Химия

Если сразу же после пробуждения не разложишь в памяти то, что нашептал тебе во сне сказочник Оле Лукойе, то всё – поминай как звали, первое же утреннее впечатление сметёт в забвение все его красочные сюжеты.
Когда я услышал будильник, сон ещё не рассыпался на мелкие фрагменты и стоял перед моим мысленным взором во всех подробностях очередной фантастической истории и чудесных красках полуночного воображения. Но только я подумал, что звонок был включён совершенно напрасно, поскольку сегодня выходной день, как от полноценного сна остался один-единственный осколок, и тот потерял всю свою чарующую разноцветность.
«Ладно», – подумал я и постарался внимательно пересмотреть неразбежавшийся остаток. А не убежал он по причине своей непомерной тяжести, ибо заключена в нём была сама Мать-сыра-земля.
Прямо посреди неубранного поля турнепса восседала полнотелая крестьянка, в руках у которой была большая садовая тяпка.
– Чой пялишься? Надоть думать, поработать хошь? – вопросила меня Мать-сыра-земля.
– Да тут это, такое дело… – замялся я, не понимая, как мне придётся в случае чего обходиться с таким сложным и неизученным прибором, как тяпка.
– Накось, – протянула мне Мать-сыра-земля тяпку, – сыскай репку да клай в мешок!
Я взял в руки тяпку, хорошо понимая, что от объявленного предложения уклониться уже не получится. Не знаю, заметила ли мою совершенную никчемность Мать-сыра-земля, но, пристально меня оглядев, она заботливо напутствовала:
– Апосля кажного мешечка передыхай, да тяпочку-то почащей чисть! 
Не зная, как себя вести себя со столь значительной хтонической сущностью, я почтительно приложил руку к сердцу и вежливо поклонился. Не до земли, конечно, но весьма учтиво. Если бы этот кивок мог вдруг увидеть Марсель Пруст, он непременно бы добавил в описание поклона героя «потерянного времени» Свана ещё больше ярких и поэтических красок. Мать-сыра-земля Марселя Пруста, разумеется, не читала, поэтому просто махнула мне рукой, иди, мол, коли уж получил свой «струмент».
Однако откуда начинать собирать турнепс представлялось мне задачей архисложной. Как буриданов осёл, я решительно не мог определиться в выборе и, перескакивая с одной грядки на другую, всё шёл и шёл по бескрайнему полю, упирающемуся ровной серой полоской в сумрачный горизонт.
Наконец я набрёл на небольшой холм, на котором розетки листьев турнепса поднимались над землёй чуть ли не до полуметра. А за холмом открывалось небольшое озеро, окружённое со всех сторон овощным полем. Подойдя к самой воде, я надел рукавицы и вонзил тяпку в жирный и податливый чернозём.
– Эй, ты, полегче! – истошно закричал какой-то маленький человечек, резво выскочивший из-под стального лезвия моего орудия и ставший от меня чуть поодаль. Человечек отряхнулся, сплюнул и уставился на меня наглым изучающим взглядом.
– А ты вообще-то кто? – недоумённо вопросил человечек.
– Не видишь что ли, вот, турнепс собираю. Я, по крайней мере, на своём месте, а ты кто?
– Турнепс он собирает, а поддеть корнеплод грамотно не может. Я – законный сын Земли-матери, а вот что ты за приблуд, ещё нужно разобраться.
Можно было бы сказать, что это был обыкновенный посконный маленький мужичок, если бы не его несоразмерно большие руки и спутанная шевелюра на безбородом лице, похожая на мериносовую овечью шерсть. Однако нельзя сказать, что внешность сына Земли произвела на меня отталкивающее впечатление, хотя его развязная манера держаться точно симпатии во мне не вызывала. «Чуть-чуть ты стар, немного глуп, но всё же брат лугам и крину», – вспомнилась строчка из поэмы Велимира Хлебникова. Но в чём-то маленький посконник был прав, законность моего пребывания здесь была явно под большим вопросом.
– Благородное происхождение ещё не даёт тебе права смотреть на всех остальных свысока, – заявил я законному сыну Земли, по возможности стараясь выглядеть гордо и непринуждённо. – К тому же я, понимаешь, вместо тебя, Матерью-землёю призван убирать урожай. Ты же не собираешься  помогать ей в этом!
