Хлеб насущный в сказаниях русского народа

Хлеб насущный в сказаниях русского народа.

 (Статья из «Правительственного Вестника» № 18 от 23 января 1900 года и № 20 от 26 января 1900 года)

Редакция: Андрей Меньщиков

«Хлеб — дар Божий», — говорит русский народ и относится с благоговением к этому, спасающему его от голодной смерти, дару, составляющему в то же самое время единственное его богатство. Немалым грехом считается в народной Руси уронить на пол и не поднять хотя одну крошку хлеба; еще больший — растоптать эту крошку ногами. Благоговейное чувство усугубляется в этом случае и сознанием того труда тяжкого, потового-страдного, которым добывает народ-пахарь эту малую крошку, а также и воспоминаниями о тех тревогах-заботах, с которыми связано ожидание урожая.

Вековечная дума крестьянина о хлебе, хотя в глубине его закорузлого сердца и таится неугасимая искра веры, что «не о хлебе едином жив человек». С думами об урожае хлеба неразрывно почти все народные праздники; в большинстве простонародных примет, поверий, обычаев и сказаний слышится явственный отголосок этих чутких заповедных дум, пускающих ростки еще до засева зерна, колосящихся вместе с первыми выбегающими на свет Божий из объятий Матери-Сырой-Земли всходами, зацветающих при виде первого выметнувшегося колоса. Нет конца этим думам-думушкам, — что ни день — растут они, гонят сон от усталых очей пахаря, приводят к его жесткому изголовью тревогу за тревогою. Этими думами завеяна вся жизнь мужика-деревенщины — что твое поле чистое. Идет пахарь-хлебороб, а дума — впереди него, дорогу ему торит; за одной думкою другие перебегают путь тореный, лаптями самодельными проложенный, потом-слезою политый. Глянет пахарь на ясное небо — и тот же миг у него захолонет в сердце думушка: пошлет ли Господь дождика вовремя. Дождь — дождю рознь: один хлеб растит, а другой — хлебогноем прозывается. Кропит дождем небо, поит тороватое жаждущую землю-кормилицу, а у мужика — опять думка: пригреет ли его полосыньку красно солнышко в пору-благовременье. Набегут облака, сгустятся-зачернеют тучи, повиснут над хлебородной нивою, — смотрит честной деревенский люд, смотрит — крестится, Бога молит: чтобы не разразились тучи градом, не выбило бы хлебушко-богоданный на корню. Думает о хлебе-урожае народная Русь и весной теплою, и знойным летом, и осенью ненастною; нет ей, кормящейся трудами рук своих, покоя от думы и в зимнюю пору студеную, — когда дремлет зябкое зерно в закованной морозом земле, прикрытой парчой снегов серебротканною. Написано мужику на роду — и умереть с этою же думою в сердце.

В стародавние дни, не озаренные светом веры Христовой, хлеб являлся в представлении русского народа (да и всех славян-земледельцев вообще) даром обожествлявшихся земли и неба. Небо слыло в быту древнего славянина-язычника за Сварога или Белбога — праотца богов, старейший из которых, Перун, именовался то Сварожичем, то Белбожичем. Земля признавалась праматерью богов, но звалась — как и в наши дни — Мать-Сырой-Землей. Божественная чета не только породила свое бессмертное могущественное потомство, ставшее и грозным, и милостивым для поклонявшегося ему народа-землепашца, но и возложила на себя заботу о зарождении для последнего хлеба насущного, из года в год обновляясь в своем плодоносящем слиянии друг с другом. Обнимая Землю со всех сторон, Небо-Сварог (Белбог) орошает ее животворящим дождем, пригревает ее лучами солнечными; и отвечает Мать-Сыра-Земля на ласки своего любимого супруга всякими плодами земными. Что ни новая весна — то новое проявление бессмертной любви богов-праотцев представало благоговейному взору пращуров народа-пахаря.

