Ева и Фридхолд, гл. 5. Отец

        После смерти жены, матери Евы, ее отец, оставшийся сорокалетним вдовцом, больше не помышлял о женитьбе. И дело было вовсе не в отсутствии внимания: многие женщины пытались заполучить этого надежного и интересного мужчину, используя Еву как посредницу в переговорах. И ,уставшая от сиротства, от онемевших комнат и пронзительной пустоты зеркал, в которые так любила смотреться ее красивая мама, девочка поначалу соглашалась помогать им.
Ее пугало молчание отца, который проводил вечера перед дешевой репродукцией картины Карла Брюллова «Девушка, собирающая виноград» («Знойный полдень»).
Никогда не питавший особого интереса к искусству, он купил эту работу в книжном магазине, пораженный сходством изображенной женщины с покойной супругой.
— Правда, она очень похожа на нашу маму? — сказал он, вешая репродукцию над обеденным столом.
Отец сам смастерил для картины большую раму и вырезал стекло. Это стало последним жестом заботы о женщине, которую он любил, после того как он самостоятельно высек на мраморном надгробии цветок розы и ветку лавра.
Он продолжал обедать и ужинать в ее «обществе» до самой своей смерти.

        Сознание четырнадцатилетней Евы металось между горем утраты и безумным состраданием к отцу. Однажды, пытаясь найти слова утешения, она пообещала ему, что никогда не оставит его. Отец помолчал, а затем ответил в свойственной только ему манере поучительного назидания, которая моментально захватывала всё внимание собеседника. Его слова всегда превращались в притчу — то ли услышанную когда-то, то ли сочиненную им самим.
Он был великолепным рассказчиком и талантливейшим воспитателем. Его голос с сильным болгарским акцентом, соединивший в себе все оттенки отцовской любви — от нежной заботы до неотвратимости кары — стал для дочери внутренним компасом на всю жизнь, оберегая ее от самообольщений и непоправимых ошибок.

         — Жила-была орлица, — начал он в тот вечер свое повествование. — Были у нее маленькие орлятки. Орлица была молодой, красивой и очень сильной. Взмах ее могучих крыльев вызывал страх и зависть у врагов, и восхищение — у друзей. Но эти крылья принадлежали безраздельно ее птенцам, беспомощно разевающим клювики в ожидании еды. Орлица нежно заботилась о них. Каждый день, покормив и почистив орлят, она сажала их на свои огромные крылья и отправлялась учить их летать. Это было нужно «для жизни», как говорила орлица.
          Ах, какое это было волшебное время! Орлята познавали небо, тренируя свои слабенькие крылышки под зорким материнским оком. А когда что-то не получалось, и кто-нибудь из малышей срывался, стремительно приближаясь к земле, сильные мамины крылья, опережая время, подхватывали его. Учеба всегда заканчивалась тем, что в награду за усердие мама-орлица катала птенцов на спине — «для радости». И благодарные орлятки щебетали: «Мамочка, когда мы вырастем и станем большими орлами, а ты станешь старенькой и слабой, мы тоже будем тебя кормить, подхватывать при падении и катать для радости».
 
          Прошло время. Орлята выросли в могучих птиц. Они покинули гнездо и поселились высоко в горах, на краю неба. Постаревшая орлица видела своих детей редко. И вот однажды, собрав последние силы, она отправилась к их гнездовьям. Молодые орлы обрадовались матери, в их глазах она видела искреннюю любовь. И все же она задала им вопрос: помнят ли они свое обещание заботиться о ней, когда она ослабеет, как она когда-то заботилась о них «для жизни» и «для радости»?
Орлы молчали, не смея поднять глаз. Затем один из них горестно вздохнул:
— Мы все помним, мама. Мы бы с радостью выполнили свое обещание, но посмотри сюда!
Орлица заглянула в гнездо, на которое указал сын. Там копошились маленькие орлятки, раскрывая клювики в ожидании еды, а их крылышки едва сносили дуновение ветра…

        ... Отец Евы умер поздним южным вечером, за тысячи километров от нее, дав знать о своем уходе странным, резким грохотом внезапно упавшего чемодана с инструментами в пустой комнате. Она мгновенно поняла: случилось непоправимое. Разница во времени составляла четыре часа, но душа отца, в последнем порыве родительской любви, сумела преодолеть пространство и время. Она коснулась души дочери, прощаясь и напутствуя ее — «для жизни» и «для радости».