Мосты

пьеса в одном действии

Действующие лица (по мере появления на сцене):
СТАРЕЦ Степан Фёдорович. Очень старый, но, тем не менее, крепкий, благообразный старик. Прадед Никиты.
ПОЛИНА. Современная молодая девушка. Вчерашняя студентка. 22-23 года.
КАЗАК. Высокий, статный казак средних лет в казачьем мундире 18-19 века.
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ (мужчина и женщина). Типичные представители интеллигенции советского времени. Средних лет. Муж и жена. Он - агроном, она - сельская учительница.
ЛЕНИНГРАДКА. Высокая, худая женщина. Сорок лет. Жительница блокадного Ленинграда.
НЕВЕСТА. Красивая, бойкая, весёлая деревенская девушка. 25 лет.
ФЕЛЬДШЕР. Юличка Ивановна. Сельский фельдшер. Крупная, добродушная женщина с приветливым, открытым лицом. 45 лет.
ВОДИТЕЛЬ Пётр. Невысокий, полный, одутловатый мужчина с постоянно "кислым" лицом. 45-50 лет.
НИКИТА. Высокий, статный юноша. Военнослужащий. 22-23 года.

Явление 1 «Старец"

Южнорусская хата. В комнате большая русская печь. На выбеленных стенах висят фотографии довоенных, военных, послевоенных лет. Есть несколько цветных фотографий, на которых некий молодой человек (Никита), по фото понятно, что они сделаны в Петербурге. В "красном углу" иконы, а чуть ниже на стене - портреты Жукова и Рокоссовского. Старенький, запылённый телевизор, накрытый тканной салфеткой. Видно, что его давно никто не включал. В комнате два больших окна, за которыми видно, что на улице поздний вечер, на небе поднимается огромная Луна. На подоконниках комнатные цветы и ещё какие-то растения в горшочках. В углу комнаты большая металлическая кровать, над кроватью ковёр с висящими на нём казачьими шашками и кинжалами. В середине комнаты большой стол. В центре стола  накрытые рушником высокая крынка и блюдо с пирогами. На одном из стульев у края стола, спиной ко входной двери сидит человек. Очень старый дедушка. На нём простая рубашка и овчинная безрукавка, потёртые казачьи шаровары с лампасами. Его волосы и окладистая борода белоснежно седые. На лице у него старые очки с резинкой вместо душек. Перед ним на столе какая-то толстая, старая, замусоленная тетрадь, горка небольших полотняных мешочков и полиэтиленовых пакетиков с какими-то сушёными травами и чаями. Рядом на соседнем стуле стоит небольшая дорожная сумка. Подслеповато щурясь, старик, что-то бормоча себе под нос и тщательно сверяя надписи на мешочках и пакетиках с записями в тетради, какие-то мешочки откладывает в сторону, а какие-то бережно кладёт в сумку.
Раздаётся стук в дверь. Дверь тихо открывается и в дверном проёме показывается девушка (Полина). Она оглядывается, несколько удивлена обстановкой комнаты. Прежде чем она что-то успевает сказать, старик, не поворачивая головы и не отрываясь от своего дела, говорит:

СТАРЕЦ: Здравствуй, дочка! Зайди уж, сделай милость!

Прежде  чем девушка успевает что-то сказать, старик, всё так же, не отрываясь от своего дела, пробормотал со смехом:

СТАРЕЦ: Шаг у тебя лёгкий, девичий. И постучалась легонько, будто синичка в окно.

После этого, он, наконец, отрывается от своего занятия и поворачивается к девушке. Молча смотрит на неё, улыбаясь и поглаживая окладистую бороду. Полина стоит посреди комнаты, смущается, неловко переминается.

ПОЛИНА: Здравствуйте! Вы ведь Степан Фёдорович, да? Мне ваш адрес в паспортном столе дали, сказали, что вы здесь живете. Я из Петербурга приехала, еле нашла эту вашу станицу. Мы с вашим внуком в институте учились вместе. Мы дружили очень. А последний год от него никаких вестей. Ни звонка, ни СМС. Я волнуюсь за него что-то, вот и приехала. Я...
СТАРЕЦ: Ну, здравствуй, Полюшка!
ПОЛИНА: Откуда вы меня знаете?
СТАРЕЦ: Да, Никитушка, было дело, все уши мне про тебя прожужжал.
ПОЛИНА: Что же это он про меня говорил?
СТАРЕЦ: Случится оказия, даст Бог, он сам тебе это и расскажет...
ПОЛИНА: Он был здесь… Так где он? Вы знаете, где он?!
СТАРЕЦ: Дык, знамо где. Там, где и положено быть казаку и мужчине. На фронте он. Воюет Никитушка наш на войне.
ПОЛИНА: Как воюет?! На какой войне?!
СТАРЕЦ: А война, дочка, у казака завсегда одна – за Отечество, за православную веру, да за православный люд!
ПОЛИНА: Ну почему, почему он мне ничего не сказал, не позвонил?! Даже СМС не написал!
СТАРЕЦ: Толку от них, от "сэмэсок" энтих ваших? Ни души, ни чувства в них. Ровно что на заборе писать. А вот раньше-то люди друг другу письма писали. Этот был еще, как его, холеру... "Пистолярный жанр"! Во!
ПОЛИНА: Эпистолярный, дедушка.
СТАРЕЦ: Во-во! Я и говорю. А "сэмэски" эти что? Отключат их вам и всё. Потерялись. А письмецо, оно, адресата свого завсегда найдёт. Да-а-а... А то и сам адресат сыщет то, что для него писано...

Старик встаёт, подходит к окну и смотрит вдаль и на небо.

СТАРЕЦ: А ночка-то сегодня непростая... Ох, необычная ночка... Не зря ты, видать, аккурат сегодня приехала.

Старик  подходит к столу, сдёргивает рушник с крынки и блюда на столе.

СТАРЕЦ: Ты вот покушай, да отдохни с дороги! Такого квасу да пирогов таких, небось, в Питере своём отродясь не пробовала! Не торопись, дочка! Вам ли, молодым, в торопыги-то? Вона сколько жизни ещё впереди у вас! Утро вечера, как говорится, мудренее, а мне в город надо по кой-какому делу. Часа в три обернусь.

Старик берёт со стула дорожную сумку.