Позднейшие времена славянского язычества перенесли понятие о Свароге-Белбоге на Святовида (Световита), отождествленного с первым, но перешедшего в суеверном народном представлении более определенный облик. По свидетельству летописца, в древней Арконе существовал главный храм этого бога богов, куда стекались на поклонение паломники изо всех земель славянских. Здесь стоял идол Святовида; и был этот идол выше роста человеческого, было у него четыре бородатых головы, обращенных в четыре стороны света белого. В правой руке бога находился турий рог с вином. Обок с ним лежало седло святовидово, у пояса висел его меч-кладенец. При храме содержался посвященный богу богов славянских белый конь. К Святовиду обращались жрецы с молитвами о плодородии, по его рогу турьему было в обычае гадать об урожае. Налитое в рог вино являлось символом плодотворного дождя.

Сохранились на Руси предания и о других олицетворителях земного плодородия — о Даждьбоге милостивом да ласковом, о Перуне — объединившем в себе милость с грозною силою, бога-плодоносителя — с богом-громовником. Позднее передал пахарь-язычник первое свойство повелителя громов небесных Светлояру (он же — Ярило и Яр-Хмель). Озарились темные дебри языческой Руси зарею христианства; шли годы, из годов сплетались века, — потускнели яркие облики древних богов, перенесло живучее народное суеверие приурочивавшиеся им свойства на святых угодников Божиих. Слились наиболее яркие краски языческие с новыми чертами защитников-заступников народа-хлебороба, отовсюду охваченного грозными объятиями природы. Зазвучали в крылатом народном слове некогда чуждые русскому сердцу, но с течением времени сроднившиеся с ним, как бы приросшие к нему, имена: Илия-пророк, Никола-милостивый, Петр и Павел, Власий и другие. Исчезла, изгладилась в народе даже самая память о древнеязыческих богах (кроме Ярилы, оказавшегося живучее других). Небо стало престолом Божиим, земля — Его неоглядным подножием. Но, как и в седые времена, затонувшая-затерявшаяся в позабытом былом, — готова припасть к могучей земной груди народная Русь с голосистым причетом, в роде:

«Гой, земля еси сырая,
Земля матерая,
Матерь нам еси родная!
Всех еси нас породила,
Воспоила, воскормила
И угодьем наделила;
Ради нас, своих детей,
Зелий еси породила,
И злак всякой нашила»... и т. д.

«Мать-Сыра-Земля» по-прежнему растит-питает хлеб насущный на благо народное; по-старому унимает она «ветры полунощные со тучами», удерживает «морозы со метелями», «поглощает нечистые силы из бездны кипучия»; до скончания веков останется она все тою же матерью для живущего на ней и ею народа, своим внукам-правнукам заповедающего одну исконную заповедь: «Держись за землю, трава — обманет!»

Светлые боги — Белбожичи — научили, по преданию, русский народ пахать-засевать землю; но время подставило в народной памяти другие имена на их место. «Ей в поле, поле, в чистейком поле», — поется, например, в одной, подслушанной исследователями-собирателями словесной старины, песне: «Там же ми я оре золотой плужок, а за тем плужком ходить сам Господь; ему погонять та святый Петро; Матенка Божья семена носит, пасьпочко носит, папа Бога просит: Зароди, Божейку, яру пшеничейку, яру пшеничейку и ярейке житце! Буде там стобецко саме хростове; будут колосойки, як былинойки; будут копойки, як зведойки; будут стогойки, як горойки; сберутся вовойки, як чорны хмаройки!»... Десятки, сотни сказаний ходят по святой Руси, ходят, «клюками» о сырую грудь земли опираются, походя — о божественных пахарях речь ведут, цветами воображения приукрашенную. Падают эти яркие, но блекнущие от дыхания времени цветы, осыпаются лепестки их на ниву народную, — сердцу русскому о вымершей старине стародавней живую весть подают.

