Исключение из правил. Глава 94. Рождение

       Шел скучный семинар. По своему обыкновению я ответил первым, ответил пространно, дав остальным еще пятнадцать минут на подготовку, и теперь невыносимо страдаю. Мне скучно. Письма родителям и друзьям я написал еще вчера, книги, чтобы почитать, нет, и я маюсь. А семинар будет идти три пары!
       Невольно я стал вспоминать программу «Слава солдатская» о 20-летии нашего училища. Были в ней забавные кадры, например преодоление «разрушенного моста» снимали камерой прямо с земли, и казалось, что «разрушенный мост» находится на высоте не меньше, чем третий этаж. Невольно, то есть неосмысленно как-то и неожиданно для самого себя, я взял ручку, и стал записывать то, что приходило мне на ум. И вот что из этого вышло.
«Рэмбо.
Борец за справедливость и демократию во всем мире Василий Рэмбо, бывший тракторист из рязанского колхоза «Коммунар», эмигрировавший в Аме¬рику, сидя в кресле и потягивая «Три гички», с интересом смотрел по телевизору на канале телекомпании «Эй-Би-Си» программу «Слава сол¬датская» о 20-летии Симферопольского высшего военно-политического строительного училища.
        Мужественная, не ведающая страха душа его медленно уходила в пятки, кровь стыла в жилах, он покрылся липким, холодным потом, волосы встали дыбом от ужаса. Рэмбо содрогался от страха, вглядываясь в то, как легко преодолевают курсанты «разрушенный мост» на высоте Останкинской телебашни. Даже он, прославленный супермен всех времен и народов, старый Василий Иванович Рэмбо (Редькин) в свои лучшие годы не смог бы так. А тут целое училище эдаких высокопрофессиональных диверсантов и штурмовиков.
        «Кто же, если не я? – подумал Василий. – Кто, если не я, спасет мир от головорезов полковника Ивасюка? Еще год, ну от силы полтора, и они пройдут стальными лавинами через всю Европу, через всю Америку, и ничто не сможет остановить их. Демократия в опасности, ни¬когда еще над ней не нависала такая явственная, неизбежная опасность. Надо спасать свободный мир, спасать демократию!» И сделать это мог толь¬ко он – Рэмбо. Это Василий понял сразу. В его ушах тяжелым набатом, ме¬таллом звучала песня «Замполиты, строительных войск комиссары». Он сразу понял, что скрывается за вывеской «строительных». Это был крах, неизбежный конец империализма. Любые ракеты были бессильны перед кадетами Ивасюка, облаченными в  ОЗК и противогазы образца 1914 года. Этим их не остановишь.
Нужно что-то другое. Выход был, и был он единственным. Сделать что-либо мог только заслуженный пенсионер штатовского значения Василий Рэмбо. Он был еще не стар, ведь после скандала во Вьетнаме не прошло и двадцати лет. И Вася решил выйти на тропу войны. «Слава солдатская» подходила к концу, звенящим металлом гремели голоса кадетов на последних ак¬кордах песни, а за ними Рэмбо чудились лязг гусениц, бряцание оружием. Нарастала мощь голосов, все более угрожающим был тон песни, а вместе с ним росла решимость Рэмбо действовать, действовать сейчас, чтобы задавить коварные замыслы Советов еще в зародыше. Передача оконче¬на.
Рэмбо поднял трубку прямого телефона с президентом США. На другом конце провода послышалось сдавленное дыхание. «Ты все видел, Рони?» – спросил Рэмбо. «Да!» – простонал в ответ Рейган. В этом болезненном стоне слилось воедино все: и  сверхприбыли от военных заказов, и ярый антисоветизм, и жалость к себе, и многое другое. Ничего этого может и не быть. На пороге Америки – долгая, черная ночь. Удастся ли Америке пережить ее и дождаться пусть красного, но рассвета?
«Нельзя терять ни минуты. Рони, ты слышишь меня? Мне нужен такой же небесный тихоход, какой был у Руста, а то на моем реактивном меня засекут еще на взлете». «Они тебя и так засекут – у них сейчас перестройка в ПВО». «Что же делать, Рони, придумай что-нибудь, у тебя же это иногда получается». «Я придумал!– воскликнул Рейган. – Старина, ты видел их фильм «Перехват»? Сами того, не желая, они подбросили нам замечательную идею! Ты катапультируешься с рейсового пассажирского «Боинга» и спланируешь на парашю¬те «Крыло!»  «О;кей!» – сдержанно ответил Рэмбо, и положил трубку. Ему надо было психологически настроиться, ибо еще никогда у Рэмбо не было такого серьезного врага.