СТАРЕЦ: Отдохни, дочка! Воздух у нас тут сладкий, зорька ввечор так мёдом и тянет. Сон лёгкий придёт, душе твоей маятной самое лекарство будет.

Старик  направился к двери и уже на пороге обернулся.

СТАРЕЦ: Никого и ничего не бойся, дочка. Ежели гости какие будут, ты не пужайся, свои это, наши. Ты уж, прими их, как хозяйка, угости чем найдёшь, не посрами старика, да Никитку свого. (улыбается) Ну, бывай, дочка, скоро я, скоро.

Старик  уходит, Полина остаётся одна.

 Явление 2 "Казак"

Оставшись одна, Полина доела пирог, запила его квасом, налив его из крынки в стоявшую рядом кружку. Затем старательно прибрала со стола несколько упавших крошек, аккуратно накрыла крынку и блюдо рушником. Огляделась и подошла к стене, на которой висели фотографии. Рассматривая старые фотографии каких-то мужчин в военной форме (фотографии периода Первой мировой и ВОВ).
Вдруг, девушка подошла к большой современной цветной фотографии в рамке и узнала человека, изображённого на фоне одного из мостов Санкт-Петербурга.

ПОЛИНА: Никитка! Где ты?! Ну, какая война?! Куда ж тебя понесло?!

Девушка сняла со стены фотографию, села за стол, держа фото перед собой.

ПОЛИНА: Никита, Никита... Ну почему ты у меня такой дурачок? Вот и в Питере, когда учились, тоже – все люди, как люди, а тебе – то в музей Артиллерии, то в музей Блокады. Вот удовольствие тоже – на железки эти глазеть! Да какая война, Никитушка?! Да ты посмотри вокруг, оглянись! Нормальные люди деньги зарабатывают, машины покупают, квартиры, в Турцию и на Бали отдыхать ездят! И дела им нет до твоей войны! А тебя-то куда понесло?! Ты для этого пять лет учился что ли, Никит?! Деньги на вас делают, а вы дураки и попёрлись, понял?! Вот уж, действительно, Никитушка что Иванушка – дурачок!

Полина перевернула фотографию, обнаружив приткнутый за рамку почтовый конверт. Девушка достала письмо и прочитала вслух.

ПОЛИНА: "Здравствуй, деда! У меня все хорошо. Работаем, как говорится. Пожалуйста, передай второе письмо Полине. Уверен, ты знаешь, когда и как это лучше сделать!"

Полина вновь заглянула в конверт, достав оттуда второй листок. Прочла надпись на нём.

ПОЛИНА: "Для Полины".

Развернув письмо, она принялась читать.

"Полина. Милая Поля, здравствуй!
Ты когда-то прочтешь письмо...
Стихи я пишу нечасто,
Да вот вышло в стихах оно.
 
Не стихи, а, скорее, наброски.
Наивны они и просты.
Помнишь, ты мне читала Твардовского
На набережной Невы?
 
А теперь вот случилось так,
Я пишу, как и он, на войне.
Ты, наверное, скажешь: "Дурак!"
Да нельзя по-другому мне.
 
Я хочу, чтоб была ты счастлИвой
Даже если и не со мной.
Чтобы жизнь твоя была мирной,
Я шагаю из боя в бой.
 
Я за Родину выдержу долю,
Чтоб не знала она войны.
Поля, Полюшка, милая Поля...
Моя Родина - это ты."
 
Полина закрыла лицо руками, прошептав.
               
ПОЛИНА: Ох, Никитушка! За что ты головой своей рискуешь?!
 
Горько опустила голову на фото. Небольшая пауза.
Дверь распахнулась, и в комнату вошел рослый, статный казак в мундире 18-19 века.

КАЗАК: Казаку без риска никак нельзя! Риск – дело благородное!

Пройдя в хату, казак снял головной убор, выпрямился, истово трижды перекрестился на иконы в красном углу и поклонился. Затем повернулся к Полине и, залихватски расправив усы и белозубо улыбаясь, гаркнул:

КАЗАК: Здорово живете, станишные! Гостей принимаете?

Полина поднялась из-за стола, оторопело пробормотав:

ПОЛИНА: Принимаем, дяденька... Проходите, пожалуйста... Дедушки дома нет, он...
КАЗАК: Да знаю я! Сказывали! (со смехом усаживаясь за стол) Угостишь чем-нибудь, хозяйка?

Полина сдернула рушник, налила полную кружку кваса и протянула её гостю, другой рукой подавая пирог. Гость принял угощение, зычно крякнув, залпом выпил кружку и отломил небольшой кусочек пирога, закинув его в рот начал медленно, задумчиво жевать.

КАЗАК: Да ты сидай, дочка, чай оно не параде.

Полина осторожно присела на край стула.
Дожевав  кусок пирога, казак, оперся скулой на свой кулак, уперев локоть в стол и подбоченясь другой рукой.

КАЗАК: Странно мне речь твою слушать, дочка... В лихую годину казачок за Родину, за Отечество воюет, а ты его отчитываешь как школяра какого. Негоже так! Неправильно.
ПОЛИНА:  Да почему он-то должен воевать?! Он ведь даже не военный! И никогда им не был!
КАЗАК: Ежели супостат у порога, в государстве враз все служивые! Надо, так и корова дойная – боевой конь!
ПОЛИНА: А что ж тогда другие не идут? Или государство другое у них? Живут, вон, себе в удовольствие, а его туда за какие грехи?!
КАЗАК: Так-то не повинность, а честь великая – за Отечество, за веру православную постоять! "Нет больше той любви, чем положить душу за други своя!" Слыхала? За Родину биться – такую милость Господь ишшо и не каждому даёт, девонька!
ПОЛИНА: Ага! Уж, видели мы. Насмотрелись достаточно! Один воюет, другой жирует, обоим тяжко! Все агитируют... "Присоединяйся к своим!" А сами туда не особо и рвутся! И сыночки их в Лондонах да Куршавелях веселятся! Получается, что они не больно-то нам и свои, так?!
КАЗАК: Было дело, в 12-м годе Бонапартий на нас войной пошёл. Правду, значит, нам нёс свою - "европскую". И наши-то "благородные" тогда по хранцузки дюже шибко лепетали. Быват, всей день ни слова русского не скажет, а по-хранцузки балачет, как заведёнай! И жинка у него, вишь ты, "мадама", и сам он, вишь, "мусью"! Да только нам оно и даром не надобно! Нас деды другому учили! Ну и проводили мы Бонапартия до самого Парижу! Так проводили, что портки еле унёс! А потом ишшо с турками зарубилися. Англичанка их, опять же, на нас науськала. И под Эреванью, и на Балканах мы турка били знатно. А "благородия" наши да прочие чины штабные чего удумали: то патроны нам калибру другого пришлют, а то в патронах и вовсе просо вместо пороха. Солонину везли гнилую и прочую провизию непотребную. А, всё ж, турку мы побили. И француза побили. И немца побили. Я тебе, дочка, так скажу. Царь – далЁко, Бог – высОко, а Родина – вот она рядом, слезами и кровью умывается. И тогда уж не болтай, а бери саблю, да рубай! Родина – это ж мать! Мамка! Быват, что и заругает, а то и выпорет, почём зря, но она ж всё одно – мамка. И другой её у тебя не будет!

