Ева и Фридхолд, гл. 6 Сопричастность

 
 
       Прошло уже более двух лет после смерти матери, а Ева с братом по-прежнему ютились вместе с отцом в одной из комнат их большого дома. Опустевшие помещения, казалось, горевали вместе с обитателями по ушедшей хозяйке.
     Дом скорбел, словно живой человек. Он покорно подчинился внезапно наступившей оглушительной тишине — тому состоянию, которое прежде было невозможно представить в пространстве, наполненном голосами целого маленького государства, ограниченного его крепостными стенами. Однако дом, не утративший и после несчастья своей надежности, с недоумением и горечью наблюдал, как со смертью звонкоголосой и отважной женщины в его стенах поселился Страх. Здание «видело», как страх перед тем неведомым противником, которому мужчина не смог противостоять и, который отнял у него возлюбленную, вцепился ему в глотку. Это чувство не давало отцу дышать, заставляя сторониться комнаты, бывшей когда-то их спальней. Той самой комнаты, где они были счастливы, где вечерами, уложив детей «приспать» и «обогреть», изнемогали от нежности, а позже, когда дети подросли, перекликались с ними в ежевечернем ритуале воздушных поцелуев.
       Дом пытался сказать мужчине, что стены его по-прежнему неприступны, что они — верный щит. Но отец, всегда отличавшийся острым слухом, теперь не слышал этого безмолвного шепота. Все его мысли были сосредоточены только на осиротевших детях. Он боялся за них. Отец должен был, просыпаясь среди ночи, слышать их ровное дыхание, убеждаться, что им не снятся кошмары. Дети были для него единственной ценностью, оставленной ему ею, и он панически боялся не оправдать её надежд, потерять или упустить их.
      Ева безумно тосковала по матери. Не желая смириться с её уходом навсегда, она вычеркнула из своего лексикона слово «смерть» и запрещала окружающим произносить его в своём присутствии. Но, объявив бойкот самому понятию, Ева не могла не проникаться величием потустороннего и не трепетать перед его властью. К каждому 7 ноября — дате, когда мама перед отъездом на лечение в Москву обещала вернуться, — Ева затевала генеральную уборку и накрывала праздничный стол. Она ждала её, вопреки очевидности, которая была известна всем вокруг. Она много плакала и часто болела.
       Но, вот однажды, незадолго до её семнадцатилетия, отец объявил, что возвращает Еве её прежнюю комнату, а они с братом перебираются в соседнюю, рядом с бывшей родительской спальней.

      Зимние ночи на юге Украины отличаются не только кромешной тьмой, но и особой таинственностью: от болезненно-бледной луны, выглядывающей из-за зловещих туч, до надрывного стона деревьев, сопротивляющихся порывам ветра. В такие ночи кажется, что недоброта ждет человека за каждым углом. Потому фонари в те далекие 60-е годы были чуть ли не главным атрибутом домашней утвари, хранящейся у изголовья кроватей.
     В тот день Ева возвратилась со школьного вечера в приподнятом настроении: мальчик, который ей нравился, впервые проводил её до калитки, и они немного поболтали на морозе, смеясь и рассекая фонариками темноту. К удивлению, она быстро уснула, растворившись в безмятежном счастье, не подозревая, каким странным будет пробуждение и что оно навсегда перевернет её отношения с реальностью, заставив принять факт существования другого мира, с которым она доселе не хотела знаться.
 
       Ева проснулась от характерного щелчка дверной ручки — того звука, когда маленький металлический шарик, пружиня, выскакивает из своей ячейки. В комнате была непроглядная тьма. Не нащупав рукой фонарик, она вспомнила, что забыла его на столике в прихожей. Вскочив с ногами на диван, она в испуге прислонилась к стене, приготовившись отразить нападение неизвестности.
      Дверь медленно открылась. Ева на мгновение потеряла дар речи: в комнату, разгоняя темноту и протягивая к ней руки, медленно входила мама.
— Доченька, — сказала она, умоляюще глядя на девушку, — ты только не бойся меня... Это я — твоя мама. Только не бойся, пожалуйста, не пугайся.
Мама продвигалась по комнате по направлению к кровати. Но Ева, уже оправившаяся от шока первых секунд, в ужасе закричала:
— Не подходи ко мне! Ты умерла! Не приближайся! Остановись! Я тебя боюсь!

        И ,мама, словно, споткнувшись о фразу «Я тебя боюсь», остановилась.
Она молча глядела на дочь с такой печалью, что сердце Евы едва не разорвалось от жалости. Девочка уже была готова броситься к ней, как внезапно раздался громкий крик петуха — любимца отца, которого тот уважительно именовал Петром Ивановичем за воинственный вид и почти человеческую сметливость.
Ева оторопела. А мама, заслышав его, вдруг горестно покачала головой:
— Уже четыре часа, доченька. Мне пора уходить. Я так долго собиралась к тебе, что опоздала...
      Она ушла. Знакомый щелчок подтвердил её исчезновение. Стоя на диване и трясясь от страха, Ева пыталась убедить себя, что произошедшее — неправда, галлюцинация, игра воображения, что этого не может быть, потому что быть этого не может.
      Ева заставила себя спуститься. Идя наощупь, она двинулась к двери, включила свет и посмотрела на мирно тикающий будильник. На часах было 4:03...
 
      И это совпадение  опровергло всё ,что Ева знала о мире из школьных учебников. Оно,словно некая печать сопричастности , делало ее частью тайны о невидимом мире,о котором Ева теперь была обречена молчать ,но обязана была всегда помнить.