Прозвенел телефонный звонок – это звонил президент. «Вась, есть допо-лнительные материалы, приезжай в ЦРУ, ознакомишься, с кем придется иметь дело». Рэмбо бросил трубку, распахнул окно и выпрыгнул из него, прямо с высоты шестнадцатого этажа. Этому он научился, познакомившись поближе с индийским кинематографом. Особенно важную роль в становлении Рэмбо как каскадера сыграл фильм «Как три мушкетера». Но об этом потом.
Приземлился Рэмбо удачно, прямо за руль своей открытой малолитражки «Ока». Заревел двигатель, словно ракетный тягач, машина плавно двинулась.  Рейган и Кейси уже ждали его и нервно курили одну за другой сигареты уже из третьей пачки «Беломора». Только трое в Америке знали о грозящей опасности, только эти трое знали, что страну надо спасать, и готовились на, может, быть, последний в их жизни бой. На бой с курсантами СВВПСУ. Это были: президент Рональд Рейган; Василий Рэмбо – террорист, то есть защитник демократии; и, завербованный органами госбезопасности СССР, директор ЦРУ Кейси.
В Америке загорался новый день, все шло как всегда: Дюпоны и Морганы подсчитывали прибыли, Уайнбергер точил зубы на Никарагуа, безработные шли в очереди за бесплатным супом, расисты собирались на очередную трав¬лю «цветных», Леонард Пелтиер читал телеграммы советских школьников, в Голливуде снималась очередная фальшивка о советской военной угрозе, радиостанции обливали грязью социализм. В общем, все было как всегда, внешне ничто не предвещало бури, все еще были живы.
Из-за автомобильной пробки Василию пришлось немного задержаться. Он издали заметил Рони и Кейси, нервно мечущихся на краю тротуара. «Привет, – бросил им Вася, – в смысле хеллоу». Ему не ответили. Рейган был подавлен, а Кейси с удовольствием рассматривал бывшую доярку Марусю в мини-юбке, торгую¬щую квасом у здания ЦРУ. Она улыбнулась Кейси и приподняла юбку еще выше. Кейси растаял, но вовремя взял себя в руки.
Ему повезло, как никогда в жизни – он узнал о готовящейся акции! Теперь он, конечно, сможет предотвратить ее – стоит только передать шифрограмму, и СВВПСУ предупредят, они будут готовы ко всему, и Рэмбо не пройдет! Это будет последняя шутка американского президента. Зона жизненно важных интересов для него ограничится бетонными стенами камеры и железной решеткой вместо окна. А старший лейтенант госбезопасности, кавалер ордена «Знак почета» Кейси уйдет в запас, и будет ловить рыбку где-нибудь на берегу Днепра. Кейси снова уда¬рился в мечты о своем недалеком розовом будущем и не слышал, о чем говорили президент и Рэмбо. Главное сделано – он, Кейси, знает все, и СВВПСУ будет начеку. 22 июня 1941 года не повторится.
Трое уселись в удобных креслах, устремив свои взгляды на экран. В архиве ЦРУ нашлось несколько метров кинопленки, снятой Василь Васильичем Сидоренко на занятиях по ППР. Преимущественно это были кадры о фи¬зической подготовке курсантов. Вот поигрывает стальными мышцами курсант Хасанов, хавают допинг (детское диетическое питание «Малыш») качки 33 роты Анкудинов, Рубан и Рокотов; лениво помахивая задом, трусцой бе¬жит курсант Розовский; выпучив и без того огромные глаза, висит на переклади¬не курсант Молодов.
Но все это напускное, все специально для того, чтобы ввести американские спецслужбы в заблуждение. Иначе чем объяснить тот факт, что вроде слабого Молодова все с уважением и любовью называ¬ют «Отцом»?
Враг хитер, это ясно, он коварен и лжив, и тем самым еще опасней. Но бороться с ним надо. И не просто бороться, а победить его. Свет погас, перестала жужжать кинопередвижка «Украина-5». Некото¬рое время все молчали. Наконец тишину нарушил президент. «Василий, – голос его дрогнул,– даже я  не могу послать тебя на такое дело, ведь идти надо в самое пекло». «Я знаю, – тихо сказал Рэмбо, – но это мой долг. Кроме меня некому, и поэтому пойду я. Я знаю, на что иду. Прощайте, то¬варищи».
