Неугомонный. Ч. 2. Марксист. Гл. 21

                21

Скорее всего, рабочие центральных мастерских совхоза спали в эту ночь спокойно или, как минимум, ничем не отличались от других зимних ночей. Кирилл до полуночи не спал, чтобы как можно более грамотно, кратко и одновременно ёмко и обстоятельно довести информацию до народных избранников и тех представителей отделов или секций съезда, кому будет переадресовано письмо для разбирательства. Он договорился с бухгалтером Еленой, что они подготовят два независимых варианта писем, а затем, проанализировав, скорректируют их на работе и на основе этого составят итоговый вариант, который будет подписан работниками трудового коллектива и, в данном случае, членами профсоюза.
Вариант Елены был в разы объёмнее и содержал больше текста не по существу. Согласовав и максимально сократив текст обращения коллектива в ВЦСПС и уложившись в два тетрадных листа рукописного текста, его подписали все присутствующие в этот день на работе (один человек был на больничном с воспалением лёгких, а газоэлектросварщик Курочкин просто отказался подписывать, боясь последствий). Елена на глазах у Мельника со вздохом облегчения вложила письмо и выписку из протокола вчерашнего собрания в непривычно большой конверт (конверт С5 имеет размеры 162 ; 229 мм), что позволяло складывать листы только пополам.
— Откуда такие удобные конверты? — удивился Кирилл.
— Мы как проговорили, что будем писать в Москву письмо, я сразу и купила на почте, когда на обед ходила, — ответила Елена, а увидев удивлённые глаза Кирилла, добавила: — Какое благо, что хоть на почте и в магазине перерыв с 13 часов. А иначе только с работы отпрашивайся…
— Да-да, конечно. Удобные конверты. Я как вспомню, если письмо на три-четыре тетрадных листа, да ещё край загибать приходилось, и оно «пухлым» становилось уж слишком, — Кирилл вспомнил тетрадные листки писем, которые адресованы были домой и действительно были «пухлыми» для девушек. — Проклеивать не будешь? — спросил он, наблюдая, как Елена подписывала адрес на конверте.
— Можно, конечно, канцелярским, тогда точно не отклеится, только рвать конверт, — Елена Викторовна подняла голову, посмотрела на Кирилла, как она часто делала, с прищуром, возможно из-за плохого зрения и «фокусировки». — Так вы не против, чтоб Валера занялся доставкой письма, как договаривались?
— Конечно, пусть едет. Чем будет лучше, нашими совхозными машинами или автобусом? — поинтересовался Кирилл. — И пусть не переживает, мы ему этот день нарядом перекроем по среднему заработку.
— Да, конечно. Тогда он сейчас сразу в гараж, и если уже машины ушли, тогда автобусом. Там и утром, и после обеда поезда на Москву останавливаются. Всё, порядок. Я пошла?
— Конечно, Елена Викторовна. Если вам нужно по каким-либо делам в район, то можете Валерию составить компанию, — Кирилл как будто прочитал в глазах у бухгалтера то, что она хотела спросить, но не решалась.
— Да?! Серьёзно? — оживилась Елена. — Да, у меня есть желание к 23 февраля и к 8 Марта подстричься в парикмахерской. Спасибо!
— Да не за что. Езжайте с Богом. Главное, про письмо не забудьте.
— Как можно?! — только и ответила Елена и, быстро захватив дамскую сумочку, выскочила из кабинета заведующего.
«Ох уж эти модницы, — подумал вслед Кирилл. — А когда моя Любаша делала в последний раз причёску? Даже не помню. Совсем заработался, ничего не знаю, ничем не интересуюсь: только работа, ну ещё рыбалка и охота».