Казак вышел из-за стола, перекрестился на иконы, надел головной убор.

КАЗАК: Спасибо за угощение, хозяйка! Не обессудь за слово резкое, по совести сказал, от сердца! Пора мне!

Казак пошел к выходу и, вдруг, обернулся и сказал рассмеявшись:

КАЗАК: Чугунок-то с печи вынь! Спалишь!

Полина бросилась к печи.

КАЗАК (прохохотал): Ухват возьми, руки обожжёшь!

Выходя за дверь, казак ещё раз обернулся, посмотрел на девушку, суетившуюся у печи, и тихо сказал сам себе:

КАЗАК: Ай, да Никитка... Ай, да хват... Добру дивчину себе сыскал. Не соврал дед...

Оставшись одна, девушка подошла к стене, на которой был ковер увешанный оружием. Полина провела рукой по ножнам одной из шашек, задумчиво пробормотав:

ПОЛИНА: Не болтай, бери саблю и рубай... Вот вы и рубите... Всё рубите и рубите... И они рубят... У них ведь тоже сабли-то имеются... Ну, неужели нельзя никак по-другому? Неужели, обязательно нужно воевать? Зачем? Почему? Почему ради жизни одного кто-то другой должен погибнуть? И ведь погибнет-то человек хороший, а жить останется тот, кто хорошим, может, и не был никогда и не будет. Вот, прадеды мои оба тоже воевали в Великую Отечественную. Понятно, что если бы не они тогда, то нас сегодня, наверняка, вообще и не было бы. А хороший ли я человек? Никита, вон, тоже за меня сейчас. А я? А я что?! СтОю я того, чтобы за меня погибали хорошие люди?

Полина снова взяла в руки письмо Никиты и продолжила читать:

"А скажет кто, что на войне не страшно - ты не верь.
Тот о войне не знает ничего уж точно!
Здесь ночь светла от взрывов, будто день
И днём темно от дыма, будто ночью.

И когда особенно мне страшно,
Как девиз и молитву мне хочется спеть,
Песню такую здесь слышал однажды:
"...Скурвиться страшно. Не страшно под пули и плеть..."

Знает каждый из нас, что он здесь не напрасно.
Наши подвиги, жертвы наши нужны,
Чтоб жила наша Родина счАстливо и безопасно.
Моя Родина - это ты."

Явление 3 «Интеллигенция»

В дверь громко постучали. Вошла пара. Мужчина и Женщина средних лет. На мужчине пиджак-тройка, старомодные очки (типаж – сельский агроном), женщина – типичная сельская учительница советского периода. Видно, что они муж и жена. Мужчина, обняв жену одной рукой, улыбнулся и громко, с задором обратился к Полине.

МУЖЧИНА: Здравствуй, товарищ! Принимай гостей, комсомолка! Не найдётся ли чем перекусить советской интеллигенции?

Пара прошла к столу, и они заняли оба стула. Мужчина достал платок, снял очки и принялся старательно их протирать.

ЖЕНЩИНА: Это по какой же такой комсомольской путевке и откуда тебя к нам занесло, красавица?
ПОЛИНА (всё ещё задумчивая и мучимая переживаниями, буркнула): Из Питера я.
МУЖЧИНА (мечтательно): О! Ленинград! Вот это город! Проспекты какие! Да разводные мосты! Силища! Повидать бы ещё разок. Да нам, ссыльным, ближе 101-го километра нельзя.

Мужчина хмыкнул, надел очки и посмотрел на свою жену. Женщина посмотрела на Полину и, и чуть улыбнувшись, негромко сказала:

ЖЕНЩИНА: "Политические" мы, 58-я статья у нас, ни за что, ни про что. Досадная ошибка правосудия...
 МУЖЧИНА (трезво): Ну, да ничего. Лес, как говорится, рубят – щепки летят. Придёт время, Родина разберётся.

Полину внезапно "прорвало". Резко подойдя к столу, она уперлась руками в столешницу и склонилась почти к самому  лицу  мужчины. Громко и с вызовом зло чеканя слова.

ПОЛИНА: Да что вы все заладили "родина, родина"! Носитесь с ней, как с писаной торбой... А вот нет больше вашей родины! Нет! Кончился ваш Советский Союз! Развалился! И социализма вашего больше нет! Капитализм у нас! Всё за деньги! (показала характерный жест тремя пальцами) Всё продаётся! Всё покупается! И даже не за рубли! За доллары! И родина тоже! Да в любой точке планеты человек себе родину купить может, лишь бы денег хватило!
МУЖЧИНА: Э, не-е. Так не бывает. Страны может уже и нет, и порядок другой какой, а родина, всё равно, была есть и будет. Нельзя человеку без родины.
ЖЕНЩИНА: Ну, чего ты заводишься? Видишь, у них вон по-другому всё сейчас.

Мужчина резко встал, принялся расхаживать по комнате, активно жестикулируя руками.

