрижали Лучезара – дурным предчувствием. Оно возникло много раньше, а окрепло в момент, когда он послал мне свою прощальную улыбку от двери. Лучо решился на что-то, о чем он никому не расскажет. Даже мне. Меня он побережет, а себя избавит от необходимости выслушивать мои аргументы. Все равно же он поступит по-своему! Лучо – ураган не затихающий. Я, если и был ураганом, то успокоился. Если я вообще был когда-то ураганом, а не порывами ветра. Все мы смиряемся с невозможным. Я верил, что и Лучо смирится, я даже пообещал это Доте, хотя и знал подсознательно, что Лучезар не перейдет с галопа на шаг. Для него это будет означать поражение, и тогда он себя презреет. Мы когда-то с ним погибли вдвоем, в непонятно, каком веке, несломленными, как он и хотел. Лучезар, по крайней мере, так и погиб. Я до своего конца в видении не дожил и теперь не вспоминаю, а лишь предполагаю, как вел себя в мои последние земные мгновения. Надеюсь, достойно, раз и я был таким же верующим, как Лучо. Мне бы страшно не хотелось, чтобы Лучо снова погиб! Да еще и как-нибудь по-дурацки! Он много грешил в былых своих воплощениях, и его наказали страшней, чем смертью: Дотя родила ему врага, Ратибора! Не продолжателя рода – палача, вскормленного флюидами Тьмы! Но ведь Луч всегда противостоял Нонне Викторовне! Все то злое, что она сеяла, в его душе преображалось во всходы сопротивления злу! Что же с ним стряслось, что Авдотью он променял на мать?! С ненавистью к Авдотье! Люди, чтобы спастись, виноватых находят на стороне, вот и Лучо оказался, как все? Как большинство из людей, подранком? Вопрос, что этот подранок задумал?! Вдруг он порвал с Авдотьей, чтоб она не помешала ему переправить Ратиборчика в Навь?! Нет, до такого он бы не дошел даже в неистовстве, а с концерта Луч уходил с улыбкой. С какой ни есть, а с улыбкой! От того, что я себя изведу, в голове у меня не прояснится. Мудрое утро расставит все местам!..

– Давай спать! – предложил я Архипу. – Примем на посошок, и – в туман!
– Это третья, – сообщил Архип. – Так что, не чокаясь. За тех, кто в море!
Их там уже столько, что всех и не перечислить. Весь полк Игорев и все другие полки в полном составе. От моего уцелели дети, сестры Семеновы, Димка и Лучезар... Хорошо, если Луч спит в отрубе. Меня то и дело подмывало позвонить ему, но я запрещал себе будить лихо.


Я и спал, и не спал, потому что и видел, и слышал, и ощущал все, что происходило вокруг меня. Ощущал ЯВСТВЕННО! Мимо меня в свой последний путь шел Эзоп. Шел свободно, в спокойно задумчивости, опережая стражу шага на три. Он был уже далеко, но все еще рядом, и, дойди до вершины – до ВЕРШИНЫ! – замер на ней, глядя в даль. Потом он обернулся, и я узнал Лучезара. Узнал по улыбке, с какой он прибился когда-то к нашему костерку – широкой, азартной, радостной. С этой улыбкой он и уходил. Эзоп вскинул руки, приветствуя свод, и рухнул в него. Лучезар в него рухнул. Я сам! Нам надо было освободить стартовую площадку, потому что полк Игорев был уже на подходе. Он шагал к небу в полном вооружении, но – гурьбой. Воины собрались в нее на закате, подтянулись, кто откуда, потому что все они были мертвые. Их женщины вглядывались в них со стены Путивля. Было тихо.

Я проснулся от того, что замерз: я во сне прижался к холодной Сене. Подскочил, заорал без голоса и – пропал.
 
Я пропал в степи с бескрайней черной травой. В шаге от меня, спиной ко мне, стоял Лучезар. Коня при нем не было, но на поясе у него висела сабля. Он держал в руке иззубренный шлем, и русые кудри вились по спине его до лопаток. Еще вчера Луч был темным шатеном с короткой стрижкой.

