Карандаш

Сегодня у бабули выдалось особо ворчливое настроение. К пяти утра вся семья, приехавшая на отдых, косила траву, полола грядки, убирала за скотиной и ловила кур. Сама же бабуля заняла пост у печки. Дед на такую жизнь никогда не жаловался - к тяжелой работе ему не привыкать, а бабы, как он говорил, если не ворчат, то дуреют.
В обед, после всех огородных приключений и сытного угощения, семья дружно отправилась отдыхать. Дед достал махорку, шаркая вышел на крыльцо.
– Сейчас начнет истории рассказывать, – подумал я, торопясь из гостиной.
Уже не раз слышал, как в советские времена тянули ЛЭП через тайгу, бревна по реке сплавляли, рыбу руками ловили. Наверняка припасено еще немало интересных историй у этого седобородого старика, которого мы с Катькой видим одну неделю в году.
– Митя, а ты чего не спишь? Авось мамка-то по головке не погладит, – шершавым голосом поинтересовался Иваныч.
– А я не хочу, дед.
– Ишь, рослой стал. Садись, расскажи, как в школе учишься.
– Чего рассказывать? Домашнее задание каждый день, контрольные. На автобусе сам езжу.
– Молодец.
Дед помолчал, глядя, как солнце цепляется за верхушки сосен. Потом зачем-то снял шапку, почесал затылок. Я уже приготовился услышать про то, как они в Сургуте по колено в мерзлоте столбы ставили, но он вдруг хитро прищурился, глядя на заходящее солнце, и выдал:
– То ли в шестьдесят девятом, то ли в семидесятом – сейчас уже не упомню – прислали к нам на линию молодого инженера из самого Свердловска. Фамилия была какая-то звонкая – то ли Светлов, то ли Ветров. Мы его прозвали Ветром, потому что он как ветер: налетит, нашумит и улетит.
Так вот. Приехал он в новенькой кожанке, с рулеткой на поясе и с таким выражением лица, будто у нас тут не люди живут, а музейные экспонаты. На первый же день обошёл наш лагерь, заглянул в палатку, где мы чай пили, и сказал:
— У вас всё по-кустарному. Столбы ставите без расчёта, провод натягиваете на глаз. Так вы с планом до зимы не управитесь.
Василий Петрович, наш бригадир, спокойно ему:
— Мы тут сорок лет живём, землю зубами перегрызли, каждый пригорок знаем. Ты, мил человек, не учи нас. Лучше садись чай пить, сил набирайся.
Ветер только рукой махнул: "Чай – это для отсталых".
И пошло. Начертил свой план, велел нам копать траншею через низину, хотя мы знали, что там весной болото будет. Мы ему показываем, где вода идет, а он не слушал. "У меня высшее", – говорил. Мы молчали, делали по-своему, а он злился.
Через неделю он решил сам проверить свой участок. Ушёл к речке, где мы бревна для опор заготавливали. Там был старый улей – дикий.
– Он его хотел сфотографировать?
Дед хмыкнул, поправил бороду и виновато крякнул:
– Ишь ты. Фотографировать. В те годы не у каждого инженера фотоаппарат был, а уж в тайге – тем более.
Дед Иваныч сунул погасшую трубку в карман и продолжил:
– Пошёл он тогда к речке не за фотографией, а за тем, чтоб проверить, как мы брёвна для опор заготавливаем. Всё с тем же своим блокнотом. Нашёл улей – он там под старой лиственницей стоял. Видно, решил: "Ага, дикое хозяйство, надо бы в план внести, чтоб буйство природы не мешало прогрессу". Подошёл поближе, полез улей палкой шевелить – то ли мёду захотел, то ли любопытство разобрало, а там как раз хозяин вернулся. Ветер заорал так, что галки с деревьев слетели.
Мы услышали, кинулись к нему. Я тогда с дядей Гришей бежал, а он кричал: "Да не шуми, дурак!" Когда добежали, Ветер уже забился под упавшее дерево, а мишка стоял в двух шагах и просто смотрел – не то любопытно было, не то ужин оценивал. Дядя Гриша шагнул вперёд, поднял руки и заговорил с ним как с человеком: "Ну, чего встал, хозяин? Это наш дурачок, не тронь. Иди к себе, нам работать надо". Медведь покосился на него, фыркнул и, не торопясь, ушёл в кусты. Мы потом смеялись: Гриша с медведем на языке договорился – учёным не снилось.
– Этот Ветер, совсем дурак был? Сам напросился, – не выдержал я.
– Нет, Митя. Просто не знал, что в тайге не по учебнику живут. Он же думал, что раз улей, значит, можно подойти. А тайга – она не институт. Медведь ему тогда и объяснил, что всё в этом мире – чьё-то, и, прежде чем лезть, надо понять: может, это не просто улей, а чей-то дом? – Дед усмехнулся.
– Вы с ним потом подружились?
– Остаток лета работал с нами старательно. Больше не спорил и ни одной бумажки не вытащил. Перед отъездом подарил каждому по карандашу. Смешной был.
Дед вздохнул, щёлкнул трубкой, и на крыльце стало тихо. Солнце уже почти село, из дома доносился запах шанег. Я сидел рядом, чувствуя, как остывают доски от дневного зноя, и думал: вот оно, самое главное. Не важно, кто ты и откуда, важно, как ты поступаешь, когда кто-то рядом. И что в тайге, как в жизни, медведь – он только испытание, а ответ – в совести.
– Дед, а карандаши эти где? – спросил я.
– Да где-то в сундуке лежат, – хитро улыбнулся он. – Может, когда-нибудь и тебе пригодятся – писать, как жить по-человечески.