Населила старина-матушка «домовыми» избы-дворы крестьянские; схоронила она от смерти неминучей в темном лесу дремучем «лесовика» лесного хозяина; пустила седая гулять по лугам зеленым «лугового»; живет до сих пор в каждой реке — «водяной», со всем подвластным ему русальным народом. Что ни шаг ступит суеверный мужик-простота, — то на вещего духа натолкнется. Жив для него и в каждом поле древний «полевик» («полевой»); величают последнего во многих местах, кроме того, и «житным дедом». Идет пахарь полем, на зеленые всходы любуется — не налюбуется... «Уроди, Боже, всякого жита по закрому на весь крещеный мир!» — молитвенно шепчет он; а сам — озирается: не видать ли где у межи полевого «хозяина». Представление об этом порождении «нежити», по словам пытливого истолкователя «Поэтических воззрений славян на природу», — родственно не только у всех славянских, но и у соседних германских народов. Полевик (житный дед) живет, по народному поверью, в поле только весной да летом — во время всхода, роста и созревания хлебов. Начинается житво — наступает нелегкое время и для него: приходится старому бегать от серпа острого да прятаться в недожатых колосистых волнах. В последнем дожатом снопе — последний приют его. Потому-то (в иных местностях совершенно уже бессознательно) и смотрят на этот сноп с особым почетом: или наряжают его («сноп-именинник») и с песнями несут в деревню, или — благословясь — переносят его в житницу, где хранят до нового сева, чтобы, засеяв вытрясенные из него зерна, умилостивить покровителя полей, дав ему возможность возродиться в новых всходах. Не умилостивишь, не постараешься задобрить полевика, — не мало он может «напроказить» в поле: и всякую истребляющую хлеб гадину напустить, и — в лучшем случае — весь хлеб перепутает. Задобренный же, он будет всячески оберегать ниву зорким хозяйским глазом.

Суеверна душа народа-пахаря; но, и при всем заведомом суеверии, он — добрый сын матери-Церкви. В каждом важном случае своей жизни привык обращаться он это тысяче летнее дитя природы, с молитвой к Богу. А что же для него может быть важнее всего, связанного с думой-заботою о хлебе. И приступает он к каждому своему новому труду в поле не иначе, как с благословения Божия. Приходит чудодейница — весна, пробуждается к новому плодородию Мать-Сыра-Земля; и вот, тянутся по всей Руси великой от храмов Божиих молебные ходы крестьян в поля. «Поднимаются иконы» народом и в засуху-бездождие, и в ненастье хлебогнойное. Служатся молебны благодарственные и по окончании полевых работ; приносится в церковь для освящения всякая «новина». В целом ряде очерков, помещенных за последние три года в «Правит. Вестнике», говорилось с достаточною подробностью о том, как своеобразно уживается в народной Руси языческое суеверие с истинно-христианским богопочитанием. Велись неоднократно и речи о том, как и что приходит на память русскому пахарю в то или другое время года из его сказаний о хлебе и связанных с ними поверий и примет. Но дума народа об этом даре Божием с наибольшей яркостью выразилась в его окрыленной образностью, красном своей меткостью слове, неисчерпаемое богатство которого сохранилось в записанных Далем, Садовниковым, Афанасьевым, Снегиревым, Сахаровым, Максимовым и другими собирателями изустной мудрости девяноста миллионов сыновей пращура пахарей русских, прославленного в былинах — Микулы Селяниновича.

Хлеб, по старинному присловию, — «всему голова». Он, — гласит тысячелетняя простонародная мудрость, — «везде хорош, и у нас, и за морем». Хлеб — предмет первой необходимости для каждого человека. Это понятие выразилось в целом ряде поговорок, вроде: «Только ангелы с неба не просят хлеба», «Хлеб — батюшка, водица — матушка», «Бог на стене, хлеб на столе», «Дай Бог покой да хлеб святой», и т. д. Красно говорить охоча до крылатого словца деревня о хлебе-батюшке, — послушать любо, да всего и не переслушать даже.