На следующий день Елена и Валерий Стариковы с гордостью сообщили, что их секретная миссия прошла как нельзя лучше. Времени до поезда было достаточно, так как им повезло уехать в райцентр совхозным КамАЗом. Письмо опустили в почтовый вагон. Елена умышленно сняла меховую женскую шапку, чтобы все могли оценить её новую стрижку. И казалось, полдела было сделано. И тут начался спор о том, ответят ли им на обратный адрес мастерских, пошлют ответ директору совхоза или вовсе ответа не будет. И эта неизвестность, конечно, напрягала тех, кто переживал за результат разбирательства, если оно состоится. А некоторые даже высказывали опасение, что письмо просто где-то заваляется в мешках с почтой или письма такого рода некие специальные органы или их отделы просто не станут расстраивать представительный форум, умышленно придержав их до поры до времени, когда съезд завершит свою работу и депутаты разъедутся по домам. Сомнений в успехе инициативного дела не было: застрельщиками выступили работники мастерских, и в случае успеха благами будут пользоваться все рабочие совхоза.
Съезд начал свою работу. И только избранные из тех, кто подписался под коллективным письмом, следили даже за короткими сообщениями о ходе съезда профсоюзов и тех вопросах, которые на заседаниях рассматривались. А вдруг неожиданно объявит диктор: мол, так и так, рабочие такого-то совхоза из Ростовской области обратились к народным избранникам с коллективным письмом, в котором… и т. д.
И все эти дни ожидания Мельник с каждым днём всё отчётливее и отчётливее начал осознавать, что как бы ни разрешился поднятый в коллективе вопрос, при любом исходе заведующий мастерскими будет в ответе и, более того, виновен.
В случае если письмом пренебрегут или будет какая-либо отписка, чтобы успокоить возмущённый коллектив, то он будет виновен перед рабочими. Они спросят: «Вы же уверяли, что требование справедливое, и прочее, а результат какой?» — отказ в решении.
И в противном, и желательном для коллектива исходе этого дела, когда требования рабочих посчитают правомочными, он будет виновным в организации саботажа, бунта, и какими только словами не будут склонять обращение рабочих в письме на съезд профсоюзов, — и обвинять его будет, конечно, администрация и лично директор.
Третьего дано не было. Хотелось, конечно, чтобы, как говорится, «и волки сыты, и овцы целы», — но это не тот случай. И осознав это, Кирилл был склонен и желал, чтобы свершилась справедливость и чаяния, в первую очередь, рабочих, которые годами работали по чьему-то волевому решению, с нарушением КЗоТ и других правовых актов.

«Шило в мешке не утаишь», как и «слухами земля полнится», даже если она покрыта снегами и если напрочь отсутствует телефонная связь или другой вид связи между населёнными пунктами и административными центрами. Никто не знал, как «просочился» слух, но 3 марта, придя с обеда на работу, Елена Викторовна объявила заведующему Кириллу Мельнику, а потом и всему коллективу, что к нам едет, нет, не ревизор, а представитель какой-то комиссии из самой Москвы или уполномоченный от ВЦСПС. Точно она не могла объяснить, но, как она выразилась: по проверенным данным от человека, имя которого просили не называть, получена информация о полученной радиограмме или факсе из района. Хотя именно этого все и ждали, съезд завершил свою работу несколькими днями раньше, а потому рабочие хоть и расстроились, что ничего не произошло, но и одновременно выдохнули с облегчением — так, значит так, можно расслабиться. Стало быть, не судьба. И тут снова, как «гром среди ясного неба» — «едет!»
И волнение снова, и сердце снова заколотилось учащённо, и мысли «зажужжали» в голове — что теперь будет и как всё будет. До конца рабочего дня ничего не произошло, и многие стали считать, что последняя «проверенная новость» — ни что иное, как очередная «утка». Бухгалтер божилась, что такими вещами не шутят, тем более тот человек, от кого она под обещанием строгой секретности получила информацию, внушает доверие, и эту информацию она сама видела или слышала. Многие догадывались, что это могла быть секретарь директора Лена, которая дружила со своей тёзкой и не могла держать язык за зубами: её рано или поздно «прорывало».
