Из глазовского детства

         

         Когда находишься в преклонном возрасте, весьма занятны, бывают воспоминания далёкого детства: ведь все мы взрослые когда-то были маленькими. Анализируя эти всполохи памяти, невольно думаешь, а вот почему, собственно говоря, они вдруг зацепились в голове?   
         Себя и окружающий мир начал сознавать, то есть что-то помнить, с четырёхлетнего возраста. Ну, прежде всего, это был двухэтажный дощатый дом, в котором вначале жил вместе со своими тётушками. Его построили на скорую руку для размещения эвакуированных. Ещё понтонный мост через реку Чепцу, колонны заключенных в телогрейках, преимущественно женщин, которых в сопровождении солдат и овчарок водили на строительство жилых домов и дворца культуры.
         Да, совершенно забыл отметить, что в юные годы, а быть точнее с 1948 по 1964, мне довелось  проживать в городе Глазове, что на севере Удмуртии.
Из своего дошкольного возраста также помню, как зимой вместе с взрослыми ходил на ближний рынок покупать в кусках ледяное замёршее молоко на вес. Как яички варили в марле, чтобы можно потом собрать весь белок, если тот вытекал при варке. Куриные яйца были необыкновенно вкусными в те далёкие послевоенные годы.
         Часто вспоминаю и одноэтажный железнодорожный вокзал с водокачкой и с колоколом на перроне. Дежурный по станции звонил в этот колокол перед отправлением пассажирского поезда. Как сейчас слышу объявление, раздававшееся по радио, что пассажирский поезд такой-то вышел из последнего раздельного пункта. Услышав такое сообщение, все пассажиры начинали волноваться и суетливо выходить из здания вокзала на низенький перрон, растекаясь по нему, готовясь встретить прибывающий поезд.
         Неизменный интерес вызывал и такой эпизод, который неоднократно приходилось наблюдать, когда товарный состав без остановки проезжал станцию. Дежурный в жёлтой фуражке с большим железным обручем стоял на краю платформы, дожидаясь проходящего поезда. К этому обручу прикреплялся листок бумаги, записка, по-видимому. Из приближающейся же махины паровоза прямо на ходу опускался по лесенке, наверное, помощник машиниста. Он кидал похожий обруч на перрон, а затем на широко согнутую руку ловил обруч от дежурного, стоящего на перроне. Я теперь понимаю, что паровозы в те времена не были оборудованы радиосвязью, а общаться в пути следования машинисту с работниками станций было необходимо. Вот таким путём и общались.
         Помню большой памятник Сталину, а потом как его снесли.
         А что странно, совсем не помню петуха, который мне чуть было, не выклевал глаз. След этого общения на лице не сходил лет тридцать. Мне потом уже сказали, что драчуна в наказание вскоре съели, хотя виноват, наверное, был только я.
         Жалею, что совсем не помню детской пожарной машины, которую мне в подарок привезла из Москвы моя мама. Как мне рассказывали, такой машины, не было ни у кого во всём городе. Бывало, гуляю с кем-то из взрослых, пожарку за верёвочку везу за собой, и обязательно за нами увязывались мальчишки. Всем тоже хотелось повезти машину, открывать-закрывать дверцы, выдвигать пожарную лестницу, а я никому не разрешал.  Жадина, одним словом!
         Как посещал детский сад, помню смутно, только отдельные фрагменты. Причём, напросился туда я сам по своей инициативе. В  этом ничего странного не было, хотя мест там не хватало. Дело в том, что директором сада являлась жена моего дяди.
         Кстати, именно она, а её звали тётя Маша, рассеяла во мне иллюзии в отношении реальности существования настоящего деда Мороза. Это понял на детсадовском новогоднем празднике, когда узнал в дедушке Морозе, пришедшем нас поздравить, переодетую тётю Машу, не смотря на то, что та была в тулупе и с бородой. Я ведь её, считай, каждый день видел, но в другом обличье.