«Хлеб за брюхом не ходит», — замечает народ, всю жизнь ходящий за хлебом и около хлеба. «Ищи, как хлеба ищут!» — прибавляет он к первому присловию, указывая на трудность добывания хлеба. «Как хочешь живи — только хлебом корми!» — вылетает из народных уст окрылённое голосом горькой нужды слово. «И всё перед хлебом смиряется», — движется за него другое, ещё более определённое. Но тут же у мужика-хлебороба готово про запас и третье, более весёлое словцо: «Что нам хлеб — были бы пироги!», «Где хозяин прошёл — там и хлеб уродился!» и т. д. Народ не считает деньги за главного двигателя жизни. «Не держи деньги в узлу, держи хлеб в углу!» — говорит его устами житейский опыт. «Уж бы богат были деньги, кабы его убогий хлебом не кормил!» — дополняет он высказанную мысль: «И беду можно с хлебом съесть», «Не дорог виноград терский, дорог хлеб деревенский: немного укусишь, а полон рот нажуёшь!», «Без хлеба — смерть!», «Хлеба ни куска, так и в тереме тоска; а хлеба край, так и под елью — рай!», «Палата бела, а без хлеба — беда!», «Хлеб на стол, и стол — престол; а хлеба ни куска, и стол — доска!», «Без хлеба — не крестьянин!». Неприхотлив русский пахарь: «Как хлеб да квас — так и всё у нас!», — похваляется он, — «Хлеб да вода — мужицкая еда!», «Хлеб (ржаной) — калачу (пшеничному) дедушка», «Калач приестся, а хлеб — никогда!», «Покуда есть хлеб да вода — впроголодь всякая беда!» и т. д.

Любит поговорить честной деревенский люд, любит острым словцом перекинуться; а метко же бывает почти всегда это словцо мужицкое. «Родился человек — и краюшка готова!» — гласит оно о душевом наделе землёю. «Без краюшки — не прожить и седой старушке!», «Люди за хлеб — так и я не слеп!», «Каков ни есть, а хлеб хочется есть!», «Урод — урод, а хлеб в рот несёт!», «Голодной куме — всё хлеб на уме!» — словно житом ниву засевают, сорят по людям присловьями одни люди добрые. «Не о хлебе емь, а хлеб меня ест!» — приговаривают другие. «Мужик на счастье насеял хлебца, а уродилась лебеда!» — вылетает из уст третьих. Но навстречу этому слову идёт уже и новое, в стародавние времена сложившееся в народной Руси: «Это что за беда, коли во ржи лебеда; а вот нет и хуже беды — как ни ржи, ни лебеды!», «Всем сытым быть — чистого хлеба не напастись: проживём — поумнеем, коли и с лебедой пожуём!», «Не всем пирог с начинкой, кому — и хлебец с мякиной!».

Охотники до велеречивых государева от словечка о хлебе не прочь зачастую перейти и к присловьям о «хлебной водице». А чем не красны хотя бы такие прибаутки, например, как: «Нет питья лучше воды, коли перегонишь её на хлеб!», «Хлебом мы сыты, хлебом мы и пьяны!», «Полюби Андревну (соху), так и хлебом брюхо набьёшь, и хмельным пойлом горе зальёшь!».

Полба с ячменем слывут в народной Руси за пшеницыну родню: «полба — пшенице меньшая сестра, ячмень усатый — полбин брат». По слову крестьянской мудрости: «Полба из беды мужика не выручит, а только есть пироги выучит!», «Полба уродилась — полбеды долой, ржи не урожай — беды и не было!». Ячмень в некоторых местностях зовётся ещё «житарем». Это — самый северный хлеб, менее всех других хлебов страшащийся лихих угроз старика Мороза со всеми его сыновьями-Морозовичами. Приметливые люди дают совет сеять ячмень в те дни, когда цветёт калина-ягода. «Ячмень на севемени веют во всю полнолуние!» — приговаривает деревенская Русь. «Когда ячмень колосится, соловей замолкает», — гласит примета. Плох тот ячмень родится, который посеян при западном и юго-западном ветре. «Припаса, как сухой ячмень беззубой кобыле!» — вылетела на светлорусские просторы широкая смешливая поговорка народная. «Спора ячменная каша, спорее того алчные (ячменные) блины!» — говорят на севере студёном, но говорят только потому, что в тех местах греча-дикуша не родится.