Все рабочие расходились после работы как минимум не с добрыми мыслями, а кто-то — даже с предчувствием чего-то неординарного.
Кирилл успел с супругой поужинать и, выйдя из квартиры, спустился вниз, чтоб покурить на улице. И буквально лоб в лоб столкнулся на входной двери в подъезд с Витькой Крамаренко. Тот был возбуждён, одет налегке, без куртки, в одном свитере и без шапки.
— Витя, что случилось, пожар? — пока Витька, заикаясь и пытаясь отдышаться, собирался что-то сообщить, Кирилл его опередил.
— Нет, шеф! Менты…
— Чего? Ты уже хватанул «зелёного змея» за хвост?
— Менты на УАЗиках и автобусе… К конторе поехали. Будут нас «вязать». Может, где-то «зашхериться», а? — весельчак Витька сейчас был как никогда серьёзен.
— С чего ты это взял? С какого перепугу и за что нас менты будут «вязать»? Не 37-й год, гласность у нас, — успокаивал парня Кирилл.
— Не знаю за гласность, но чувствую своим задом недоброе.
— А он чего у тебя заместо барометра? — засмеялся Кирилл. — Видимо, комиссия приехала, Лена же говорила, что заявятся. Нагрянули на ночь глядя и не боятся в степи заночевать, в снегах.
— Так у ментов рации есть, если чё, вызовут и вертолёт, — ответил Витька, немного успокоившись и начав осознавать, что происходит.
— А у тебя там никакого греха нет, а? Девок не насиловал? — спросил Кирилл с явным желанием зацепить, чтоб тот точно уже пришёл в себя.
— Ещё чего! Они сами на меня вешаются. Я отбиваюсь, а они вешаются. Точно, шеф, ты прав — это по нашу душу. Только неизвестно, сейчас потянут «на ковёр» или утра дождутся?
— А может быть, Мазай сейчас их ужином угостит хорошенько, да и порешают там тихо и мирно, а завтра вердикт нам вынесут, — размышлял вслух Кирилл, закуривая вторую сигарету. — Витя, ты уже «дуба режешь», раздетый. Беги, оденься или прячься у девок под юбкой — точно не найдут.
— Так они ж щас в юбках почти не ходят, — втягивая от мороза шею в ворот свитера.
— Вот как хорошо, что вы тут вместе, — радостно произнесла секретарша Лена, выйдя из темноты на свет у подъезда, семеня и элегантно выбирая, куда поставить ножку в модных импортных сапогах, по узкому очищенному проходу между домами.
— Вот мы, шеф, и «приплыли», — с сожалением произнёс Витька. — «Туши свет, бросай гранату!»
— Витя, ничего не нужно делать такого, — отпарировала она, отвечая Витьке. — Вы же писали письмо в Москву?! Вот приехал представитель оттуда с другими… Директор всех просит в контору и не тянуть. Люди какой день в дороге.
— Лен, а мы «красный уголок» вымыли, могли бы их и на производстве встретить, — Витьку уже мороз пробрал, и его начинало даже трясти. — Так ведь, шеф?
— Витя, вот это и выскажешь им там, в кабинете директора.
— И с наручниками на руках, да? — снова съязвил юморист. — А сухари и вещи брать?
— Ладно, вы поняли?! А то мне ещё с водителем директора нужно всех оббежать и объехать. Не до утра же будем заседать…
Лена явно была не в восторге от этого задания собрать два десятка людей зимой, после 18 часов и срочно.
— Да поняли-поняли, Лена! — ответил громко уходящей девушке, и после Кирилл обратился ко всё ещё стоявшему рядом инструментальщику. — Ты ещё здесь? Беги перекуси, если не успел. Кто знает, сколько ещё придётся нам там…
Витька махнул рукой и так же «трусцой» побежал по глубоко утонувшей в высоких краях накиданного, при её очистке, тропе.