МУЖЧИНА: Да не может быть по-другому! Не может! Родина – это вечное, незыблемое понятие вне зависимости от политического строя и территории! Родина – это не просто страна и не просто город, в котором ты родился! Это не просто твой огород от забора до забора! Родина она вот здесь! (с силой ткнул пальцем себе в грудь)
ПОЛИНА (махнув рукой куда-то в сторону, перешла почти на крик): Да? А у нас вот сейчас, вообще война! И война, именно с теми, с кем ещё вчера у вас была общая родина! Советский Союз этот ваш! И одни там гибнут пачками, а другие, вон, живут себе беззаботно! Чистенькие, модные, весёлые и довольно упитанные! И им хорошо! И богато, и сытно, и тепло-безопасно! И плевать они хотели на эту вашу родину!
МУЖЧИНА (наставительно поднял указательный палец): Во-от! Вот сейчас в самый корень зришь, девонька! У каждого место жительства есть, да не у каждого, к сожалению, родина. Бывает, человек всю жизнь на чужбине мается, занесёт его нелёгкая на самый край света, а всё ж родина у него есть. Он её в душе, под сердцем бережно носит, где бы он ни был. А другие, где родились, там прожили всю жизнь, сколько им отмеряно. И вот она, родная земля под ногами, а родины у них нет! И не совсем уже и люди они, не человеки. Так. Существа прямоходящие. Паразиты. Саранча! Налетят, пожрут всё под корень, соки все из земли высосут, лишь бы брюхо своё ненасытное набить, и до другого им ни до чего дела нет! Потому как в душе у них пусто и глухо, как в склепе. Потому как родины там нет! А если у человека родина в душе, и в самом сердце, и  в мозгах его, то он на своей земле хозяин! Рачительный и заботливый! И тогда и дом у него – полная чаша, и в семье мир да покой! А без родины человек – это не человек. И жену свою такой муж не любит! Не умеет он любить никого и ничего, кроме своей ненасытной утробы, если в душе родины нет! Пользует, пока ему комфортно и всего делов! И, отца и мать своих, такой не почитает, потому как он "безродный"! Улыбается им, пока они его кормят, растят, одевают, да на ноги ставят. А как станут они обузой на старости лет, развернётся он и бросит их без зазрения совести! Да и нет у него никакой совести! Потому как родина – это и есть совесть! Когда у каждого родина будет в душе, тогда и страна будет крепкая и народ в ней счастлив.
ПОЛИНА (к женщине):  Ну, вот есть у вас эта ваша родина. И что? Дом у вас "полная чаша"? Да вас страна вместо дома упекла в лагерный барак! Мир и покой у вас там? Любовь? Страна крепкая и народ счастлив? А вас за любовь эту во "враги народа" или как оно там у вас называется?
ЖЕНЩИНА (тихо): Так и называется. Только это другое немного. Когда, чтобы организм от гангрены спасти, руку по плечу режут, то по ногтям уж не плачут. Когда в стране такое закрутится-завертится, то бывает, что и затянет кого безвинного в эту мельницу, да перемелет в пыль без остатка. Но народ разберётся обязательно. Родина разберётся и помянёт нас ещё добрым словом. Обязательно помянёт.

Полина села на кровать, закрыв лицо руками.

ПОЛИНА: Я не понимаю... Я вас не понимаю!
ЖЕНЩИНА (ласково): Придёт время, поймешь. Время всё на свои места расставит, деточка.

Женщина подошла к мужу, прижалась к нему, ласково прижавшись щекой к его плечу. 
Голос из за двери: "Осужденные! С вещами на выход! Выходи строиться!"
Гости с достоинством выходят.
Полина успокоилась, встала с кровати.

ПОЛИНА: Что, вообще, происходит? Странные они какие-то... Да, вообще, всё здесь очень странное! Дедушка этот Степан Федорович... Казак... Эти двое... Кто такие? Откуда? Зачем? Странно! А то, что я сейчас здесь нахожусь - не странно? Я здесь зачем?! Почему?!

Девушка подошла к столу, взяла фотографию Никиты.

ПОЛИНА: Никита ей, видите ли, не звонит... Ну, учились вы вместе, дружили в одной компании. Сашка, вон, как диплом получил, сразу укатил в свою Америку и тоже не звонит. Что ж ты на его поиски не бросилась? А тут, вдруг, сорвалась. Бросила все, с работы уволилась. Декабристка, блин... Как вот эта вот "политическая, не от мира сего". Сейчас таких и нет уже, наверное. А, может и плохо, что нет? Может, в этом и проблема? Зря я им про капитализм ляпнула... Ну, не все ж плохо так у нас. С Никитой, вот, в приют мы тогда ездили, кошечек и собачек этих кормить. Ну, не за деньги же! Наоборот, ещё и свои тратили! На войну он поехал не за деньгами же! Да и я сюда приехала, что, разве ради денег каких-то?! А может, человеку просто очень важно знать, что он кому-то нужен? Не полезен и выгоден, а именно нужен! Нужен до такой степени, что даже если рядом с ним не очень хорошо, то без него - вообще невозможно! И у них, действительно, мир и покой, потому что они нужны друг другу и знают об этом.

Полина задумчива посмотрела на фотографию.

ПОЛИНА: А я тебе нужна, Никит? Нужна... Ты говорил... Помнишь, тогда в Питере, на мосту, на Литейном, когда курс отмечали, ты сказал, что не любишь окончание учебного года, потому что на каникулы я уезжаю к маме и тебе от этого становится грустно. Я тогда рассмеялась. Дура! Ты же ведь тогда хотел сказать что-то ещё, но я смеялась и ты замолчал. Ну, ничего. Мы ещё будем на этом мосту снова и в другой раз ты мне обязательно скажешь. Я не буду смеяться. Честно!

Полина неожиданно вскочила.

ПОЛИНА: Господи! Он же сейчас... Война... Господи... Будет ли теперь этот "другой раз"?
 

Явление 4 «Ленинградка»

В дверь постучали так тихо, будто поскреблись. Дверь тихо открылась и в комнату вошла женщина.

ЛЕНИНГРАДКА: Здравствуйте. Вы позволите?

Высохшая, ссутулившаяся женщина с лицом земляного цвета. Её худое лицо, её серая, изношенная одежда на фоне белоснежных стен выглядели будто кадр черно-белой хроники в цветном кино.

ЛЕНИНГРАДКА (почти шёпотом): Мне бы поесть...

Полина бросилась к столу, схватила пирог и протянула его женщине.

ПОЛИНА: Да вы садитесь, пожалуйста! Кушайте!