– Вот ещё! А на кой оно мне? Да и ей тоже! Мне даже озерце пришлось тут обустроить, воду из подземной реки наддать, чтоб такие как ты мне не мешали. Поле просто необозримых размеров, где хошь копай-ковыряй, а ты именно сюда припёрся.
– Да не сердись! Я, может быть, не мешки с турнепсом пришёл набивать, а именно с тобой хотел поговорить. Потому и побеспокоил…
С лица сына Земли-матери исчезла недовольная гримаса. Он присел на выпирающий из почвы фиолетовый корнеплод и язвительно посмотрел на меня, близоруко прищурясь:
– Из любознательных, значит?
– Можно и так сказать.
– Ну и что бы ты хотел от меня узнать?
– Что-нибудь из далёкого прошлого, когда не было здесь ещё никаких бескрайних полей турнепса.
– Оно можно…
Мужичок опять сплюнул, сорвал какой-то стебелёк сорной травы, дунул в него, и из трубчатого стебля пошла тонкая струйка дыма, которая быстро увеличиваясь в объёме, превратилась в дымное волокнистое облако, накрывшее и сына Земли, и озеро, включая даже край необозримого поля.
В дымом мареве я увидел как две горячие планеты жёстко сталкиваются в газопылевых облаках, отчего всё пространство, в центре которого располагалось огромное огненное светило, озаряется ослепительно-ярким жёлто-оранжевым светом. Обе планеты заметно подёрнулись лавовым румянцем, и словно две сестры, крепко взявшись за руки, начали весело кружиться друг напротив дружки и вокруг светила, наверное, сердечно радуясь долгожданной встрече.
– Как же мне хотелось тебя увидеть, – различил я среди плеска и грохота чьи-то неразборчивые слова.
– И мне не терпелося повидаться с тобой, Тейя, – послышался ответ, за которым последовали восторженные восклицания и радостные междометия.
Затем изображение потеряло чёткость, и проступила иная картина. Я увидел как две молодые женщины, идут по обсидиановому вулканическому стеклу и спокойно разговаривают о текущих делах и, конечно же, о шаловливых детях. Одна из них, несомненно, была сама Мать-сыра-земля, разве что ещё совсем юная, другая женщина была намного моложе, которая, очевидно, пока не успела обустроить свою личную жизнь и обзавестись детьми.
– А старшой-то твой, как, всё безобразит, – вопросила младшая, которую Мать-сыра-земля именовала Тейей.
– Ой, безобразит всё, безобразит! Химичит и химичит цельными днями! Намедни вот пузырёк живой воды стащил да в свою химию-то и напрыскал! Оттоль теперича везде всяка разна мошка тут у нас завелася. Сперва тоя живность мелка была, ан ужо нонче, глядь, и покрупней ктой-то пополз.
– Да пущай химичит, – махнула рукой Тейя, – лучшей ему чтой ли за мамкиным подолом бегать?
– Не к добру, Тейя, он всяку тварь тут развёл. Она-тоть всё больше и большее, не ровён час, нам с тобой от ней и деться будет нет куда.
– Надоть было шкапчик с живой водой на запоре держать. Не спрысни он живой водицей свою химию, ничто б тое и не зашевелилось.
– Чует мое сердечко, сестрица, что тои твари опосля в нас превратяться, и будет этаких несть числа. Вот у мово старшого задумка кака!
– Эвона как! А вдруг ещё как твой старшой смышлёны будут! Надоть отловить их всех пока те малы и неразумны!
– Да кудой!
Что ей ответила Тейя, я так и не расслышал, поскольку картинка начала бледнеть и рассыпаться, превратившись вскоре в летучее облачко дыма.
– Ну что, лошок? Опять будешь меня благородным происхождением попрекать? Да если б не мой братец, не было б тут тебя и в помине. Как там у вас говорят: «Когда б вы знали, из какого сора растут лохи, не ведая стыда…»
– Да не лохи, а стихи!
– Стихи? – удивился посконник, – это что за отправления? Неужто мой братец и такое вам предуготовил?