         Из детсадовской жизни помню, как мы во время обеда, когда подавали нарезанный хлеб, старались наперегонки обляпать руками хлебные горбушки. Успеешь первый руками горбушку потрогать, и она считалась уже твоя. А хлеб был вкусный, свежий, прямо из пекарни. Поэтому хлебные корочки вполне сходили за настоящие сухари или сушки.
         Как-то я дома услышал сетование взрослых, что лавровый лист закончился и нечего класть в суп. Я тогда во время обеда в саду несколько раз вылавливал из своей тарелки лавровый лист и приносил его домой. 
         Сносно помню лошадей в санях. Из окрестных деревень на них много приезжало народу в город на базар или чего-то продать, или за покупками. Тогда же автобусы по району не ходили, да и дороги оставляли желать лучшего. Что интересно, в основном на лошадях приезжали зимой, а летом, чтоб на телегах, было значительно меньше. Я так понимаю зимой, когда морозы под тридцать, пешком особо много не пройдёшь, да ещё с грузом.  Мальчишками мы уже в школьном возрасте где-то до класса четвёртого, любили прицепиться за сани сзади и скользить по утрамбованной дороге. За это нам иногда вожжами доставалось.
          Немножко помню первый в своей жизни пионерский лагерь, куда попал в семилетнем возрасте. В частности, как нас везли в кузове открытого грузовика. Взрослые ребята находились у бортов с двух сторон, а мы сидели на деревянных досках между ними. Вот чего не нравилось в лагере так это купаться в речке: пускали человек по десять и всего минутки на две, а хотелось-то ещё побарахтаться. Ещё запомнил громадную гусеницу толщиной в большой палец  взрослого человека. Потом позднее в школьные годы я ещё их несколько раз видел, но чьи это гусеницы, т.е. что из них потом получалось, до сих пор так и не знаю.   
          Учась уже в первом или во втором классе, мне впервые в жизни удалось заработать несколько рублей.
          Дело было так. С некоторыми видами продуктов было напряжённо, в частности, с яичками. Отпускали их по десятку в одни руки, а народу в очередях полно. Если же покупатель был с ребёнком, то и на ребёнка давали ещё лишний десяток. Наш дом был рядом от магазина, поэтому мы там часто играли. Вот из очереди женщины и приглашали нас, чтобы мы вместе подходили к продавщице под видом «родственника». Покупательнице давали лишний десяток яиц, а она уже в сторонке вручала «родственничку» рубль. Всем хорошо. Правда, часто играть роль «родственника» было нельзя, чтобы продавщица не заподозрила подвоха.
         Учась в восьмом классе, под влиянием дворового товарища я  предпринял попытку самостоятельно заработать деньги на разгрузке товарных вагонов. Мой приятель наговорил сорок бочек арестантов о таком прожекте, мол, можно запросто заработать приличную сумму. Мне захотелось испытать себя и даже не из-за денег. Другие же могут так зарабатывать на жизнь, а я?
         Правда, теперь даже затрудняюсь сказать, повезло или не повезло. Дело в том, что нам досталось разгружать из вагона рассыпной цемент лопатами. Работа тяжёлая. Хоть и был крепкого телосложения, соплёй не перешибёшь, но устал жуть, и к тому же весь был в цементе. Больше  на разгрузку вагонов я не ходил, как впрочем, и мой приятель, который подвигнул на это. Может это и к лучшему, на своем горбу испытал, каково заработать деньги.   
         Вот ещё что забыл упомянуть. Наш город был полузакрытым для проживания в связи с находившимся оборонным предприятием. Из-за своего особого статуса Глазов снабжался по первой категории. Поэтому сюда за продуктами приезжали из соседних районов и даже из Ижевска. 
         Несмотря на то, что прямо в черте города был женский лагерь заключённых, труд которых использовался на строительстве военного предприятия и гражданских объектов, имя И.В. Сталина произносилось нами, детьми, с уважением. И я в четырёхлетнем возрасте выучил стихотворение о Сталине. Рассказал его на утреннике в детском саду, когда был в гостях у двоюродного брата, благодаря чему, наивно считал, меня и взяли в этот самый сад. 