Женщина взяла пирог, сев на самый краешек стула, бережно положила пирог на ладонь, пальцами другой руки осторожно отщипывала маленькие щепотки отправляя их в рот. Полина медленно опустилась на другой стул. По ее лицу понятно, что она о чем-то догадалась и эта догадка ее испугала и ошарашила.

ЛЕНИНГРАДКА (тихо): Откуда ты такая, девонька?
ПОЛИНА: Я из Пите... Из Ленинграда.

Женщина подняла на нее блеснувшие глаза.

ЛЕНИНГРАДКА: Из Ленинграда?! Как там? Голодно?
ПОЛИНА: Да нет. Всё хорошо. Процветает город. Все счастливы.
ЛЕНИНГРАДКА: Вот и славно. Вот и слава Богу.

Женщина вновь опустила глаза и взгляд её стал безучастным и почти безжизненным.

ПОЛИНА: А вы...
ЛЕНИНГРАДКА: А меня эвакуировали в 43-м. По Дороге Жизни. Я совсем плохая была. Слабая совсем. А, вишь ты, доехала, выжила. Одна только и выжила. Юрочка мой, сыночек, на фронте, на Волжском, а доченьку мою  младшую, Машеньку, в 42-м при бомбежке осколком убило. На Пискаревском погосте схоронила я Машеньку свою. В Ленинграде тяжко... Как же вы там держитесь, бедненькие?! Помоги вам Господь, бедненькие!
ПОЛИНА (с криком вскочила): Да кончилась война! 

Вдруг, Полина бросилась к женщине, которая продолжала отщипывать кусочек за кусочком от пирога и жевала их, безучастно смотря в стол. Полина принялась гладить ее по тощим плечам и голове.

ПОЛИНА: Кончилась война. Мы победили. Вы победили! В 45-м, в мае, в Берлине! И фронта Волжского нет, и блокады давно нет! Кончилась война! Победили! Юрочка победил! Победил, слышите?! А на Пискаревское на могилу Машеньки весь Ленинград каждый день ходит и цветы ей несёт, слышите! И блокады нет и не будет больше никогда! Никогда! Никогда больше не будет! Никогда! Никогда!

Женщина бережно завернула кусок пирога в платок, погладила Полину по руке, прошептав:

ЛЕНИНГРАДКА: Главное, чтобы больше никогда! Никогда! Вы уж постарайтесь, родненькие...

Женщина медленно поднялась со стула и направилась к двери.

ЛЕНИНГРАДКА: Пора мне, девонька. Спасибо тебе!

В дверной проёме женщина остановилась, обернулась и, впервые улыбнувшись, тихо сказала:

ЛЕНИНГРАДКА: Угадал Никиточка. Правильно выбрал. Ведь ты ж ленинградка...

Бережно прижимая к груди завёрнутый в платок пирог, женщина  за дверь. 

ПОЛИНА: Господи! Никита! Надо что-то делать! Ну, надо же что-то делать! Люди!!! Он же там! Ну, есть же у него там какие-то командиры, начальники! Эти, как их, военкоматы, в конце концов! Надо им написать! Надо им позвонить! Должны же они понимать! Надо им обязательно рассказать, обьяснить им нужно, что...

Полина села за стол, прижав к груди фотографию Никиты.

ПОЛИНА: Что он мне очень нужен... Что я без него не могу... Должны же они понять... Неужели никто не понимает, что так нельзя?! Что мне без него нельзя!!!

Полина взяла письмо и продолжила читать.

"...Знаешь, что я сумел понять
Здесь, в самой гуще войны?
Нельзя за любовь воевать,
Не зная при этом любви!

Я давно хотел написать...
И мне даже не нужно ответа.
Просто нужно тебе сказать,
Чтобы ты знала об этом.

Полюшка... Ты для меня в бою -
Ангел и оберег!
Поля, я очень тебя люблю!
Ты одна у меня навек!

Даже если сегодня ты не со мною!
Провожаю не я, и не я подарил цветы...
Я люблю тебя, Полюшка, Поля...
Моя Родина - это ты!"


Явление 5 «Невеста»
Дверь с треском распахнулась и в хату влетела-ворвалась молодая, красивая девушка. Она раскрасневшаяся, запыхавшаяся, счастливо улыбалась. На ней простенькое белое платье, незамысловато украшенное самодельными бумажными цветами, на голове её простенькая самодельная фата.

НЕВЕСТА (смеясь, громко): Подруга, дай воды напиться! Эх, пляшем! Чуть каблуки не сломала! 

Удивлённая Полина налила из крынки в кружку квас и протянула гостье. Та взяла кружку двумя руками, села за стол и жадно выпила кружку почти до дна. Поставив кружку на стол, она широким размашистым жестом вытерла рукавом платья губы, таким же жестом руки вытерла взмокший лоб и выдохнула:

НЕВЕСТА: Невеста я! Самая счастливая невеста! Да что невеста! Жена! Я - жена!

Невольно улыбаясь, заинтересованная Полина присела на стул напротив гостьи.
Взяв кружку и сделав ещё один жадный глоток, гостья, все так же глубоко дыша и  широко улыбаясь, с каким-то неимоверным жизненным блеском в глазах, выдохнув, начала свой рассказ:

НЕВЕСТА: Он ещё со школы за мной ухлёстывал! Всё орехами, лещиной, меня угощал.
ПОЛИНА: Лещиной? Что это?
Невеста – Та я ж и кажу: орехами. А «лещина» это такой лесной орех, круглый, у него листья как лещ! Я их люблю шибко! Да и я тоже по нему сохла, но виду не давала, нет, что ты! Такая цаца ходила! Он самый бойкий был из ребят в школе, а со мной, ну прямо тялок! Кажный день меня провожал, портфелю мою тащит, а сам молчит и пунцовый, будто помидор. А я тоже молчу, хихикаю только тихонько, будто так и дОлжно. А после школы он в лётную поехал поступать. Он, соколик мой, с детства о небе мечтал. И поступил ведь! Вот тогда у нас и закрутилось... Письма мы писали друг другу. Принесёт, бывало, почтальон весточку от него, и будто мосточек между нами наладился, сделай шаг и вот он – любимый мой. Так два года и прожили мы с ним – от письма до письма. Чуть ли не каждый день от него письма были. Одних только чернил на меня, поди, цельное ведро извёл. Он меня в письмах, за орехи те, всё Белкой звал. Писал мне: "Ты дождись только! Вот "встану на крыло", Белочка моя, и мы сразу поженимся!" А как-то, враз, пишет он мне, мол, скоро выпуск, приезжай, мол! Встаю на крыло! Ну, я и махнула! Приданное своё скромное – три платья, да платок, да две пары туфель в чемодан поклала и собралась. Маманьке всё обсказала как есть. Она меня перекрестила, обняла и говорит: "Езжай, доченька! Парень он толковый и видный. А бабье счастье оно такое, его почуять мало, надо ещё успеть за хвост его ухватить и удержать!" Приехала я, значится, к самой торжественной части! А мой в первой шеренге стоит! Красавец! Два "кубаря" в петлицах, да "крылышки" на фуражке! Орёл!