– Есения давно зарегестрирована в небесной канцелярии, – сообщил он мне, утешая. – К вам ее вернул стресс. На время. Когда он стал иссякать, она успокоилась.
– Он стал иссякать?! – спросил я с недоумением. Из неоткуда.
– Стресс, как и ураган, не может длиться вечно, – ответил Луч и развернулся ко мне лицом. Он улыбался мне ободряюще. – Есения вернулась домой.
– Так это – наш дом? – обвел я взглядом безжизненное пространство. – Это сюда мы попадаем после всего?!
– Не сюда, – успокоил Луч. – Но ты, брат, еще не вернулся.
– А ты?! – спросил я с испугом. – Ты откуда здесь взялся?!
– С обрыва, – ответил он безмятежно. – Я наконец-то не справился с управлением.
– Луч!! – взревел я, кинулся к нему, и он отступил на шаг.
– Не так резко! – потребовал он. – Не то нам запретят свиданку, а у меня к тебе есть несколько просьб.
– Погоди, Луч! – не внял я. – Ты обещал, что позвонишь утром…
– Не удалось. Мне зато удалось другое. Я хоть на йоту, но уменьшил процент мирового зла! Меньше, чем на йоту его никто не уменьшит, но хоть что-то все-таки сделано!
Он засмеялся горделиво и указал рукой вперед, в туман, из которого приближались к нам люди.
– Все, как я себе нарисовал в детстве. – похвалился он. – Меня встречают!
 Туман редел, и теперь я различил в нем своих родителей, бабушку, дядю Женю и тетю Розу Всеволожских, Елену Михайловну, старичков, которых Луч принял в дедушки... Есению! Она возглавляла группу, а замыкала ее... Мора с рисунков Коши!.. Нет! Нонна Викторовна!
– Она-то здесь почему?! – поразился я.– Как она здесь оказалась?!
– Я ее убил, – сообщил Луч спокойно.
– Ты убил ее, когда не справился с управлением? – уточнил я и затряс головой.
– Нет, – усмехнулся Луч, как на своем последнем концерте. – Это я потом уже не справился. После того, как справился. Я нарочно выгнал Дотю, чтобы к ней не прилетела ответка, если про нее чего-нибудь натрендят, а сам из кабака дунул в больницу…
– Где твоя гитара?! – перебил я.

– Там же, где моя машина. «Нас извлекут из-под обломков...». грянул он удало свою Песню Смерти, оборвал себя и погладил рукоять сабли. – Я проник к маме. Не к маме – к одному из воплощений Девы-Обиды или же – к производному от нее. Ни в какую не в реанимацию, брат, а в отдельную палату с телевизором, холодильником, с деликатесами на тумбочке, так-то! Мать не дура, чтоб отдать Борюсику все гроши, знает Борюсика! Мама была в хорошей злодейской форме, с места в карьер на меня набросилась. Почему я до сих пор не в окопе?! Да чтоб меня там на куски разорвало! Чтоб моя жена сломала шею на моих похоронах, если куски меня к ней доставят! Чтоб!… – Лучо расхохотался. – Ой, а сколько я узнал про себя! Я, брат, ни разу не русский! Я русский по языку, а это не считается! Во как! Я хохол с примесью молдавской и болгарской кровей! Военкомы Украины, Молдовы и, возможно, Болгарии оторвали бы меня с руками даже в инвалидной коляске, а вот россияне меня своим не признают! Это меня-то, севастопольского парня! А хочешь знать, почему?! Мама сообщит, куда следует, что я внедренный! Меня Беспека завербовала для преступной террористической деятельности! Я не взорвал свой таксопарк, потому что слишком мелкий объект! Мне подавай склад боеприпасов или штаб округа! Прикинь, какая я продажная шкура! А все потому что Доте всегда не хватало денег! Авдотья тоже предатель, это она меня заставила вербоваться! Зато мама у меня патриотка! Разоблачила единственного сына! Маме поверят, а мой «жалкий лепет оправданья» никто и слушать не будет, раз уж даже мать родная...– Луч рассмеялся и подмигнул мне. – Выходи из ступора, брат! Я еще могу спасти свою шкуру, если брошу Авдотью, поцелую Ратиборчика в зад, и буду перед мамой стоять по стойке «смирно»! Ты себе это представляешь?!
– Нет, – пробормотал я. – Я вообще ничего не представляю. Как ты мог бы оказаться в окопе, если ты украинский диверсант?!