         Да, интересные, конечно, были времена. Вскоре в марте 1953 года умер И.В. Сталин, которого мы – дети, считали великим вождём и учителем. Чего скрывать, для моего юного возраста, да и, наверное, для многих, кто был старше, это явилось серьёзным потрясением. Достаточно сказать, что моя двоюродная сестра, которой исполнилось четырнадцать лет, сбежала из дому и вместе со школьными подружками поехала в Москву за тысячу с лишним вёрст, чтобы попасть на похороны вождя. И таких было тысячи, если не больше.
         Смутно, но помню, как я – девятилетний тогда пацан, подошёл к памятнику Сталину (он тогда стоял на центральной улице, носящей его имя) и со страхом подумал: «Что же теперь со всеми нами будет, как же жить то без него. Ведь наверняка американцы осмелеют и пойдут на нас войной….». Сразу вспомнилось, что всего лишь за два месяца до смерти вождя широко освещалось по радио и в газетах «дело врачей», обвинённых в заговоре с целью отравить и убить советское руководство. Неужели смерть Иосифа Виссарионовича это дело рук их единомышленников, думал я?
         Потом не прошло и нескольких месяцев после мартовских событий 1953 года, как новое потрясение: арестовали Л.П. Берия по обвинению в шпионаже и заговоре с целью захвата власти. А он ведь ещё с довоенных времён руководил правоохранительными органами.
         Да! Ну, и времена пошли: если раньше мы вслух боялись произносить указанное имя, то теперь безбоязненно стали распевать частушку: «Берия, Берия, нет тебе доверия».
         Однако не только этими событиями запомнились мне начало пятидесятых, а ещё и проводимым весной ежегодным снижением розничных цен на продукты и товары.
Так, за несколько дней до снижения цен по радио и в газетах подробно освещалось, какие именно продукты и насколько подешевеют.
         Припоминаю, с каким вниманием, и, как мне казалось, с искренней радость взрослые слушали и читали об этом. Вслух говорили, какой Сталин молодец, раз так заботится обо всём народе.
         Цены снижались, конечно, на чуть-чуть, но сам факт. После наступления даты снижения цен, мы всегда ходили в магазин. Что интересно, накануне народу сосем никого, а впервые дни после снижения – не протолкнёшься.
         Великолепный пиар, как сказали бы в наше время. Ведь какой масштаб – весь Советский Союз и касалось оно всего населения сразу. Великолепный ход, затрагивающий, вроде как, интересы рядовых трудящихся.
         Сколько неподдельной радости вызывало это снижение цен. Я вполне сейчас допускаю, что подобное чувство было далеко не у всех. Но за себя и своих близких, знакомых из того далёкого детства, ручаюсь, что так оно и было.
В те далёкие пятидесятые годы Глазов чётко разделялся на две части: на старый город и на новый. Старая часть – почти сплошь деревянная с неровными из брусчатки дорогами, тротуарами из досок. Новая часть города - это поначалу двух-четырёх этажные кирпичными домами, удивительно похожими друг на друга, асфальтированными дорогами и тротуарами. Мы жили в новой части города.
Новая часть города неумолимо наступала на старую. Строительству домов стало мешать старинное дореволюционное кладбище, разделявшее обе части города, и его решили просто-напросто снести.
         На этом кладбище росли громадные развесистые вековые деревья, на которых было жуткое количество птичьих гнёзд. Чтобы освободить место, эти деревья и стали спиливать  . Случилось сие в начале июня, когда у птиц уже вывелись птенцы, но они ещё не умели летать. Взрослые птицы подняли невообразимый гвалт, а их  птенцы почти все погибли. Так их было жалко, просто ужас.
         Меня и другие воспоминания из глазовской жизни посещали, но это уже темы для других рассказов.