Рэмбо встал и вышел, хлопнув дверью. Рейган плакал в платочек. «Пока в США есть такие люди, демократия будет в безопасности», – думал он. Кейси обдумывал формулировку шифровки, а заодно просил советское коман¬дование выделить ему в удельное княжество небольшое поместье, желательно на берегу Днепра. Военная служба утомила старшего лейтенанта госбезопасности Кейси, но он не собирался прощаться с ней совсем. Он еще послужит Отечеству! Он будет военруком в одной из сельских школ в районе Припяти.
Василий Рэмбо шел, вспоминая свою жизнь, тяжелое детство, отца-алкоголика, школу. В глазах у него застыли слезы, к горлу подкатил горьковато-соленый ком. Но не время быть сентиментальным, Васек, враг не дремлет. И Вася лег спать. «Масса» – это была одна из слабостей велико¬го Рэмбо. Во сне отдыхала его мысль, и сам он набирался новых сил для новых убийств, новых кровопролитий.
Ему приснился ужасный сон – будто он опускается на парашюте на плац СВВПСУ, а его уже ждут, в училище объявляют тревогу, и к нему со всех сторон, стуча сапогами, бегут тысячи курсантов. Вся ночь прошла в тяжких кошмарах, и утро Рэмбо встретил не выспавшийся, обессилевший  и злой. Настал роковой день – день отлета, день при¬лета. Захватив сумку с надписью «Динамо», Рэмбо поспешил в аэропорт, где на взлетную полосу уже выруливал «Боинг», на котором Василию предстояло лететь в далекую, теперь уже чужую, холодную Россию.
Всю свою малосознательную, временами и вообще несознательную жизнь Рэмбо стремился еще хоть раз попасть туда, ведь по рождению и крови он был русским. И хотя  он более двадцати лет имел американское подданство, носил американскую фамилию и косил под метиса, его широкое рязанское лицо и произношение безошибочно выдавали в нем русского.
И хотя Рэмбо сам считал себя стопроцентным американцем, он втайне гордил¬ся  тем, что у него было от русского – например, умением пить водку, ругаться трехэтажным матом, драться и многим другим. Да, пить Василий любил и умел, этому он научился еще, когда был пионером. Суровая колхозная жизнь, переход в целях экономического эксперимента на самоокупаемость, с детст¬ва закаляли колхозных ребятишек, приучали их к водке – единственному до¬ступному для ребят виду культурного досуга. Еще не научившись, как сле¬дует, выговаривать все буквы, Вася уже знал цены всех вин и водки, и, разумеется, знал их вкус.
Да, Вася прожил тяжелое детство. Ему, как и многим его сверстникам, пришлось пройти через пионерские лагеря, сборы дружин и металлолома, и через многое другое. Но его утомила героическая действительность построения социализма, засилье идеологии, которые он лично воспринимал как идиотизм окружающей действительности, и Вася ухитрился сбежать за океан. Как ему тогда казалось – США это страна торжества здравого смысла. Незаметно для себя Васек начал напевать полузабытую им песню «Взвейтесь кострами, синие ночи». Прохожие с удивлением оглядывались на него, но Рэмбо этого не замечал.
Многое в его земляках все равно нравилось Василию – веселый, неунывающий характер, широкая русская натура, и море водки, которое по праздни¬кам, а праздником в селе был каждый день, буквально затопляло центральную усадьбу колхоза «Коммунар».
И вот теперь Василию предстояло схлестнуться со своими земляками, схлестнуться насмерть. Или-или, третьего не дано, и обратной дороги нет. Рэмбо был рад возможности продолжить свою бескомпромиссную борьбу с советской властью во всех ее проявлениях.
В это время Кейси вышел на связь с центром. Его шифрограмма явилась для советского командования полной неожиданностью и настоящей сенсацией. Кейси сообщили, что ему присвоено очередное воинское звание капитан, что его рапорт удовлетворен, и он уволен из рядов КГБ в запас. Кейси подал в отстав¬ку с поста директора ЦРУ и стал собирать чемоданы, чтобы как можно ско¬рее покинуть опостылевшие ему штаты с их безработицей, мафией, наркоманией, проституцией, коммунистическим и рабочим движением и великим множеством других проблем.
Рейган не обратил внимания на столь поспешные сборы Кейси. Это была еще одна ошибка президента. А Кейси уже грезился берег Днепра, темная ночь, костер, на котором булькает котелок с ухой. Кейси даже показалось, что он чувствует жар от углей, аромат ухи, соловьиные трели, а в штатах соловьи не водятся... Он вздохнул и задумался...