Войдя только в коридор конторы совхоза, Кирилл ощутил атмосферу неизвестности и напряжения, которая витала здесь вместе со слабо уловимым перешёптыванием невидимых, где-то уединённых людей, ожидающих свою судьбу. Зашёл в приёмную директора и сразу, с установившейся внезапно тишиной ожидания, ощутил на себе полдюжины испытывающих вопросительных взглядов подчинённых, в которых читался один вопрос: «Ну что теперь? Как нам быть: стоять на своём или отказаться от всего, что мы подписали около двух недель назад, а, начальник?»
— Здорово, вечеряли! — довольно уверенным голосом, стараясь поддержать дух сникших, взволнованных людей, и, улыбнувшись секретарше Елене, которая имела яркий румянец на лице от недавнего кросса по зимнему посёлку, добавил: — Кто будет крайний или каков тут порядок?
— Могло быть и лучше, — по обыкновению нестандартно и часто жаргонно встретил Кирилла с прищуром и скривлённым ртом, практически неподвижными губами моторист Алексей Крутов. — Мы вас, шеф, можем без очереди…
— Да туда уже второй вошёл, — ответила с напряжённым лицом Елена; видимо, ей за этот вечер досталось и не только «бегом с препятствиями», но и её барабанным перепонкам от любителя «быть убедительным» директора.
— Кто там? — тихо спросил Кирилл у кузнеца Алексея Михайловича, который от волнения беспрестанно разглаживал свои длинные моржовые усы.
— Тоху «четвертуют». То на одну ногу хромал, а зараз, мабуть, придётся на салазках на Заречную переть, або на горбу, сломают недоломанного совсем шахтёра, — пытался всем показаться мужественным, даже пофигистом, занявший сразу полтора стула Боцман. — А Гриня первым выбежал и, не поведав нам, чем там железом раскалённым или как пытают, дверью хлопнул, и только маты за ним трёхъярусные стелились.
Через пару минут вышел медник Тоха; он прихрамывал, как обычно, — стало быть, вторую ногу не сломали. Это небольшой элемент чёрного юмора в серьёзной теме. На его лице была его обычная добрая улыбка, но натянутая до предела, готовая вот-вот смениться на непредсказуемую мимику, и, заметив это, Кирилл решил того не допустить.
— Анатолий Алексеевич, поделитесь с нами: как вам, живущему дальше всех, удалось оказаться здесь в первых рядах?
— Фёдорович, вы же все по домам пошли, а я сразу черепашьим шагом сюда. Мне-то лично из Кремля позвонили. Уважают, однако, работающего инвалида. А если серьёзно, я же на директорской машине: когда ко мне приехали приглашать, сразу с ними сюда. Что? — Тоха повернулся к задавшему вопрос Змею: «Тоха, что там спрашивают?». — Спросили: насильно подпись ставил или как? Мнение своё изменил или настаиваешь на своём? Ещё чего-то, но я не понял, глуховат потому. Ну я же партизан, взял всю вину на себя и признался, что «Капитал» тоже я написал, но не сам, а на пару... — обвёл всех взглядом, — с Боцманом.
Все засмеялись, даже слишком громко, чтобы за дверью не могли не услышать. Оттуда, приоткрыв дверь, выглянула главный экономист совхоза и произнесла:
— Тише, товарищи! Комиссия работает. Следующий, заходите.
И в этот момент не вошёл, а просто ворвался Виктор Крамаренко; как обычно, с улыбкой он громко огласил:
— Чё сегодня за дефицит дают? Небось водку, раз такая давка. Так я за кем?
— Тише, чудо в перьях! Угомонись, не на танцульках с девками, — приструнил его бригадир Фёдор Петрович.
