Исключение из правил. Глава 84. Красная мельница

        Закончилась «Утренняя почта», курсанты стали подниматься со своих мест и расставлять стулья возле своих коек. Сейчас начнутся увольнения. Илья Гарань несет свой стул, напевая:
– Красная мельница крутится, вертится...
– Эй, а почему красная? – смеется Веня, – забавное сочетание!
Я не стал слушать ответ, я собираюсь в увольнение. И меня там ждет самая красивая, обольстительная и обворожительная, самая горячая и страстная из ныне живущих женщин – Елена!
На следующий день сразу после обеда Илью вызвали в особый отдел училища и продержали его там до самого вечера. Он даже на ужин не успел. Впрочем, аппетита у него все равно нет, в особом отделе его как-то отбивают начисто и надолго.
Целую неделю Илья был темнее тучи, и ни на какие вопросы не отвечал, а только свирепо глядел на мир злыми, свинцовыми глазами. А еще через неделю мы с ним заступили в наряд – я дежурным по КПП № 2, а он моим помощником. Я и не собирался его ни о чем расспрашивать и сел читать книгу, но Илье, видно, надоело держать свою тайну в себе, и он сам начал разговор.
– Представляешь, Толик, какой идиотизм?
– Где? – нехотя оторвался я от книги.
– В особом отделе, где же еще? Помнишь, я две недели назад после песни Игоря Николаева «Старая мельница», пропел «Красная мельница»?
– Нет, – пожал я плечами, – а при чем здесь это?
– А при том, что оказывается «Красная мельница» или по-французски «Мулен Руж» – это то ли дом терпимости, то ли варьете со стриптизом! Есть такое местечко у Парижа. А еще, вроде бы так эмигранты называют сталинские репрессии!
– Признаться, не приходилось слышать, – захлопнул я книгу, так как стало интересно.
– И мне! А особист давай меня крутить, кто из старших товарищей или родственников рассказывал мне о репрессиях, кто и когда меня завербовал, представляешь?
– Дурдом, – согласился я совершенно искренне, – с ума сойти!
– Особист говорит: «Раз ты знаешь о «Мулен Руж», значит, тебя обещали туда свозить». И он это все на полном серьезе! И ему это не кажется забавным или несерьезным! Ты о чем задумался?
– Думаю, что и мне, пожалуй, будет не лишним избегать неожиданных словосочетаний, а то вдруг они с чем-то совпадут? А наши летописцы, то есть стукачи обязательно настукают и доложат куда положено.
– И это правильно! Я чуть не поседел у него, – махнул рукой Илья в сторону управления училища, где находится наш особый отдел. – Один Бог знает, на сколько лет я постарел за время беседы с нашим особистом. Я, было, думал, что это скорее формальность, а на самом деле меня просто хотят выгнать из училища. Предлог-то абсурдный!
Илья замолчал, и я тоже молчу, так что разговор прервался сам собой. Было видно, что Илье стало легче на душе.
А тут случилось такое, что и вовсе развеселило всех. В первом взводе учится симферополец Леня Дорошин, которого из-за веселого нрава ласково называют Доронькиным. Он известный весельчак и любитель розыгрышей.
Вот и сегодня он спровоцировал спор со смешными последствиями. Во время перемены он, закатив глаза, притворно вздохнул и громогласно сказал, что с удовольствием бы съел сейчас шоколадку. Со всех сторон посыпались возгласы на тему: «А я бы съел две!», «А я три!» и так далее. Самый жадный из всех Егор Кикинеджи заявил, что и вовсе бы справился за раз с двадцатью шоколадками. Доронькин тут же словил его на слове и вызвал на спор. Спорили на сто рублей, а это курсантская зарплата за четыре месяца! По нашим меркам деньги не малые, что и говорить.
Дорошин мигом слетал через «пьяный угол» в самоволку и купил в магазине «Лакомка» двадцать шоколадок «Чайка». Егор схитрил и стал, есть шоколад до обеда и вместо обеда. Но чем больше он ел, тем медленнее он его ел. Дорошин не вредничал и позволил Егору запивать, но и это мало помогло. На четырнадцатой шоколадке Егор сдался. После этого он вернул Дорошину деньги за шоколад и проигранные сто рублей. Правда, для этого ему пришлось залезть в долги.
Леня праздновал победу, но торжествовал он не долго. Его снова вызвали на спор, с теми же условиями, но теперь это был Яша Милованов. Тот самый, с которым мы на первом курсе дрались в умывальнике. От прежнего Яши осталось чуть больше половины, он сознательно прилагал усилия для похудения и похудел со ста тридцати пяти до семидесяти килограммов!
Когда все было готово для развязки спора, и Леня уже мысленно предвкушал очередную победу и запах еще одной сотни рублей, Яша невинно сказал: «Мы ведь не оговаривали, как я должен съесть этот шоколад, правда? Главное съесть за раз, не так ли?»