А в это время за океаном... А в это время за океаном шел развод на занятия в СВВПСУ. Как всег¬да кого-то репрессировали и лично переместили на левый фланг училища. Командир 33 роты майор Асауленко предупредил роту о готовящейся акции, и о том, чтобы все думали, что делать. 33 рота заступала в караулы и в на¬ряд по училищу. Все знали, что нахальный молодой человек, вернее, не совсем молодой, товарищ Рэмбо, готовится спуститься на парашюте в училище и всех и вся вырезать. Все осознавали, что опасность велика, но наде¬ялись, что и на этот раз все пройдет «на шару», тем более что скоро от¬пуск.
Сидя в кабине командира корабля, Рэмбо смотрел по телевизору раз¬вод в СВВПСУ, а в нем был праздник – первая среда на неделе, и все хо¬дили поротно то с песней, то снова с песней, а то и просто с песней, или на худой конец торжественным маршем.
– Сэр, вам пора, – услужливо подсказал бортмеханик, и Рэмбо перешел в комнату психологической разгрузки.
Училище ждало врага, оно было наче¬ку. Все вышло так, как  и задумал Рейган: Рэмбо катапультировался с рейсового «Боинга»: «Вашингтон – Бологое» и на спортивном парашюте «Крыло» спланировал поближе к училищу и опустился на центральный рынок города Симферополя. Времени было мало, а работы много. Светает рано, а уже второй час ночи, поэтому Рэмбо даже не стал прятать парашют. Отстегнув лямки, он отпрыгнул в сторону, сжимая автоматическую винтовку М-16.
Город спал, как и вся страна, только цикады трещали в ночи. Свесив буйную голову, не чуя нависшей над ним опасности, спал дневальный по 33 роте курсант Марковский, больше известный как просто Бао. Он разметался во сне, и казалось, даже взрыв не сможет разбудить его. Всего в пяти – шести шагах от Рэмбо курсант Кривин уговаривал женщину. Шорох платья, учащенное дыхание – она отдава¬лась прямо на прилавке. Все было спокойно.
Рэмбо встал, пора. Он был готов ко всему. Кожаные брюки, жилетка, пулеметная лента через плечо, как у его деда-матроса, штурмовавшего Зимний дворец, а в руках М-16 и горячая молитва на устах. Короткими перебежками Рэмбо пробрался к КПП №1. Ворота, на удивление, оказались запертыми, а прыгать через них Василию решительно не хотелось. Он решил идти прямо через КПП – не все ли равно, с кого начинать? Еще несколько секунд, и оборвутся человеческие жизни. Какая-то мысль настойчиво лезла в голову, но Рэмбо уже было не до того – на него напал охотничий азарт.
Он шагнул на ступеньки, дежурный по КПП младший сержант Рокотов, услышав чьи-то шаги, поднял голову со стола и мутным взглядом посмотрел на заросшего, мускулистого мужчину в жилетке и с автоматом в руках. Рэмбо замер, вот он – враг! Он чувствовал каждую мышцу своего сильного тела. Он пригото¬вился к прыжку прямо через стекло, отделявшее его от Рокотова. Но вдруг к удивлению, к величайшему изумлению Рэмбо, дежурный опустил голову на руки и снова задремал.
Рэмбо не въехал, он был шокирован. Что-то здесь не так, непонятное что-то творится. Надо разобраться, решил он. Все еще находясь в трансе, он решил сначала пройтись по террито¬рии училища, посмотреть, что к чему. В летнем клубе он споткнулся обо что-то, вернее, об кого-то. Приглядевшись, он увидел на руках ребят повязки «Патруль». Это была неусыпная охрана объектов младшего сержанта Бахтина. Охрана спит. Это уже вообще никак не укладывалось в голове Рэмбо. Как же так? Служба, призванная оберегать училище, спит?  Что-то здесь явно не так. «Не ловушка ли это, не западня ли?» – змеей  ужалила Рэмбо страшная догадка.
Послышалась неторопливые, уверенные шаги. В тишине ночи они показались Рэмбо оглушительными, разрывающими барабанные перепонки. Нервы натянулись, как тетива лука,– секунда, и они не выдержат. «Конец, – обре¬ченно подумал Рэмбо. – А, жаль, ах, как же  хочется жить». Холодный пот обильно оросил пылающий лоб Рэмбо, сердце больно колотилось в груди. Глаза вдруг защипали слезы. Рэмбо до боли сжал зубы. Шаги приближались...
– Мужик, закурить не найдется? – обратился незнакомец.