— За всех голос подавать не имею права, вы сами подписи ставили, каждый и подтвердит свои подписи. Пойду я. Как там в «Оптимистической трагедии» говорилось: «Ну, кто ещё хочет попробовать комиссарского тела?» — Кирилл при этом пробежал взглядом по всем сидевшим и стоявшим, как Витёк Крамаренко у стены в приёмной, и увидел по их лицам, что они «перемалывали» в себе сказанное и каждый сделает тот выбор, на который он был способен в своей принципиальности или беспринципности: прямолинейный и непритворный, не «меняющий лошадей на переправе» и стоящий до конца на своём, или двуличный, лицемерный и «мягкотелый».
Кирилл почти был уверен, что через неплотно закрытую дверь в кабинет директора были довольно хорошо слышны все его слова. Войдя в дверь и сделав пару шагов, он остановился.
— Добрый вечер! — без эмоций произнёс Кирилл и практически не услышал ответных слов.
Да и правильно: кто они и кто я? Осмотрелся быстро. Кабинет был практически набит людьми. Трудно было сосчитать, но, кроме директора, сидевшего в центре, и рядом с ним нескольких неизвестных Кириллу людей, были главная экономистка, главный бухгалтер, парторг и профорг совхоза. Ещё пара человек из райкома были знакомы в лицо, но их должностей Кирилл не знал. Скорее всего, заместители первого секретаря райкома КПСС. Как потом выяснилось, кроме представителя из Москвы, приехавшего по поручению ВЦСПС, было три представителя обкома и шесть-семь человек из райкома и исполкома.
Кто-то предложил тихо: «Садитесь!» Посередине пространства, оставшегося свободным от столов и занятых людьми стульев, сиротливо стоял один стул, на который и предлагалось Кириллу присесть. Присел — не стоять же, неведомо сколько и к какой стати.
А дальше, как в суде, попросили представиться. Кирилл ответил, при этом наблюдал за присутствующими и видел на их лицах совершенно разную реакцию. Конечно же, областные представители выглядели вальяжно и по-хозяйски. Районное начальство только старалось подражать высшему руководству в лице присутствующих, но с опаской и неуверенностью. А совхозные руководители с испугом смотрели то на «подсудимого», присевшего напротив них, то на гостей и ожидали самого неприятного, что могло бы произойти. И если совхозных рабочих, работающих здесь годами или даже десятки лет, они достаточно хорошо знали, то об этом молодом специалисте, который успел менее чем за год снискать уважение простых рабочих различных подразделений, специалисты могли сказать мало что, так как он с ними не входил в близкий контакт по нерабочим вопросам. У директора, конечно, уже сложилось мнение, и оно было неоднозначным.
— Расскажите нам, Кирилл… — посмотрев в свои записи, «москвич», а вернее посланник съезда, спросил Кирилла, — Фёдорович, кто был инициатором написания письма в высокую государственную инстанцию, в ВЦСПС, представителем которой я являюсь?
— Я работаю в совхозе около года. Но, по разговорам, этот вопрос поднимался не единожды, однако не имел юридического или административного решения. Мы провели профсоюзное собрание коллектива, на котором мною было предложено обратиться в высший орган профсоюзов. И уверен, что это было правильное решение, так как мы сейчас все здесь собрались или, лучше сказать, вы нас собрали.
— Ты руководитель трудового коллектива, — не сдержавшись, на высоких тонах заговорил директор. — Я тебя принял с испытательным сроком. Ты чьи интересы должен отстаивать?
— Коллектива! — выпалил Мельник.
— Это во вторую очередь. А в первую очередь должен отстаивать интересы совхоза. От результатов работы всего предприятия зависит и благосостояние тружеников…
— Одно второму не помеха, это звенья одной цепи, — уже не сдержался Мельник и перебил директора.