– Никак! Но маму несло! Ее так несло, что она себя не слышала! Я аж испугался, что ее кондратий хватит раньше, чем я ей доулыбаюсь! Чем я шире ей улыбался, тем сильней она сатанела! Мы с Авдотьей размечтались после мамы жить в богатстве и радости, в ее хате, на доходы с ее сберкнижек?! А вот хрен нам! Все свое движимое и недвижимое имущество мама завещала Борюсику!... Расслабься, брат! – взмахнул рукой Лучезар. – Тебе будет, на что всех нас похоронить! Еще и поминки справишь! Ничего никому Нонна Викторовна не завещала, мама собиралась жить вечно, как то положено нечисти, а вот я все свое завещал Авдотье, еще когда собирался уходить на войну. Документ нотариально заверен. Ты об этом скажи Доте сразу же, как вернешься, чтобы внучек Девы-Обиды не помотал вам нервишки. Нечисть, она прыткая очень! Бог Благой в помощь нам посылает ангела-человека, но и темные своих подсылают, и так сразу не разберешься, люди это или формы людей. Моя мать была из таких, из форм, но она была моей мамой, и я пожелал ее немного очеловечить. Вот и убил.

– Как? – спросил я без голоса. Я не верил, что Луч поднял руку на свою мать. Даже если он отождествил ее с Девой-Обидой, все равно не убил бы. Даже если бы опасался, что она таки напишет донос и на него, и на Дотю! Луч мог уничтожить символ, но не существо из плоти и крови. Луч и в состоянии аффекта не убил бы Нонну Викторовну, вот поэтому так беспечно улыбается он сейчас, после смерти! – Как ты ее убил?..
– Улыбкой, – сообщил он, как о само собой разумеющемся. – Задохнулась она от бешенства, глядючи на меня. Никакой организм не выдержит такой выхлоп ярости, а у нее мотор был изношен! Может, и откачали бы, если бы я вызвал врачей, но я ушел. Я же ведь, по ней, кто? Гайдук Дьявол! Яблочко от яблоньки, хоть и надклюнутое ангелом! Зато теперь все хорошо, все во благо! – вскинул он руку, пресекая мои возможные протесты. – Теперь мы с мамой перезагрузимся, выражаясь по-современному! Мама в реанимации, а я – на биваке, потому что Богу я нужен воином. Карма такая! Мне и с собой посражаться предстоит, но меня здесь подкорректируют, а Есения мне поможет стать трошки поугомонней, чтобы скорость не превышал на развилках!

– Здесь – это в Нави? – уточнил я сурово. Моя Сеня не нуждалась ни в перезагрузке, ни в коррекции. – Где – здесь?
– Я не знаю, как это теперь называется, – признался с некоторым смущением Лучезар. – Я сюда только-только прибыл, еще не освоился. Древнее название могло исчезнуть вместе с древними богами, хотя... Они не исчезли, а поменяли имена! Да! Их функции сохранились, но люди стали называть их на новый лад – святыми, святителями, угодниками! Важно, что и с христианскими именами они делают все ту же работу – преображают, спасают и возрождают. Есении не надо преображаться, – поспешил Луч меня успокоить. – Ей надо просто хорошо отдохнуть, но она сама хочет кое-что в себе изменить. Она себе кажется чересчур рассудочной. А еще ей хотелось бы не подавлять в себе негативные эмоции, а вовсе их не испытывать! Но твой батя назвал это стерилизацией, сказал, что безгрешный человек перестает быть человеком, так что Сеня еще подумает. А вот мне предстоит изрядная работенка!
– После нее ты собой уже не будешь, – пробормотал я в тоске. -Ты перестанешь быть Лучезаром Гайдуком.
– Не перестану! – как поклялся Лучезар. – Я стихи писать начну. Песни. Твой батя меня научит. Мои песни станут моей саблей, моим копьем, которое я преломлю во имя Бога! На всем скаку! А когда я обновлюсь, мы с Сеней вернемся!
– Нас вы уже не застанете, – предрек я из вод Каялы.
– Найдемся! – пообещал Луч уверенно, – Невозможно, чтоб не нашлись! Всегда находились и в Завтра сыщемся! Слишком многое осталось не сделано. Мы еще не изгнали Деву-Обиду. Нельзя, чтоб она попирала Явь, а она так размножилась, что ужас нечеловеческий!
– Луч, ты преувеличиваешь наши возможности, – поглядел я на Луча с жалостью. – Раз ее с одиннадцатого века никто не изгнал…
– Не с одиннадцатого! – прервал он. – Она возникла одновременно с людьми, но летописцы свои эпохи всегда считают самыми смутными, потому что они в них живут! Дева-Обида многолика, распознать ее можно лишь по делам. Моя мама здесь застрянет надолго, но я любил ее и помог ей сгореть в ненависти. Вместе с ненавистью к Доте, к другим добрым людям. Нечисть в маме испепелилась!
Он засмеялся горделиво, как человек, исполнивший нужную, тяжкую работу, а я поперхнулся солью реки, накатившей от сердца к горлу.
– Вы с ней оба сумасшедшие, Луч, – простонал я, казнясь, неизвестно, какой виной. – Мы все сумасшедшие!