– Нет, – простонал Рэмбо.
Словно призрак, неизвестный исчез в темноте ночи, впрочем, это был не совсем неизвестный. Это был последний, еще не спящий патрульный из шайки Бахтина – курсант Калугин. Перед сном ему хотелось покурить, но как всегда, своих сигарет у него не было, а третий взвод был далеко, так что стрельнуть было не у кого.
Впрочем, и у третьего взвода теперь тоже не очень-то поживишься, ведь он борется за высокое звание. Нет, не коммунистического. Третий взвод боролся за то, чтобы называться взводом женатых. И надо честно сказать, борется успешно. Так что взвод помалень¬ку бросал курение – эту пагубную привычку, плохо влияющую на здоровье женатых и собирающихся вступить в брак, а также на семейный бюджет. Постоянно курил только самый ярый жено¬ненавистник Кальницкий. На зависть всему остальному взводу он курил, что хотел, сколько хотел и когда хотел. Женатые товарищи о такой роскоши давно уже и не мечтают.
Но, если при¬смотреться внимательнее, то даже невооруженным глазом заметно, что и сам Миша что-то втихаря частенько пописывает кому-то письма, что на него абсолютно не похоже. На «глупые» с его точки зрения вопросы, а таковыми являлись все вопросы, касающиеся его писем, он не отвечал, так что кому он писал, оставалось невыясненным. Вся его грудь была сплош¬ным синяком, ибо он часто бил себя в грудь кулаками, пытаясь убедить всех, что в ближайшие два года он точно не женится. Впрочем, все понимали, что это отмаз¬ка, что он просто пытается замылить глаза широкой курсантской общественности в этом вопросе.
В общем и целом, атмосфера в коллективе 3 взвода была здоровой. На провокации народ не поддавался, членские взносы платил исправно, покладистый подобрался народ. Недоверие вызывал только пионер Баранов, неведомо как попавший в сугубо мужской коллектив. Он был единственным, кто ставил под сомнение вопрос о полном охвате взвода сплошной женатостью, и в пер¬спективе мог запросто испортить всю картину. В этом вопросе он был заодно с врагами Советской власти, и очень даже просто мог обгадить всю малину. Все это знали, и экстремиста и фальсификатора Баранова из виду не упускали. А он, зная, что он под колпаком, мужественно все переносил.
Несмотря на подозритель¬ные, порой откровенно недружелюбные взгляды, он крепко зажимал в зубах пустышку и играл машинками, строил песочные замки, играл солдатиками. Но он был пацифист по природе, терпеть не мог ссор, и поскольку община решила всем жениться, то так тому и быть. И он тоже стал готовиться к свадьбе. Невеста его очень любила, носила на руках и пела колыбельные песни. Она была очень кротким существом, одно плохо – слишком уж велика. Фигурой она сильно смахивала на панелевоз, но улыбалась она мягко, нежно. Рядом с ней Артем чувствовал себя в полной безопасности, сам себе казал¬ся сильным. Его подруга была большой, теплой и уютной. Привалив Артема грудью, она часто рассказывала ему сказки, и порой рядом с ней Баранов забывал, что уже заканчивается увольнение и пора идти в училище.
Да, но главное в том, что все они здесь почти ни при чем. Речь-то ведь идет о Рэмбо. Первый раз в жизни Рэмбо растерялся, он переминался с ноги на ногу в нерешительности, не зная, что ему делать. Он был готов ко всему, к самой жестокой схватке, даже к своей собственной смерти. Но к тому, что он встретил, он оказался не готов. Ночь была темная, как душа негодяя, и теплая, как парное молоко. Низко над землей растекался зловонный запах, источаемый местным мясокомбинатом. Откуда-то сильно тянуло навозом, это был запах Родины, именно таким и вспоминал его Василий, разгуливая по Нью-Йоркским стрит, по пляжам Майами, по джунглям Вьетнама. Рэмбо был в смятении, в его душе все смешалось и перепуталось.
Кто знает, может долго еще стоял бы Рэмбо под высоким крымским небом, если бы  вдруг не вспомнил о том, что до завтрашнего дня ему надо вернуться назад и уплатить партийные взносы. Но вернуться, не вы¬полнив задания, он не мог. Все еще пребывая в замешательстве, он, как во сне, почти ничего не соображая, словно привидение куда-то шел, поднимался по какой-то лестнице, пока до его сознания не дошло, что он стоит перед закрытой дверью, а на двери висит табличка «Тридцать третья рота».