— Помолчал бы, когда старшие и опытнее тебя руководители говорят. Адвокат нашелся, правозащитник обездоленных…
— Александр Сергеевич, давайте по существу вопроса. Товарищи, в принципе, этот вопрос, который был коллективом доведён до нас, правомочен и будет иметь положительное решение, — говорил представитель из Москвы, которого, если и представили, то Кирилл пропустил мимо ушей, думая о своём. — А вот тут вы в письме приводите примеры коррупционной деятельности директора совхоза. У вас есть какие-то доказательства этих противоправных действий вашего руководителя?
— Я?! Не пойму, вы о чём? — удивился Кирилл.
— Ха! Не поймёт он, о чём… Грязью обливать умел, умей и ответить, — снова вмешался директор Сурков.
— Александр Сергеевич, разрешите мне продолжить. Спасибо! — продолжил «допрос» того, кто признался в инициативе написания письма, как минимум. — Вы хотите сказать, что вот это, — представитель поднял со стола два двойных тетрадных листа и приподнял их для обозрения. — Вот здесь о «шестидневке», здесь — о якобы нарушениях и различных поступках даже из личной жизни, которые, если имели место, должны опорочить моральный облик человека. Это так?
— Ну, если и это написано одним почерком, то, видимо, после моей подписи в конце письма любые слова излишни. Я об этих случаях не имею что сказать, если в них приведены факты, порочащие честь и достоинство человека, и нет доказательной базы. Это дело прокуратуры, а не профсоюзных организаций. Но я не хочу оправдываться в том, что по моему недосмотру, как руководителя подразделения, произошло то, что произошло. «Что написано пером, не вырубить топором». Я только прошу вас обратить внимание на выписку из протокола профсоюзного собрания. Там ничего такого, о чём сейчас говорится, на собрании не рассматривалось. Прошу это учесть. Но я готов ответить за всё, если здесь прослеживаются какие-либо мои упущения и нарушения.
 — Спросим, обязательно спросим, и ответишь, — не сдержался и в этот раз директор совхоза.
— Так вы отказываетесь от изложенного в письме и своей подписи? — поджимал Кирилла уполномоченный из Москвы.
— Нет, не отказываюсь. Если ответ должен быть однозначным. Я просто теперь уверен: то, что касается лично руководителя, написано на средней вставке в первый и последний лист письма, начинается текст с нового абзаца и с заглавной буквы, заканчивается законченным смыслом и точкой, так? Если бы была моя на то воля, я бы удалил эту вставку из истинных требований коллектива, изложенных на первом и втором едином двойном листе из тетради. Все члены коллектива подписывали письмо из двух неразрывных тетрадных листов. Вот в этом и кроется то, чем я могу объяснить эту «подставу» меня как руководителя трудового коллектива и тех, кто, как и я, об этом тоже «ни духом, ни слухом» не будет знать. Можете, поверив на слово, принять мои слова к сведению, можете — нет. Как удобнее будет прикрепить или подшить это письмо и выписку к протоколу — со вставкой или без — это не в моей компетенции. Я сказал ровно то, что сказал. И от слов своих не откажусь. Люди совхоза, как и по всей стране, должны работать без нарушений КЗоТ и Конституции СССР. Вот и всё.
— Вы всё нам сказали как руководитель коллектива и член профсоюза, подписавший письмо-прошение? — спросил уполномоченный, положив двойные листы письма по правую и левую руку, прихлопнув их и, услышав утвердительный ответ Мельника, добавил: — Тогда свободны. Пригласите следующего.