«Не всё мужики — гречкосеи!» — можно услышать из уст словоохотливой деревни. «Не всё гречкосеи, да всем вкусна гречневая кашка!». Суровый, закалённый в горниле непокрытой нужды-невзгоды, крестьянский опыт оговаривает это присловие: «Сей рожь — а греча — не почва (не работа)», «Был бы хлеб, а каша будет», «Без каши не помрёшь, а без хлеба не проживёшь!». Но охочие до каши хлебоеды не умолкают. «Каша — мать наша!» — говорят они: «Горе наше — гречневая каша: есть не хочется, покинуть не может!» (или «есть не хочется, отстать жаль!»), «Гречневая каша — матушка наша, а хлебец ржаной — кормилец родной!». «Сладка гречневая каша — что твой липецкий мёд!», «Без гречневой каши мужику ни в чём спорины нету!» и т. д.

Не всякая земля — на гречиху спора... «Не равна гречиха, но равна и земля!» — говорит народное слово. «Не верь гречихе на цвету, верь — в закрому», — приговаривает оно, указывая на то, что греча — самый зябкий хлеб, почему и сеется позднее всех других. Не надёжен этот хлеб: «Хоть гречиху до посева да сохи до покоса!». По сельской примете: «Гречиха плоха — овсу порость!», «Гречиху сей, когда рожь хороша!» (по другому распеву: «когда трава хороша»). Ранний цвет гречихи (а равно вой волков стадами, и много мышей) — к близящейся голодухе.

Просо даёт мужику подспорье пшённой (белой) кашей. Но эта каша — «не чета гречневой», не так плотно ложится. По народным присловиям: «Пшённая кашка — ребячья», «Просо реденько, так и кашица жиденька», «Просо ветру не боится, а морозу кланяется!».

Гречневая каша — любимое кушанье деревенских едоков; но и горох не пасётся перед ними на столе в чашке. «Горох да репа — мужицкому брюху крепа», — говорят в народе. Не мало цветистых присловий сказок-сложилось в деревенской словарной запаси со временем об этом растении. «Кабы на горох не мороз, он бы и тын перерос!», «Не сейся, горох, не лучше бобов: размокнешь, надуешься, лопнешь!», «Наш горох никому не дорог!», «Завидны девки в дому да горох в поле: кто ни пройдёт, ущипнёт!», «Девку в дому да горох в поле не уберечь!». Каждое присловье в свой цвет окрашено. Есть и ещё более смешливые, вроде: «И за морем горох не под печью сеют!», «Шилом горох хлебает, да и то отряхивает!», «С твоим умом только в горохе сидеть» и т. п. Если хотят сказать о чём-нибудь стародавнем, то выражаются так: «Это было тогда, когда царь Горох с грибами воевал». Существуют и такие изречения: «К тебе слово — что о стену горох», «Опять говорить — горох в стену лепить!». Старые сельские хозяева советуют сеять горох в первые дни новолуния, не сеять его при ветре с полуночи. При этом (северном) ветре свать — будет он жидок, при западном и юго-западном — мелок и червив. Загадок о горохе не мало. Вот одна из более ярких: «Малы малышки, катали катышки, сквозь землю прошли — синю матку нашли; сняли, сажали да и вышебли!». «Хороши пирожки гороховички! Да я не едал, а от дедушки слыхал, а дедушка видал, как мужик на рынке едал!» — посмеивается деревня, сидя на хлебце-батюшке да на водице-матушке. «Сею, сею белым горохом: уродись, мой горох, и крупен, и бел, и сам тридесять, старым бабам на потеху, молодым

Среди загадок русского народа встречается немало говорящих о хлебе. Вот некоторые из них, занесённые Далем в его неисчерпаемую сокровищницу живого великорусского языка: «Лежит бугор между гор, пришёл Егор, унёс бугор» (хлеб в печи). «Режу, рву — крови нету», «Что без кореньев растёт, без костей встаёт?». Оговаривается народ о питающем его даре Божьем — «хлебе-батюшке» — и в своих красивых прибаутках, вроде: «Разбуди меня, мама, завтра пораньше!» — Что так? — Да вот хлебушка-то хочется поесть, а теперь не могу! По старинной примете, если сидящий на печи хлеб раздвоится, надо ждать отлучки из дому кого-либо из семьи. Если сесть на печь в то время, когда в ней пекутся хлебы, — всё печенье испортится. Знающие все приметные бабы, сажая караваи в печь, подымают подол, — чтобы хлеб поднялся выше. Немало есть и других примет, о которых советуют вспоминать хлебопёкам сведущие люди.