Шок прошел. Сердце Рэмбо стучало, как паровой молот, кровь зашумела в го¬лове, и ему безумно захотелось увидеть человеческую кровь, много кро¬ви, людей, захлебывающихся собственной кровью, стены, забрызганные кровью. Вот сейчас он откроет дверь, войдет и осуществит то, для чего он сюда прибыл. Рэмбо унял охватившую его дрожь, шумно выдохнул воздух, рывком открыл дверь и прыгнул в неизвестность.
– Дежурный по роте, на выход!
Это дневальный по роте курсант Гринчук бдительно несет службу во внутрен¬нем наряде.
Командир третьего батальона спешил домой. Впрочем, спешил это не совсем, то слово – просто он шел после службы туда, где жил, где его, может быть, ждали. Ему зверски хотелось, есть, и спать, спать и есть. Дело в том, что ему пришлось днем простоять на тумбочке в качестве дневального по 33 роте пол¬тора часа, пока, наконец, на горизонте не показался дежурный по роте сержант Иванов.
Проходя мимо кинотеатра «Симферополь», комбат взгля¬нул на афиши. В кинотеатре демонстрировался фильм «Чудовище». Название фильма невольно напомнило комбату о его жене. Настроение безнадежно испортилось, аппетит пропал, от сонливости не осталось и следа. Непослушными ногами он пошел домой. Но  чем ближе он к нему подходил, тем меньше ему хотелось туда идти.
У подъезда своего дома комбат присел на лавочку, докурил пачку сигарет, поглядывая время от времени на большое бесформен¬ное пятно тени на занавесках окна, отбрасываемое его женой. Несколько раз он порывался встать и идти домой, но ноги не слушались его. И комбат решил приколоться – проверив караулы, поднять батальон по тревоге. Бодро, даже весело, более совершенно не чувствуя усталости, он быстро зашагал обратно, в сторону училища. 
Тупое, но жизнерадостное лицо Миши Гринчука застенчиво улыбалась Рэмбо, и это сбило Василия с толку. Сжатый, как пружина, в тугой комок мышц, Рэмбо расслабился, медленно выпрямился, и растерянно посмотрел по сторонам. Его ударил в грудь тяжелый затхлый воздух, дышать было трудно, голова шла кругом. Рэмбо показалось, что он по ошибке попал в каземат, какое-то подземелье. Но нет, в свете дежурного освещения он заметил двухъярусные кровати, и даже окна, оказывается, были в этой конуре.
Рэмбо оглянулся назад: Миша Гринчук, наклонив в сторону голову, играл сам с собой в шахматы и одновременно писал новый фантастический роман, насыще¬нный сумасбродными идеями, вампирами и сексом. Надо отметить, что Миша был талантливый фантаст с завидной работоспособностью. Его романы под псевдонимом Михаила Надоедливого-Непризнанного буквально наводни¬ли редакции всех молодежных газет и журналов. Похоже, он хотел взять их всех измором. И было очень похоже, что он этого добьется.  Получив бандероль с рукописью очередного романа, редактор хватался одной рукой за сердце, другой за стену, клал под язык несколько таблеток валидола и надолго уходил на больничный. Иногда случались инфаркты. Наконец кому-то пришла в голову замечательная идея – предложить Мише  написать сценарий  для бредового мультфильма для самых маленьких, этакий порнобоевик, насыщенный ужасами и  плоским юмором. И Гринчук самозабвенно работал над этим сценарием,  отдавая этому делу все свои силы и  все свободное время. За этим делом и  застал его Рэмбо, впоследствии ставший фанатичным поклонником Мишиного таланта фантаста. Кстати, единственным  поклонником. Ибо по литературному небосклону быстро и уверенно поднималась очень яркая звез¬да самобытного таланта начинающего писателя, скрывающегося под псевдонимом Симона.
– Дежурный по 33-й роте младший сержант Шумейко, – представился тормознувший Володя, разбуженный командой дневального.
– Ничего, занимайтесь, занимайтесь, – ответил Рэмбо и  неторопливо пошел по взлетке. Дежурный, как и положено, по уставу внутренней  служ¬бы, сопровождал его.