Бесспорно, все члены профсоюза центральных мастерских совхоза догадались, что произошло, а тот, кто это осуществил, заранее продумал такую махинацию, которая «ложкой дёгтя испортила бочку мёда». Елена Викторовна, писавшая от руки письмо и ту вставку, которая была добавлена уже после того, как все подписали первоначальную, зачитанную и утверждённую версию, пыталась оправдаться и представить «грязную кляузу» как не требующую доказательств. Она говорила: «Спросите любого, все подтвердят правдивость моих слов». Что тут поделаешь — «женская логика», и этим всё сказано. Замышляла ли она это сделать в том случае, если бы Кирилл не дал ей «добро» ехать с мужем вместе и произвести замену письма? Скорее всего, да, потому что писать вот эту «кляузную» часть письма где-то за столом на почте или ещё где-то было бы более невероятно, чем если бы это было сделано дома заранее. Почему? Когда вы пишете письмо, всегда стараетесь закончить мысль в конце страницы и начать новую с «красной строки». Очень и очень неуверен. А тут было всё продумано. Ну что теперь «кулаками махать», когда дело сделано. Главный итог — положительный. Но он мог закончиться без «штрафных», «одиннадцатиметровых» ударов по воротам и возможных «удалений игроков» с поля за «серьёзные нарушения правил, угрожающие здоровью соперника». А в данном случае, после того как уполномоченный уедет и доложит где нужно и кому нужно, как разрешился вопрос, и будут приняты судьбоносные для совхоза решения, будет «разбор полётов» уже у директора. Это все понимали. Только он из пострадавшего в данном случае превратится в судью или выступит в двух ипостасях.
Всем ли «достанется на орехи»? Нет. Почему? Да потому, что некоторые — и их оказалось около трети от общего количества вызванных в контору «на экзекуцию», если называть всё своими словами, — просто отказались от своих подписей. И этот отказ был мотивирован тем, что их принудили, ввели в заблуждение. И самое обидное, что среди них были не молодые работники, боявшиеся за своё будущее, а люди, десятки лет работающие в совхозе и годами издававшие тихий ропот о нарушении их прав, и вот такой разворот во мнении. Это были и Боцман, и Змей, даже бригадир Фёдор Петрович, во что вообще никто не мог поверить. Возможно, потому, что его невестка работала в конторе и он боялся её притеснения там из-за своего решения. Или как можно было винить тех, кто отказался от подписи не из-за требований «шестидневки», а именно из-за грязи, которой облила их профсоюзная «богиня» все светлые чаяния людей?
Совхоз трясло в разных измерениях. Большинство одобряли поступок коллектива, результат которого и они скоро ощутят с переходом предприятия на «пятидневку». Были и равнодушные, особенно те, кто работал вне производства и у кого был другой график работы. Были и откровенные подхалимы, которые создавали шумные конфликтные ситуации с самыми активными «ремонтниками» с целью, чтобы это дошло до администрации совхоза, как минимум. Уж руководитель это не забудет и, если потребуется, не откажет в просьбе этим «единомышленникам».

Началась откровенная «травля» самых активных — тех, кто не отказался от подписей и остался до конца принципиальным. Самое интересное, что Кирилл узнал позже, это то, что семейная чета, Валерий и Елена Старковы, не были на объяснении с комиссией, приехавшей на разбирательство с уполномоченным представителем. Дочь ответила, когда к ним постучала секретарша Елена, что мама с папой уехали к бабушке в Новосёловку. И даже обеспечили себе «алиби» на всякий случай, для убедительности.
Первый выговор Кирилл схлопотал буквально через неделю. И дело обстояло так банально и нагло, что… А было это так. Раньше Кирилл практически никогда не видел директора в мастерских. А в это утро, сразу же после планёрки, заходит он в сопровождении главного инженера и заместителя директора по производству. Прошёлся по самому просторному помещению — разборочно-сборочному отделению — и позвал заведующего. Кирилл находился в это время в механическом отделении, выдавал наряд на работы, услышал и сразу вышел.
— Начальник, что это у тебя за бардак? Кляузы разные, порочащие честных людей, научились писать, а работать когда научитесь? — встретил Кирилла директор, как он привык, грубо, на повышенных тонах, чуть не брызжа слюной.
— Александр Сергеевич, мастерские ежемесячно перевыполняют производственные планы, и работы выполняются качественно. Не было ни одной жалобы или рекламации от заказчиков, — Кирилл бросил взгляд на главного инженера. — Виктор Александрович, я надеюсь, подтвердит.