В русском народе испокон веков коренится сознание того, что «Господь повелел от земли кормиться». Но, по народному слову, и земля не всякого человека захочет кормить: «Бог не родит, и земля не даст; Бог не даст, и земля не родит!» — говорят в крестьянской Руси. Хотя и сложилось в ней присловье — «Не земля родит, а небо», но с гораздо большей уверенностью повторяет деревенщина-посельщина такие, как: «Земля — мать, подаёт клад», «Какова земля, таков и хлеб», «Добрая земля — полная мошна, худая земля — пустая мошна», «Чего на землю не падёт, того земля не подымет» и т. п. Сельскохозяйственный опыт подсказывал крестьянину слова «Добрая земля: пашню раз путём прими — так да девять лет помнить», «Не та земля дорога, где медведь живёт, а где курица скребёт», «На доброй земле сей яровое раньше, на худой — позже».

Изо всех хлебов ближе, изо всех роднее для русского хлебороба-пахаря рожь. Зовёт он её «матушкою», величает «кормилицею», славит её, — именует своим «богачеством». Про ржаной хлеб у него и песня сложена, начинающаяся словами:
«А вы, хлебы наши,
Хлебу честь воздадим!»

«Матушка-рожь кормит всех сплошь, а пшеничка — по выбору!» — замечает мужик, замечая простоту, приговаривает: «Красно поле рожью», «Не кланяюсь и богачу, коли свою рожь молочу», «И год хорош, коли уродил рожь!». По старинной народной примете, рожь — поспевает из закрома в закром следующим порядком: две недели зеленится, две недели колосится, две недели отцветает, две недели подсыхает да две недели хохлом поклоны бьёт, жать себя — просит, «торопись, говорит, а то зерно уплывёт!». Она же, ржица-матушка, ведёт к мужику и такую речь: «Сей меня хоть в золу, да в пору!», «Сей хоть в песок, да в свой часок!», «Опять-то сей, да на небо смотри, дождичка у Бога моли!». Если сев ржи придётся во время полуночного (северного) ветра, то — по примете — рожь выйдет крепче и крупнее зерном. Тороватый на приметы люд деревенский говорит, что, если при посеве ржи пойдёт дождик мелкий, как бисер, то это «Бог объ урожае весть подаёт»; а если польёт ливень, то лучше и не продолжать сева, а скорее «поворачивать оглобли домой», — не то быть худым всходам. Сложились и у бедняков-бобылей свои крылатые слова про рожь-кормилицу. «Хороша рожь уродилась, да другим пригодилась», — говорит их устами народная Русь: «Ходи да любуйся на соседнюю рожь!», «Пойду туда, где про меня рожь молотят!», «У кого не засеяно, тому и тужить об урожае не приходится». Привыкшие к неурожайным годам пахари обмолвились про своё житьё-бытьё горькое таким красным словечком: «У нас народ всё богатеет: земля от семян остаётся», «Не сей, не тужи, знай — котомку за спиной держи: Бог подаст, как по миру нужда погонит!». О ржи ходить в народе такая загадка: «Загану я загадку, закину на грядку: в год пущу, а в другой выпущу!».

«Ржаница идёт, по народному слову, мужику на сыть, а пшеница — на верхосытку». Пшеница — «ржи богатая сестрица», она «не кормит, а прикармливает». «Одним пшеничным пирогом мужик сыт не будет, коли ржаного хлеба не добудет!». «Пшеничка — привередница: и кормит по выбору!», «Пшеница — невеста разборчивая, не за всякого жениха замуж пойдёт!», «В пол-земли пшеница годом родится, а матушка-рожь из-года-в-год!». Песни о пшенице — в большинстве своём — девичьи песни. Все они сбиваются на одну:
«Я у матушки на пшеничушках,
И у батюшки на житницах росла,
Что бела росла, красна выросла» и т. д.