– Окружай его! Гранатами, гранатами, а то уйдет! – истошный вопль потряс Рэмбо и наполнил его душу скользким, холодным страхом. Это кричал курсант Захаров, партийный псевдоним «Зона». Рэмбо просто не знал о странностях Зоны, иначе бы он не растерялся. Ведь это был не человек, а хищник, желудок, голодный как одинокий волк зимой. Если он хотел, есть (а он очень редко не хотел кушать), то становился опасным для общества. Но если ему удавалось с вечера набить свой желудок под завязку, как сейчас, то его тянуло на подвиги, и он всю ночь водил в атаку батальоны и полки морской пехоты, захватывал президентские дворцы, и вообще не давал спать товарищам своими  душераздирающими криками. Сейчас ему снится, как он силами военно-строительного отряда разгромил головорезов из 82 парашютно-десантной дивизии США и почти поймал Рейгана. Но в самый последний момент проклятому империалисту все время удавалось сбежать. И вот уже битый час Зона пытался изловить его.
Он размахивал во сне своими протезами, доставляя этим неудобство партгрупоргу товарищу Журавлеву, мирно посапывающему в соседней постели. Терпение Ромы оборвалось, и он грохнул Зону по крышке чайника так, что тот захлебнулся на полуслове и, успокоившись, уснул уже безо всяких снов.
Рэмбо стоял ни жив, ни мертв, ожидая нападения со всех сторон. Но никто его не трогал, и он мало-помалу успокоился. В эту-то самую минуту Рэмбо имел неосторожность быть замеченным скучающим Веней, партийную кличку которого в приличном обществе произносить просто невежливо. Веню просто-таки распирало от слов, а поговорить было не с кем.
– Здорово, зема! Ты че тут, а? А я вот в наряде, – он почему-то всегда шел в наряды и на хозработы как на подвиг, и считал своим долгом сообщить об этом всем знакомым. Он был москвич, и уж если ему иногда приходилось заступать в наряд, то об этом знало пол столицы. Пол-Москвы с огромным нетерпением ожидало сообщений о происшествиях в наряде, о погоде в Симферополе, о настроении Вени, и, конечно же, известия о смене его с наряда. Пол-Москвы целыми сутками лихорадило, начиналось горение. Столи¬ца ждала Вениных звонков, словно свежих сводок с фронта. С песнями и гар¬мошками провожали Веню в наряд королевы из гарнизонного ДОФа.
Через полчаса Вениного монолога Рэмбо уже точно знал расстановку политических сил в столице. В частности то, что Вишня себе на уме и самым бессовестным образом метит в Венины невесты, что папа собирается на повышение, что Отец Молодов снова поставил свои ни разу не стираные носки на фотографию ма¬мы. Ну и все остальное, о чем счел необходимым сообщить ему Веня.
– О, Господи! Если ты есть, упаси и избавь! – кричал в душе Рэмбо, у  которого уже голова шла кругом. «Чего ты ко мне пристал?» – примерно так звучит в вольном переводе вопрос, который он мысленно задавал Вене, но тот ничего не замечал. Он нашел благодарного слушателя, который не перебивал его, и Веню прорвало, поток слов засыпал Рэмбо с головой. Словесная трясина затягивала его все глубже и глубже.
В это самое время, когда влюбленные, живущие по московскому времени, мирно засыпали в своих постелях, влюбленные остальных часовых поясов уже давно спали, а на Дальнем Востоке уже шли на ратные будни трудового фронта, в предрассветном тумане к училищу подкрался горбатый бронированный Крайслер выпуска Запорожского автомобильного завода, болтше известный, как «Ушастый» или «Чебурашка».
Вышедший из него офицер стал медленно пробираться вдоль забора. Лаврентий Палыч шел разбираться с теми, кому служба по какой-то причине показалась медом. Он имел твердое намерение показать этим несчастным, как глубоко они заблуждаются в этом вопросе, ибо правосудие не спит, его недремлющее око видит все, его карающий меч настигнет всякого, кто сделает хоть шаг вправо или влево от буквы закона. Тридцать седьмой год навис, как дамоклов меч, над всеми, кто нес свой тяжкий крест в наряде в эту волшебную летнюю ночь. Но судьбе было угодно, чтобы эта чудная ночь стала Варфоломеевской, а для младшего сержанта Михася лично, стоящего на посту,  доверенном ему партией, последним днем Помпеи.
И только сержанта Иванова не волновало ничто. Сменившись с наряда, он спал с чувством выполненного, с его точки зрения, долга. Правда, его мнение принципиально расходилось по всем пунктам с мнением командного и политического состава. Но его можно понять, он еще не был так закомплексован положениями уставов, требованиями различных приказов и директив. Он попросту не знал этих требований, поэтому позволял себе разные вольности, умело маскируя их, мотивируя это плюрализмом мнений. И вообще, демократия породила целую массу проходимцев всех мастей. К таким проходимцам, безусловно, относился и товарищ Иванов, хотя и товарищем-то его можно назвать очень условно, ибо он не вполне понимал диалектику, а его философские воззрения только с очень большой натяжкой можно отнести к вполне марксистским.