Девушка, вдруг, сделала ещё глоток из кружки и продолжила  уже чуть другим тоном.

НЕВЕСТА: В тот же день, 21-го, то бишь, мы с ним и расписались. У него уж в кармане предписание в часть было. А на следующий день, 22-го, по радио говорят – война! Отпуски все, понятное дело, по боку и эскадрилию евонную в тот же день на фронт отправили. Он же у меня – истребитель, "сталинский сокол"! И после ни письма, ни полстрочечки, ни даже похоронки. "Без вести пропавший" сказали.

Тут гостья замолчала на секунду и только что улыбавшиеся её губы сжались.

НЕВЕСТА: Один только день и одну только ночку женского счастья подарил мне соколик мой.

Она тряхнула головой, вскинув подбородок и с какой-то злой и настырной улыбкой продолжила:

НЕВЕСТА: Да хоть сколько! А всё, что ни есть, всё до секундочки моё! А война-то потом и до нас докатилась. Немец пришел. Я и в подполье была, и партизанила. Ничего не боялась! Знала, что нельзя мне погибнуть! Я ж его ждала! А-ну, как вернётся мой любимый, а меня нет?! Нельзя мне погибнуть, никак нельзя! Тем и выжила! А он мне ещё из лётной школы писал: "Белка! Как бы ни было, на этом ли свете, на другом ли, но мы всегда будем вместе!" И ведь не соврал соколик мой, сдержал слово.

Голос со двора (весело): Белка! Ну, скоро ты там?!
Гостья легко вскочила со стула, в два шага оказалась у двери и у самого порога обернулась. Глаза у неё были очень серьезные, но губы улыбались. Пристально посмотрев на Полину, она сказала непривычно твердым и серьезным голосом:

НЕВЕСТА: Любишь?! Люби! Без любви и жизнь – не жизнь, а с любовью и смерть – не смерть! Люби!

Затем Невеста повернулась в сторону двери, крикнула что-то "хороводное", каким-то изящным танцевальным па перескочила через порог, и её поглотил за дверью вихрь танца и народного гулянья. 
Полина, прижав к груди фотографию Никиты, села на кровать.

ПОЛИНА: А я и люблю... Люблю! И всегда любила! Только не понимала этого раньше. А сейчас понимаю. И знаю точно! Люблю!

Полина продолжила, глядя на фотографию. По щекам у нее потекли слезы.

ПОЛИНА: Даже, если ты меня не любишь, я все равно люблю, слышишь? Ты только вернись, пожалуйста! Ты только будь просто рядом! Обещай, что вернёшься! Скажи, что вернёшься! Всё ведь хорошо будет, правда? Никита! Обещай! Чего ты молчишь-то?!

Полина положила фотографию на кровать, закрыла лицо руками и заплакала, продолжая бормотать. Успокоившись, она снова взяла фотографию и, глядя на неё, прилегла. Одной рукой принялась вытирать слезы и сказала как-то по-детски обиженно.

ПОЛИНА: Что смотришь? Смотрит он... Все мужчины - дураки. Ничегошеньки вы про нас, женщин, не понимаете. Вам бы только воевать. Вояка... Мой соколик... Соколик мой...

Полина закрывает глаза и засыпает.


Явление 6 «Фельдшер"

Послышался стук в дверь и женский голос. Дверь открылась и хату вошла женщина в белом медицинском халате.

ФЕЛЬДШЕР: Степан Фёдорович! Можно? Вы дома? Всё нормально у вас?

Оглядев комнату, она подошла к кровати и принялась негрубо, но настойчиво трясти спящую Полину за плечо.

ФЕЛЬДШЕР: Девушка! Девушка! Вы кто? Степан Фёдорович где? Девушка!

Полина открыла глаза и сонно, непонимающе уставилась на женщину.

ПОЛИНА: Вы тоже со свадьбы?
ФЕЛЬДШЕР: С какой ещё свадьбы?
ПОЛИНА: Ну, там на улице. Там танцы. Поют. Свадьба там.
ФЕЛЬДШЕР: Какие танцы?! Ночь на дворе! С вами всё нормально, девушка? Вы кто? Степан Фёдорович где?!

Полина, наконец, окончательно проснулась и села на кровати.

ПОЛИНА: Дедушка сказал, что в город поедет. А я Полина. Я приехала... Я с правнуком с его – с Никитой... Он... Мы с ним... Он...

Полина чуть запнулась, потом подняла голову, тряхнула волосами и твёрдо, и отчётливо сказала:

ПОЛИНА: Он мой жених! Я его ЛЮБЛЮ!
ФЕЛЬДШЕР: А! Во-он оно что!

Женщина вмиг подобрела, успокоилась, села на стул и её строгое лицо озарилось доброй, приветливой улыбкой.