– Ну так! – рассмеялся он, как в юности. – В этом могут сомневаться только самые отпетые сумасшедшие! Я уничтожил йоту Зла, а потом меня и самого скрутило, уже в дороге, пропустил указатель. Я же их всегда пропускаю! Вот и полетел. Долетел до Эзопа. А там и Сеня подтянулась. Ты за нее не переживай, все с ней хорошо будет, я пригляжу. А ты за Дотей пригляди. Обещай! Раньше был обычай хороший – младший брат женился на вдове старшего.
– Это был не наш обычай, – пробормотал я, не отрывая глаз от Есении. Она стояла шагах в трех от меня, чуть впереди родителей, и смотрела на меня светло, любяще. Мы с ней вместе из пространства с черной травой уйдем в зеленый сад, в радость! Рука об руку уйдем, если Бог Благой меня пожалеет...
-Я так ничего и не сделал в жизни достойного, – повинился я перед Богом, перед Сеней, перед родителями.

– Так и я не сделал! – бодро возвестил Лучезар. – Но я не считаю, что жил напрасно! Хотя, по высшим меркам, я хуже киллера: он убивал по заказу, «ничего личного», а я творил благо! В меру себя! Я солдат, Мстислав, рядовой полка Игорева! В память обо мне, соблюди наш древний обычай! Может, его и не было, но мы с Сеней хотим, чтоб вы с Авдотьей горе порознь не мыкали, соединились. Так и вам и нам лучше будет.
Он улыбнулся, стиснул рукоять сабли, и меня обдало алым. Пламень, что горел в Лучезаре, не погас с его жизнью, он остался в пространстве, и его искра ударила меня в сердце. Я протянул к Лучо руку, но он попятился: «Не Сегодня! Ты еще не написал мне картину. Так что, брат, иди отсюда, вали черпать шеломом из реки Каялы, как то людям всем написано на роду! К Архипке иди. Он там в ужасе, уже и «скорую» тебе вызвал.

«Миновали времена, благоденствием изобильные,
Миновали брани князей на неверных.
Брат сказал брату: то моё, а это моё же!
И стали князья говорить про малое, как про великое.
Князья сами на себя крамолу ковали,
А неверные со всех сторон приходили на Русскую землю...
...По Роси, по Суле грады поделены,
А храброму полку Игоря уже не воскреснуть…
...Слава князьям, а дружине аминь!».

Полк шел и шел, нескончаемым потоком, а женщины толпились под стенами. Не на стенах, потому что больше никого не высматривали – смотрели вдогонку. Есения и Авдотья стояли под стеной Корсуни рядом, средь многих женщин, знакомых и незнакомых. Сестры Семеновы опознали нас с Лучо и, взмахнув покрывалами, устремились в нашу шеренгу. Прочие женщины последовали за ними, и далее мы шли вместе, предводимые Эзопом, все глубже в небо, в самую его синеву.

Январь – апрель 2026 г.