Тот промолчал, сделав вид, что не услышал. Возможно, это нормально: хоть руководитель и замы находятся на разных уровнях, они очень близки во многом, в решении общих задач и во многом другом, что не афишируется. Иногда говорят в таких случаях: «Ворон ворону глаз не выклюет».
— А ты не подтверждай, а опровергни мои утверждения. Вот я вижу, что у тебя в мастерских грязь, мусор непролазный и пыль, хоть на улице снег три месяца как лежит. Откуда? Не убираете? — тон директора был издевательским.
— Мы убираем рабочие места ежедневно. А в конце недели делаем большую приборку — с этим у нас строго. И средства пожаротушения, согласно требованиям, и требования охраны труда и техники безопасности соблюдаются, и инструктажи по ТБ проводятся регулярно, — Кирилл выпалил все пункты, по которым мог придраться директор, хотя это не должно было его сильно тревожить: для этого были люди, отвечающие за данные вопросы и проверяющие их систематически.
— Ну хорошо, посмотрим сейчас, — директор достал из кармана карамельку, демонстративно развернул её, отправил конфету в рот, а обёртку бросил под ноги. — Смотрите все, вот это он заявляет с уверенностью, что нет мусора. А это что?
Нужно было видеть довольное лицо директора с застывшей улыбкой и вытянутой рукой с указательным пальцем в сторону красивой, ещё пахнущей дюшесом обёртки.
— Выговор тебе за антисанитарию на производственном участке. Получишь копию приказа — не забудь расписаться в ознакомлении.
Ещё через пару недель Елена Викторовна из их конторы принесла Кириллу копию приказа, в котором было указано следующее:
«Заведующему МТМ Мельнику К. Ф. объявить строгий выговор за систематические приписки в нарядах рабочим.
В частности, 18 марта сего года по всему совхозу не было электричества в связи с обслуживанием и ремонтом электрооборудования. Рабочим мастерских: 1) мотористу Крутову А. М. был выписан наряд на операцию «обкатка двигателя СМД-60», по которому согласно тарифной ставке по 5-му разряду на 8 часов начислена заработная плата с доплатой 20 % за вредные условия работы; 2) газоэлектросварщику Курочкину А. С. выписан наряд на выполнение электросварочных работ, на которые согласно расценкам затрачено 6,4 часа, разряд 4-й, условия работы вредные; 3) станочнику Старкову В. А. выписан наряд на токарные работы, затрачено времени 7,6 часа, разряд 4-й, условия труда нормальные.
В соответствии с вышесказанным:
а) планово-экономическому отделу произвести перерасчёт указанных начислений с учётом отсутствия в этот день в течение 4-х часов электроэнергии ввиду того, что работы в полном объёме выполнены быть не могли;
б) завышение заработной платы по нарядам, удержать с должностной ставки заведующего Мельника К. Ф. …»
И самое обидное было уже не в принципиальной слежке всех служб и отделов с единственной целью показать, кто тут хозяин и от кого зависит, сможешь ты тут работать, покоришься или… А «или» могло наступить уже в случае третьего приказа, в котором уже не выговор и не строгий выговор, а увольнение по статье. Да крепка советская власть. А видели, как гласность сразу позволила людям открыто говорить? Но главное, как безотказно работает закон: «Прав тот, у кого больше прав». И, похоже, этот закон не теряет актуальности в любые времена. Вот и думай теперь, Кирилл, ты у красной черты, которую переступать нельзя. Да, а ведь Елена Викторовна, когда приносила копию приказа, так улыбалась, как будто была горда тем, что она как бы и ни при чём, хоть и «дёготь в бочку мёда» — её работа. И наряды она ведь пишет, а наказывают шефа. Ну и ну. Парадокс, однако.

Продолжение следует...