– Так сам и спроси. Но тебе, полагаю, таковое без надобности.
– Э-э, браток, ты не понимаешь! А не понимаешь потому, что ты есть создание несовершенное. Вернее, не в полной мере укомплектованное, так сказать. Ведь если послушать мою матушку, то братец мой вознамерился воспроизвести наше подобие, но что-то пошло не так в эволюционной цепочке, и вы приобрели качества, нам неведомые. Но братец обещал поправить и это.
– Слушай, ну а вы-то кто. Может, если мы поймём, к чему нужно стремиться, то и без братца твоего как-нибудь обойдёмся.
Посконник обречённо махнул рукой:
– Да не… Не обойдётесь. Там, понимаешь, химия замешана: цепочки туда-сюда, перемычки там всякие. Одно с другим слепишь – глядь, нечто необъяснимое укоренится в сущностях, лишнее звено добавишь – вообще начнётся полная кутерьма. Мы-то иначе устроены, нематериально. Кажимость наша стала возможна из-за воды мёртвой, а сущностность обеспечивается водой живой. Мы – само естество и бытийная первооснова, из ничего сделаны и явлены ничем. Один братец мой вышел не таковым, нарушил равновесие смешением идеальных и неидеальных форм.
– Это как?
– Да плеснул он некогда в свою химию живой водицы, что лишь нам предписана для поддержания должного бытия, вот и пошла-поехала живность множиться! А разве так можно было? Мы тут обязаны были за всем следить-ухаживать, и чтоб ни-ни, а вышло так, что вот ты сюда припёрся с тяпкой меня тревожить.
– И что же теперь делать?
– Да ктой его знает? Братец говорит, что всё нормалёк, дело поправимо. Лишь бы вы, часом, всё дело не напортили. У него-то всё ладно, всё по науке, ну а вас – ваша неправильная химия подводит. Чтой-то он так в цепочках каких напутал. Дело-то непростое. Но он выправит, ясен пень, я его знаю!
– А если не успеет?!
– Так он же не зря такие необозримые поля репкой то засадил, чтоб вы делом занимались, а не по сторонам шарили. Посколь без репки то вы никак, вот он так и устроил, чтоб даже ты за тяпку взялся. Эт пока он думает, как всё тут уладить, посколь время ему надобно.
– Но всё равно я сомневаюсь в успехе его предприятия. Цепочки-то оные так к друг другу приладились, что не разлепить их без мёртвой воды, значить, – передразнил я посконника.
Посконник задумался и мечтательно произнёс:
– Да вот и я тако ж считаю. Тут тётя Тейя к нам в гости намерилась, вот она-то уж точно дело поправит.
– Да неужто прибудет? И скоро?
– По нашему – скоро, по вашему – не знаю. Но об этом тебе лучше бы с братцем моим поговорить, однако он очень занят, всё думает, как химию твою исправить.
Меня такой ответ очень порадовал, забрезжила надежда, что всё обойдётся:
– Передавай привет братцу. Все мы желаем ему остроты ума и творческого дерзновения. Но и мы постараемся не подкачать. Хотя…
– Верно говоришь: копай репку и клай в мешок! Отдыхай – но недолго, а в перерывах тяпочку получше чисть!
Я попрощался с посконником и посмотрел на необозримое поле турнепса, край которого закатывался за горизонт. Грядки тянулись прерывистой функцией Дирихле и не наблюдалось в таком материализованном пунктире никакой химии.
«Значит, время ещё есть», – пронзила меня обнадёживающая мысль. Пробежав по мне от макушки до пят, она сосредоточилась в правой руке, которая держала тяпку. Я поддел этой тяпкой ближайшее растение и выдернул из земли фиолетовый корнеплод.
«Клай в мешок!» – вспомнилась мне Мать-сыра-земля, и я опустил круглый, как Тейя, полновесный овощ в пыльное рогожное нутро.
«Давай, братец посконника, думай, думай, а я дам тебе время, стараясь лишний раз не умничать, чтобы вдруг не навредить тебе ненароком. Тем более что мне есть теперь чем заняться, поле-то вон какое длинное! Авось, успеет!»