«Красные дни — сей пшеницу!» — советуют присматриваться за долгие века полевой страды к прихотям природы деревенские люди. «Сей пшеницу, когда зацветёт черёмуха», — приговаривают советчики, — «Пшеничный сев — полдень», «Закрасуется нива пшеничным руном, как посеешь ведренным красным днём». Сеется на Руси пшеница в средней (мало) и в южной (больше) полосах; везде предпочитается яровой (весенний) сев, и только в немногих местах, не боящихся мороза-стужи, высевают её на озимь. В последнем случае зовётся пшеница «ваблою» и «ледянкою». Есть разные пшеницы: русская («серая»), египетская («сандка»), красная, «черноколоска-чернотурка», «белотурка», «кубанка» и другие. Но, — говорит народ, — «Как пшеницу ни зови, а всё рожь-матушка — покореннее будет, даром что одно у неё, у кормилицы, имячко!».

Полба с ячменем слывут в народной Руси за пшеницыну родню: «полба — пшенице меньшая сестра, ячмень усатый — полбин брат». По слову крестьянской мудрости: «Полба из беды мужика не выручит, а только есть пироги выучит!», «Полба уродилась — полбеды долой, ржи не урожай — беды и не было!». Ячмень в некоторых местностях зовётся ещё «житарем». Это — самый северный хлеб, менее всех других хлебов страшащийся лихих угроз старика Мороза со всеми его сыновьями-Морозовичами. Приметливые люди дают совет сеять ячмень в те дни, когда цветёт калина-ягода. «Ячмень на севемени веют во всю полнолуние!» — приговаривает деревенская Русь. «Когда ячмень колосится, соловей замолкает», — гласит примета. Плох тот ячмень родится, который посеян при западном и юго-западном ветре. «Припаса, как сухой ячмень беззубой кобыле!» — вылетела на светлорусские просторы широкая смешливая поговорка народная. «Спора ячменная каша, спорее того алчные (ячменные) блины!» — говорят на севере студёном, но говорят только потому, что в тех местах греча-дикуша не родится.

«Не всё мужики — гречкосеи!» — можно услышать из уст словоохотливой деревни. «Не всё гречкосеи, да всем вкусна гречневая кашка!». Суровый, закалённый в горниле непокрытой нужды-невзгоды, крестьянский опыт оговаривает это присловие: «Сей рожь — а греча — не почва (не работа)», «Был бы хлеб, а каша будет», «Без каши не помрёшь, а без хлеба не проживёшь!». Но охочие до каши хлебоеды не умолкают. «Каша — мать наша!» — говорят они: «Горе наше — гречневая каша: есть не хочется, покинуть не может!» (или «есть не хочется, отстать жаль!»), «Гречневая каша — матушка наша, а хлебец ржаной — кормилец родной!». «Сладка гречневая каша — что твой липецкий мёд!», «Без гречневой каши мужику ни в чём спорины нету!» и т. д.

Не всякая земля — на гречиху спора... «Не равна гречиха, но равна и земля!» — говорит народное слово. «Не верь гречихе на цвету, верь — в закрому», — приговаривает оно, указывая на то, что греча — самый зябкий хлеб, почему и сеется позднее всех других. Не надёжен этот хлеб: «Хоть гречиху до посева да сохи до покоса!». По сельской примете: «Гречиха плоха — овсу порость!», «Гречиху сей, когда рожь хороша!» (по другому распеву: «когда трава хороша»). Ранний цвет гречихи (а равно вой волков стадами, и много мышей) — к близящейся голодухе.

Просо даёт мужику подспорье пшённой (белой) кашей. Но эта каша — «не чета гречневой», не так плотно ложится. По народным присловиям: «Пшённая кашка — ребячья», «Просо реденько, так и кашица жиденька», «Просо ветру не боится, а морозу кланяется!».