Леня заволновался, что-то заподозрив, но уговор есть уговор. То есть он признал, что то, как Милованов будет, есть это его дело.
И тогда Яша растопил в кастрюле все двадцать плиток шоколада и выпил их к нашей всеобщей радости! Пришлось Доронькину расстаться и с честно заработанными ста рублями и с деньгами за двадцать шоколадок. Даже Гарань весело смеялся, позабыв о своих проблемах.
– Ну, не скоро теперь Кикинеджи снова захочется шоколада, – резюмировал Веня, – можно сказать, что он его наелся впрок!
Егор болезненно поморщился, из чего следует, что Веня прав.
– Иванов, – подошел ко мне старшина, – выручай, а?
– Как, опять? – шучу я
– Нужно прямо сейчас заступить в наряд по роте, – говорит старшина.
– Нет, я все понимаю, но завтра воскресенье и моя очередь идти в увал.
– Иванов, я тебе обещаю, что на следующие выходные ты пойдешь в увал и в субботу и в воскресенье. Ну, выручи, а?
– По рукам, – согласился я, – но смотри, я стребую!
На самом деле я шучу, потому что нашему старшине грех отказывать, он у нас мировой мужик. Вот, к примеру, в соседней 32-й роте, которая делит с нами одно казарменное помещение, у сержантов вообще не принято спрашивать их мнение. Сказали, заступаешь в наряд и все, конец. А слово свое наш старшина непременно сдержит, так что и напоминать не нужно будет.
И вот утро воскресенья, почти вся рота в увольнении, а я стою в наряде дежурным по роте. Завтрак сегодня по курсантским меркам замечательный – много вареных яиц и сливочного масла. И хлеб довольно свежий. Я начистил 17 яиц, потом разрезал их ножом пополам, положил в тарелку и стал вилкой мять. Затем добавил сливочное масло и снова вилкой стал все это смешивать, превращая в однородную кашицу. Посолил и, хотя я люблю перец – перчить не стал, по-моему, с перцем это блюдо выглядит не так аппетитно. Удивительное дело, в таком виде можно съесть и двадцать яиц! А еще сегодня много сахара и чая.
– Толик, – спрашивает Столб, – а чего это ты такое делаешь?
– Попробуй, – предлагаю я. Столб пробует и ему нравится.
– Пойду и себе сделаю, – говорит он.
Что еще хорошо, так это то, что можно есть и не торопиться – я в наряде, и, значит, предоставлен сам себе, мне не нужно подниматься и идти вместе с ротой. За что и люблю иногда постоять в наряде с субботы на воскресенье – и занятий не пропускаешь, питание лучше,  наряд гораздо спокойнее проходит, и телевизор можно посмотреть. Красота, а не наряд. Правда не все, далеко не все сержанты нашей роты разделяют мою точку зрения, да и ладно.
– Саня, а ты что не в увольнении? – спрашиваю я Столба.
– Да отстрелялся на двойку, – скривился он, – знаешь ведь, наш ротный не любит тех, кто плохо стреляет. Он целую лекцию мне прочел, – и, передразнивая голос ротного, сказал, – Ну да: ветер какой-то не такой, не туда и не с той стороны дует. Да и дует как-то не так.
– А на самом деле так было?
– Перед самыми стрельбами дурачились мы с Оробеем – приемы рукопашного боя с оружием, и он мне лопаткой мушку сбил. Теперь вот сегодня ротный меня включил в состав команды на соревнования между батальонами.   
– Что за соревнования? – спросил Веня.
– Как всегда: бег, разборка-сборка АКМ, надевание противогаза на время, метание гранаты и канат.
– Военно-прикладные виды спорта, да? – улыбается Веня.
– Пошел ты! – вспылил Столб, – Толик убери его, а то я за себя не ручаюсь.
Веня точно прочувствовал нюансы голоса Столба и сам умолк, уткнувшись в тарелку.
– Слушай, Иванов, – спросил Столб, – все позавчера ходили драться с  металлистами, а ты нет. Как так? Я помню, что тебя даже в наряде ради такого дня подменяли, а тут – нет. Ты же один из троих наших харцерников, а тут все без тебя произошло. Объясни?
Раньше меня ответил Веня.
– Он связку на ноге потянул, это он неудачно прыгнул с забора, когда возвращался из самохода через «пьяный угол», так что он на ногах неуверенно держится. А чего это ты Симону пионером польским обозвал?
– Сам ты пионер польский. Хотя, конечно, пионеров этих харцерами назвали именно в честь харцерников. Издавна в Польше сильных и мужественных рыцарей, которые первыми начинают бой, называли харцерниками.
– А-а, – удивительно и уважительно протянул Веня.
– Вот тебе и «а–а». Знать нужно, – довольно закончил Столб.