ФЕЛЬДШЕР: Никитушка – парень хороший! Справный юноша! А я фельдшер местный – Юля. "Юличка Иванна", как Степан Фёдорыч меня всё называет. К Сергеевне я ездила, давление у неё опять скачет, а на обратном пути вижу – свет в окошках горит. Дай, думаю, зайду, проведаю старца нашего, не случилось ли чего. Степану Фёдоровичу, уж, почитай, второй век пошёл. Долгожитель наш... 
Другие и в семьдесят годов еле ходят, а Степан Федорович, вон, "живчик" какой! Хоть жизнь его и потрепала немало. Да уж... И войну прошел, опять же. Мальчишкой на фронт сбежал. У нас и улица есть, которая его фамилию носит! Только это в честь брата его старшего назвали. Брат у него лётчик был, истребитель. А сын его, Никита Степанович, офицер, в Афганистане погиб. Да, да... В честь кого, думаешь, Никитку-то назвали! Три ордена Красной Звезды. Третью, "посмертную" Степан Федорович за сына уж сам в военкомате получал... У нас в школе и музей есть, так про них там целая экспозиция отдельная! А ещё он травник знатный! Отвары, порошки, примочки всякие. К нему и из города и со всей округи люди приезжают! Далеко о нём молва-то людская разнеслась. Удивительный дедушка. Самородок! Соль земли русской! Из области даже телевидение как-то приезжало, репортаж о нём делали. И начальство областное всякое тоже с ними. Поснимали, в камеру покрасовались и уехали. Ан, нет бы лучше, оборудование в наш медпункт новое привезли, глядишь, и старожилов-то у нас побольше тогда было бы. Ой, чего это я болтаю-то.

Полина уже окончательно оправилась от сна, встала с кровати и прибирала на столе. Блюдо оказалось пустое. Взяв его в руки, Полина удивленно его рассматривала (сон это был или, все-таки, не совсем сон).
Женщина продолжала тараторить.

ФЕЛЬДШЕР: Степан Фёдорыч-то как? Как себя чувствует? Он прошлом годе захворал, было, совсем слёг почти. А как Никитка приехал, он прям и расцвёл. Будто второе дыхание у него открылось! А когда Никиту-то ранили...

Звонко разбилось блюдо, которое Полина выронила из рук.

ПОЛИНА: Ранили?!
ФЕЛЬДШЕР (чуть не прикусила язык): Так ты не знаешь?! А я подумала, что ты потому и приехала, что...

Женщина быстро поднялась со стула, в три шага подошла к Полине, обняла её за плечи.

ФЕЛЬДШЕР: Да ты не переживай так, девонька! Хорошо всё будет! Главное – живой он! Руки-ноги на месте! Я и по своей линии справлялась, звонила в госпиталь этот! И посылку ему туда мы здесь всем гуртом собирали – и одёжку какую, и "мыла-шампуни", и гостинцев всяких! Целый он! Посекло его только осколками. Так оно ж ведь война! Как же ж, там без этого!

Женщина заботливо усадила на стул Полину, успокаивая готовую вот-вот расплакаться, девушку.

ФЕЛЬДШЕР: Ох, война-война… Что ж она, падлюка, с нами делает... Не ждали, не гадали, а оно вон где, под самым боком. Война – штука страшная. Жуткая штука. Но, уж коли по-другому никак, то – дерись! Как медик тебе скажу – чирей он зреет-зреет да и прорвётся. И если гниль эту не выскрести дочиста, не вывести заразу, она так и будет по организму гулять и в новом месте ещё большей гнилью вылезет! В своё время-то, видать, не до конца фашистов этих проклятущих вычистили, вот они снова и повылазили. Так что, ребятки там наши за правое дело бьются! И Никита твой тоже. Он у тебя герой! Ты держись за него, девонька. И жди его! Доля наша такая бабская. Вернутся они, усталые да грязные, да пораненые все и телом, и душой. А уж тут их мы – бабоньки, любовью да заботой своей, руками нашими ласковыми да слезами, от грязи этой отмоем, раны им залечим, и к мирной жизни их вернём. 

В комнату вошел рыхлый мужчина с заметным "пивным животом" и полным мясистым лицом.

ВОДИТЕЛЬ: Юля Иванна, долго тебя ждать-то ещё?! Утро уж скоро, а мы всё до дома не доедем никак! Я круглосуточно батрачить за копейки не собираюсь! Никуда твои старики до утра не денутся! А если и приберёт кого из них старуха с косой, то тебе же и работы меньше будет! Поехали уже! Я больше ждать не буду! Пешком домой пойдёшь!
ФЕЛЬДШЕР: Да погоди ты, Петька! Глянь! Вон – невеста никиткина приехала! Красавица да умница какая!
ВОДИТЕЛЬ: А? Кто? А... Это того Никитки, который Фёдорыча правнук? Это который на фронт мыкнулся? 

Мужчина подленько и маслянно захихикал, глядя на Полину.

ВОДИТЕЛЬ: Что ж ты, девка, парня так замордовала, что он от тебя аж на войну сбежал?
ФЕЛЬДШЕР (возмущённо):  Ты что ж такое несёшь, окаянный? 
ВОДИТЕЛЬ: А что? Не так что ли? Чай, не от хорошей жизни они туда попёрлись! Или от баб своих бегут, или деньжат легких срубить!

Полина, багровея, начала медленно вставать из-за стола.

ПОЛИНА: "Деньжат легких срубить"?! Да как вы... Ты! Как ты смеешь так говорить?! Что ж ты туда за "лёгкими деньжатами" не поехал, а?! Что ж ты тут "за копейки батрачишь"? Отъел рожу – в дверь не проходит! Саранча!

Фельдшер тоже поднялась со стула.

ФЕЛЬДШЕР: Ты, Петя, говори-говори, да не заговаривайся... Я хоть и интеллигентная женщина, но могу и зашибить ненароком! Ты меня нытьем своим подленьким уже давно достал! Рассуждает он... Демократ хренов! Не тебе о ребятках наших, о защитниках, судить! Сам-то, и в мирное время от армии бегал! "Белобилетник"!
ВОДИТЕЛЬ: О-о-о! Ты глянь! Завелись бабёнки! Давайте, ещё про присягу мне, про Родину расскажите! "Союз нерушимый республик свободных..."! "Славься, Отечество..."! Хорошо, что тогда, в 91-м, вас к ногтю прижали, а то б до сих пор...
ФЕЛЬДШЕР: До сих пор что?! Да если б тогда мы страну не про... , ты бы сейчас не задницу свою дома отъедал, а тайгу бы лобзиком причёсывал, рожа твоя наглая! 

Полина и фельдшер, не сговариваясь, грозно двинулись на мужчину.

ВОДИТЕЛЬ: Э! Вы чего? Бабы, вы чего это?! Вы чего?!