Гречневая каша — любимое кушанье деревенских едоков; но и горох не пасётся перед ними на столе в чашке. «Горох да репа — мужицкому брюху крепа», — говорят в народе. Не мало цветистых присловий сказок-сложилось в деревенской словарной запаси со временем об этом растении. «Кабы на горох не мороз, он бы и тын перерос!», «Не сейся, горох, не лучше бобов: размокнешь, надуешься, лопнешь!», «Наш горох никому не дорог!», «Завидны девки в дому да горох в поле: кто ни пройдёт, ущипнёт!», «Девку в дому да горох в поле не уберечь!». Каждое присловье в свой цвет окрашено. Есть и ещё более смешливые, вроде: «И за морем горох не под печью сеют!», «Шилом горох хлебает, да и то отряхивает!», «С твоим умом только в горохе сидеть» и т. п. Если хотят сказать о чём-нибудь стародавнем, то выражаются так: «Это было тогда, когда царь Горох с грибами воевал». Существуют и такие изречения: «К тебе слово — что о стену горох», «Опять говорить — горох в стену лепить!». Старые сельские хозяева советуют сеять горох в первые дни новолуния, не сеять его при ветре с полуночи. При этом (северном) ветре свать — будет он жидок, при западном и юго-западном — мелок и червив. Загадок о горохе не мало. Вот одна из более ярких: «Малы малышки, катали катышки, сквозь землю прошли — синю матку нашли; сняли, сажали да и вышебли!». «Хороши пирожки гороховички! Да я не едал, а от дедушки слыхал, а дедушка видал, как мужик на рынке едал!» — посмеивается деревня, сидя на хлебце-батюшке да на водице-матушке. «Сею, сею белым горохом: уродись, мой горох, и крупен, и бел, и сам тридесять, старым бабам на потеху, молодым ребятам на веселье!» — приговаривают тороватые краснословы.

Овес кормит не только лошадь, но и мужика, и всю его семью: намолотит мужик овса, свезёт на базар — продаст, привезёт домой денег на подати, на расходы домашние, на хозяйственные. «Не лошадь везёт, овёс везёт!», «Не гладь лошадь рукой, гладь овсом!», «Сеном лошадь требушину набивает, от овса (у ней) рубашка (к телу) закладывается!» — приговаривает деревенская забота о лошади — крестьянской помощнице. Овёс любит, чтобы его сеяли «хоть в воду, да в пору». Сеять его советуют умудрённые годами хозяева лишь тогда, «когда босая нога на пашне не зябнет», или «когда берёзовый лист станет распускаться» (симбирская примета). Овёс неприхотлив: он, по народному слову, «и сквозь лапоть прорастёт». «На кургане в варгане стоит курочка с серьгами» — разгадывает об овсе загадка старая. Из овса готовят бабы-хозяйки лакомые снеди — толокно да кисель овсяные, пекут иногда и овсяные блины (постные). «Не подбивай клин под овсяный блин: поджарится, сам свалится!» — говорят охочие до прибауток люди. «Хорош овсяный кисель, ребята едят да похваливают!», «Толокно — и сладко, и споро, и спорно, и скоро: замеси да прямо и в рот поднеси!»

Славился издавна народ русский своим хлебосольством, славится этим неотъемлемым качеством и в наши дни: любит он хлеб-соль водить. «От хлеба-соли не отказываются», «Хлеб-соль кушай, а добрых людей слушай», «Без соли, без хлеба — плохая беседа!», «Хлеб-соль платежом красна!», «Боронись хлебом-солью!», «Кинь хлеб-соль позади, очутится впереди!» В таких словах и многих им подобных отражается широкая и глубокая — при всей своей простоте — душа пахаря народа. Твёрдо памятует он, что «хлеб хлебу брат», но знает и завет дедов-прадедов, гласящий: «Хорош тот, кто поит да кормит, а и тот не худ, кто старую хлеб-соль помнит».