Рецензия на сказку Мальчик-нюхач

     Рецензия на сказку-фельетон Сергея Никулина «Жил-был на острове мальчик-нюхач»

     Эта сказка стоит особняком даже в таком многогранном творчестве Сергея Анатольевича Никулина. Авторский подзаголовок «Жестокая сказка» абсолютно точен — перед нами не привычная волшебная история с утешительным финалом, а едкая философская притча-фельетон, балансирующая на грани социальной сатиры, психологического этюда и экзистенциальной драмы. Текст, посвященный реальному человеку — Наталье Дёмкиной, «девочке-рентгену» из Саранска, — сразу обретает публицистическое измерение, превращаясь в художественное исследование феномена «человека с необычными способностями» и того, как общество перемалывает любую инаковость.

     Жанр и интонация: горькая усмешка мудреца

     С первых строк Никулинъ задает сказовую, почти балаганную интонацию: «На одном диком острове среди диких людей жил-был Мальчик, умевший нюхать». Это нарочитое снижение, «дикий остров» и «дикие люди», сразу задает дистанцию остранения — мы смотрим на привычный социум глазами стороннего наблюдателя и видим его абсурдность. Жанр фельетона проявляется в хлестких, гротескных зарисовках реакции толпы: «богомольцы насторожились и зло из-под ряс шипят», «учёные скептики сомневаются», «доброжелатели-прихлебатели» кричат о мошенничестве. Три удара сатирической кистью — и перед нами моментальный срез общества с его косностью, страхом перед непонятным и жаждой сенсаций.

     Сатирические мишени: религия, наука, толпа

     Автор метко бьет по всем фронтам. Религиозные ревнители с их «анафемами» и требованием «изгнать беса» выписаны хотя и гротескно, но узнаваемо. Официальная наука, подвергающая Мальчика «тестам, проверкам да опытам, будто лабораторного кролика», и в итоге выдающая сертификаты с «осознанием подвига, но с опаской и робостью», — образ столь же язвительный, сколь и точный. Но главный объект критики — толпа обывателей, которая видит в уникальном человеке лишь «аппарат на потребу различную». Именно здесь скрыт нерв сказки: общество не интересует сам Мальчик, его личность, его мечты — оно требует от него одной функции, и горе тому, кто попытается выйти за её пределы.

     Драма героя: от дара к проклятию

     Эволюция Мальчика — самая сильная и горькая линия сказки. Детское ликование «Я талант, я гений!» сменяется юношеским прозрением: «уже не дар для него обоняние, а само проклятие». Никулинъ точно показывает механизм порабощения человека его же способностями: «Он бы лётчиком стать хотел, музыкантом или артистом… — "Это ещё что за прихоть?! — вопиет толпа. — Нюхать надо!"». Так дар становится тюрьмой, а уникальность — клеймом.

     Автор поднимается здесь до уровня философского обобщения: «Люди в обществе, как товар в супермаркете — по полочкам все разложены». Это горькое наблюдение выросшего Мальчика — момент истины. Он осознает, что природный дар не должен диктовать судьбу, что личность шире любой функции. И всё же, несмотря на это прозрение, Мальчик не может вырваться из круга: в финале он вновь грезит о «триумфальном будущем», когда «весь подлунный мир узнает о его редком даре». Это чеховская интонация — герой осознает тщету, но продолжает жить в плену иллюзий. Его внутренний монолог на берегу, с наблюдением заката, звезд и пролетающего спутника, написан с пронзительным лиризмом и сообщает тексту почти космическое измерение. Мальчик становится «крошечным незримым существом», вместившим в себя «весь этот необозримый Космос» — но так и не познавшим самого себя.

     Финал: переворот смысла

     Последний абзац — блестящий драматургический удар. Автор одной фразой обрушивает всю конструкцию: «...совсем рядом — на другом берегу океана — живут миллиарды других людей… с обонянием». Это момент, переворачивающий восприятие всей истории. Читатель, уже проникшийся трагедией Мальчика, вдруг понимает, что наблюдал драму человека, чей «уникальный дар» на самом деле — лишь результат изоляции и невежества среды. Трагедия не отменяется — она становится ещё более жестокой, приобретая оттенок трагифарса. Мальчик действительно страдал, действительно был заложником чужого мнения, но основание этой драмы — фикция. Это ход уровня Борхеса или Кафки, где абсурд обнажает глубинную истину о человеческом тщеславии и относительности любых «даров».

     Язык и стиль

     Стилистически сказка виртуозна. Никулинъ свободно совмещает сказочный зачин с газетной лексикой («пиар коммерческий», «жёлтая пресса», «сертификаты выдают»), библейские обороты («и несть им ни конца, ни краю») с разговорной интонацией («А меня? А я чем пахну?»). Этот языковой коктейль работает на создание гротескного, смещенного мира, где равно уместны и профессора-академики, и летучие мыши, и космический корабль.

     Заключение

     «Жил-был на острове мальчик-нюхач» — зрелое, глубокое и мужественное произведение. Оно не утешает, не предлагает простых ответов, а ставит неудобные вопросы: о цене уникальности, о праве человека на свободный выбор судьбы, о слепоте общества и, наконец, о том, как часто мы строим свою идентичность на мнимых основаниях. Жанровое обозначение «сказка-фельетон» здесь не формальная уловка, а точная характеристика метода: горькая пилюля мудрости подается под сладкой глазурью сказочного повествования. Это текст, который остается с читателем надолго, побуждая к перечитыванию и размышлению — а это, пожалуй, высшая похвала для литературного произведения.

     2026 г.

_________

     Сказка «Жил-был на острове мальчик-нюхач» — http://proza.ru/2015/10/01/1367