Мужчина неловко попятился спиной к выходу, споткнулся о порог и вывалился из комнаты. Послышался громкий грохот и звон каких-то падающих железных ведер и тазиков.
Женщины ещё немного постояли, затем переглянулись, обнялись и громко рассмеялись.

ФЕЛЬДШЕР: Хорошая ты девчонка, Полина! Бойкая! Никитке под стать! Всё у вас сложится, всё у вас сбудется! Правду говорят, кому вместе суждено быть, какими бы дорожками их жизнь не водила, а всё равно – на одном мосту встретятся, да и не разойдутся больше! Ну, побегу я! А завтра я ещё зайду! Да завтра, поди, вся станица к вам зайдет…

Женщина улыбнулась, заговорчески подмигнула и вышла.

ПОЛИНА: Живой! Главное - живой! Хорошо всё будет! Теперь всё будет хорошо!

Уперев руки в бока, Полина по-хозяйски, весело окинула взглядом комнату, взяла в углу веник и совок и принялась подметать осколки блюда.

ПОЛИНА: Главное, что живой. А что раненый, так это мы вылечим. Ещё как вылечим. А Степан Федорович тоже вот... Мог бы и сказать! Никита раненый, а он мне сказки рассказывает, как сыч лесной!

Полина выпрямилась, оказавшись, как раз, возле висящей на стене фотографии из молодости Степана Федоровича. Глядя на фотографию, притворно строго сказала.

ПОЛИНА: Ну, ничего, дедушка! Припомним мы вам ещё! Вот нарожаем вам с Никиткой праправнуков с десяток. Они вам тут вообще всю посуду переколотят. Будете тогда знать.

Взяла со стола фотографию Никиты и принялась прилаживать ее на прежнее место на стену.

ПОЛИНА: Да, Никит? Нарожаем? Обязательно нарожаем!

Повесив фотографию, сделала пару шагов назад, оценивая работу. Снова окинула комнату взглядом и сказала задумчиво.

ПОЛИНА: Пол сегодня хорошо бы ещё помыть. И окна тоже.
 
Полина подошла к телевизору, нарисовала на пыльном кинескопе пальцем "сердечко"

ПОЛИНА: Да и вообще. Надо бы дедушке с порядком помочь.
Полина (снова обращаясь к фотографии Никиты) — Ты там тоже, смотри, чтобы всё в порядке было, раз взялся! Дел у нас с тобой ещё, ой, как много! Мы ж не "саранча" какая, мы Родину в обиду не дадим!


Явление 7 «Никита»

В комнату вошёл Степан Фёдорович.

СТАРЕЦ: Ну, как ты тут, внучка? Управилась? Не спужалась одна-то?

Полина бросилась к нему.

ПОЛИНА: Степан Фёдорович! Тут такое! Такое было! Даже не знаю как и сказать! Я думала – сплю... А пироги?! А пирогов-то и нет! А как же тогда... А кто ж тогда эти... Тут такое! Такое было!
СТАРЕЦ: Это да... Места у нас тут дивные... Сказочные места... "Тут русский дух", как говорится, "тут Русью пахнет"... Ну, встречай гостя, хозяйка!

В комнату вошёл Никита. Он заметно хромает, в правой руке у него костыль, левая рука подвязана.

НИКИТА: Полина...
ПОЛИНА: Никита... Никита, Никитушка! Я не знала! Я правда не знала! Я бы тогда... Мы теперь всегда с тобой... Никитушка... Теперь всё хорошо будет... Всё хорошо будет теперь! Мы и в Питер с тобой поедем! Я с тобой всегда теперь... Там хорошо... Там мост наш, помнишь? Куда захочешь поедем! Хоть на край света! Никитушка! Мой! Мой Никитушка...
СТАРЕЦ (сидя за столом и улыбаясь): Поедете, поедете! Везде успеете! Герою-то нашему цельных два месяца отпуска дали. Лечиться, мол, долечиваться. С твоей заботушкой, да моими травками мы его за неделю отремонтируем! Как новенький будет, а потом и ехайте к мостам этим вашим!
ПОЛИНА: Никита, мне сказать тебе надо! Обязательно надо сказать! Я... Я люблю тебя! Люблю... Люблю!

Степан Федорович смущенно кашлянул, быстро поднялся из-за стола и, как-то неловко, полубоком, стараясь не смотреть на Никиту и Полину, направился к выходу, смешно махая в их сторону рукой.

СТАРЕЦ: Ну, вы тут, как говорится, располагайтесь. Обживайтесь тут, как говорится. Сами... Сами тут уж... Сами... А я пойду. У меня делов-то ещё прорва! Скотина, вон, на дворе, почитай, сутки без присмотру! Пойду... Сами тут... Сами... Дело-то молодое... Оно и понятно. Оно ж вон оно как... Молодое дело-то... Сами тут... Сами...

Старец вышел за дверь, Полина и Никита остались вдвоём.

НИКИТА: Знаешь, а я почему-то был уверен, что ты приедешь. Чувствовал. Я там, вообще, постоянно тебя чувствовал. Как будто ты всегда рядом была. Вот здесь вот. (Приложил здоровую руку к груди) Я тебя очень люблю! Но это нечто, что-то даже большее, чем любовь. Не могу объяснить. Не знаю, как это называется...
ПОЛИНА: Я знаю! Теперь точно знаю! (Полина накрыла его ладонь на груди своей ладонью) Это называется Родина. Родной мой... Родненький... Любимый...  

Финальная песня "Мосты"

В небе загорелась новая заря,
Где-то далеко проснулась ты.
Но как будто рядом чувствую тебя -
Мы друг к другу навели мосты.

Через пропасть боли и войны.
Ни разрушить их, ни развести.
Через Кальмиус до берега Невы
Мы друг к другу навели мосты.

Слёзы - это, собственно, вода.
Про меня узнав, заплачешь ты.
Даже, если вдруг, придёт беда,
Над водою есть у нас мосты.

В белизне бинтов и простыней
Безнадёжному лежать мне впереди.
За руку меня возьми скорей,
С того света по мосту переведи.

И когда глаза открою вдруг,
Медсестра заплачет на посту,
Удивится искренне хирург.
А я иду по нашему мосту.

И твоя за здравие свеча
Освещает путь мой где-то
От моста проспекта Ильича
До моста Литейного проспекта.