3. Осада

Прошло несколько дней, и настала предпраздничная пора. Снежная цитадель горела в розовато-золотых тонах заката. Мы с Сашкой и Серёжей стояли внутри, ощущая себя древними витязями. Анька тихонько обустраивала в угловой нише «госпиталь» для своих кукол, заботливо поправляя на них шерстяные платочки. В этой детской игре была такая святая тишина, какая бывает лишь пред праздником Рождества.
Но тишина эта оказалась хрупкой.
Послышался хруст снега, и раскатистый хохот вспорол морозный воздух. К нашей крепости приближалась банда Васьки.
Ваське было года на три больше нашего – крепкий, широкоплечий, с вечно угрюмым взглядом исподлобья. За ним следовала верная свита, и среди них – Нюрка, вредная, языкастая девчонка с растрёпанными косами, жаждавшая чужих слёз.
– Ишь ты, выстроили замчишко! – Васька сплюнул сквозь зубы на чистый снег. – Глянь-ка, Нюрка, какую халупу отгрохали. Ну-ка, мелюзга, брысь отсюда! Теперь штаб этот наш. А будете ломаться – закопаем вас тут до весны!
В груди у меня точно плотина прорвалась. Сердце бешено забилось, горячая обида захлестнула разум. Столько трудов, столько чистых надежд – и всё отдать этому наглецу?!
– Не уйдём! – выкрикнул я, шагнув вперёд. Голос мой сорвался на дрожащий фальцет, но я сжал кулаки в обледеневших рукавицах, готовый драться.
Сашка и Серёжа вжали головы в плечи, отступая в глубину башни. Они боялись этого чужого превосходства силы.
Нюрка злорадно ухмыльнулась:
– Чего ты с ними разговариваешь, Васька? Бей их! Ломай башни!
И начался штурм. Васька с рёвом налетел на южную стену. Белоснежная кладка треснула с жалобным хрустом. Это было попрание нашей детской веры в справедливость.
– Васька, отвали от мелких! Совсем совесть потерял?! – раздался крик рыжего Кольки, выбежавшего из-за угла. Он бросился в самую гущу потасовки, пытаясь защитить нас.
Воздух наполнился криками, летящими глыбами льда и снежной пылью. Анька с плачем побежала к дому. Но самое страшное произошло через несколько секунд. Васька подножкой повалил Кольку на землю, прямо на утоптанную дорогу. Тот сильно ударился и затих.
Я замер. Васька, тяжело дыша, встал на колени над поверженным Колькой. В его руках был огромный, острый осколок обледенелой глыбы – кусок нашей бывшей башни. Он занёс его над головой Кольки. В его расширенных зрачках горел страшный, тёмный азарт.
Ещё мгновение – и прольётся кровь...
Я закрыл глаза, и из глубины сердца вырвался не крик злобы, а тихий вопль: «Господи, помилуй его! Спаси их обоих!..»
В этой тишине произошло нечто необъяснимое. То ли молитвенный выдох достиг небес, то ли Васька сам ужаснулся своему порыву. Его рука с ледяной глыбой дрогнула. Он посмотрел на бледное лицо Кольки, потом на всех нас – онемевших и беззащитных. Острый лёд выпал из его рук, глухо ударившись о снег.
Васька медленно поднялся. Наглая маска слетела с его лица, обнажив растерянного мальчишку, который сам едва не переступил черту. Не говоря ни слова, он повернулся и пошёл прочь. Нюрка и остальные тихо побрели за ним.
Колька зашевелился, приходя в себя. А над разрушенной крепостью загоралась первая вечерняя звезда – вестница великой любви.