В общем, это был еще тот боец партии, прошедший закалку в комсомоле времен проклятого застоя. Изо всех призывов партии он для себя выбрал почему-то только один: «Все во имя человека, все для блага человека», причем в его собственной трактовке этот лозунг звучал несколько иначе: «Все для тебя, Толик, пользуйся на здоровье». А поскольку на здоровье он не жаловался даже в пьяном угаре, то и пользовался бла¬гами, предоставленными ему законами, как только мог.
Ко всему товарищ Иванов был еще и крайне аморальный тип. Каждый семестр он собирался жениться, причем на разных девушках, но все еще оставался холостым. В общем, это был родной, но младший брат Остапа Бендера. Жаль, что он спал в эту историческую ночь, и Рэмбо так и не удалось познакомиться с ним. Более того, Рэмбо так и не узнал, что всего в нескольких шагах от него спит такой замечательный человек, такая находка западным службам для подрыва наших доблестных вооруженных сил изнутри. Поэтому можно смело сказать, что Рэмбо зря прожил свою жизнь. Потому что именно о таких людях, как сержант Иванов поэт  Николай Алексеевич Некрасов сказал еще в прошлом веке:
«Природа-мать! Когда б таких людей
Ты иногда не посылала миру –
Заглохла б нива жизни!»
Да, в ту самую минуту, когда замечательный парень товарищ Иванов спал в одной постели с чистой совестью, Веня все еще агитировал Рэм¬бо за Советскую власть, призывая того бороться за претворение в жизнь последних решений партии и народа, за стирание различий между мужчиной и женщиной, между войной и мирной жизнью, Рэмбо уже давно потерял сознание, но каким-то чудом еще держался на ногах.
Как все-таки жаль, что товарищ Иванов спал! Кто знает, чем бы все закончилась, в какую сторону закрутилось бы колесо истории, неси он службу в эту ночь в наряде. Тем более, что эта возможность была вполне реальна, так как сержанту Иванову не доверяли никакого дру¬гого наряда, кроме роты. Однажды его, правда, рискнули поставить в наряд по столовой, причем хлеборезом. Сутки училище сидело на голодном пайке военного времени. Больше таких ошибок командир роты не допускал. Старшина хотел было поставить Иванова старшим охраны объектов, но когда майор Асауленко увидел его фамилию в списке наряда, его чуть не разбил паралич от ужаса. У него не было никаких иллюзий на тот счет, что за все утерянное и промотанное Толиком имущество придется расплачиваться не самому Толику Иванову, а командиру роты лично. Такая перспектива совершенно его не радовала, что вполне понятно.
У Толика было горе, можно сказать, национальная трагедия, дело в том, что в последние месяцы он начал катастрофически быстро худеть, и в течение трех месяцев сбросил – страшно вымолвить – три килограмма! Такая беда свалилась на его голову вдруг и застала Толика врасплох. Вся жизнь его теперь была подчинена одной цели – не дать этой заразе распространиться дальше.
Толик тренировался, не покладая рук. Сначала изматывающие тренировки в чайнике, потом сон-тренаж. Потом снова занятия по атлетизму в том же чипке, метание пончиков, и снова тревожный сон уставшего человека. После команды «Отбой» он доставал из тумбочки ящик кефира, сумку плюшек, и снова изнурительная тренировка, пока в глазах не темнело, и ноги не становились ватными. Тогда он без сил опускался на кровать, снимал с себя все остатки цивилизации, и, развесив, словно бе¬лые флаги капитуляции, свои кальсоны, засыпал.
Прошлое Толика было окутано таинственным туманом. Ходили упорные слухи, что до армии он работал на режимном заводе, выпускающем оборонную продукцию. Что завод был подземный, окруженный колючей проволокой, по которой был пропущен ток, пулеметными вышками, патрулями. Но тайна эта была покрыта мраком, ибо Толик хранил многозначительное молчание, и лишь изредка очень прозрачно намекал, что он работал на заводе трамвайных рулей».
Семинар окончился, и мы стали собираться на обед. Во время самоподготовки я прочел недописанный рассказ вслух. Приступы тишины часто нарушались дружным смехом.
– Не хило, – первым высказал свое мнение Миша. – Главное, что это адресовано широкой читательской массе курсантов СВВПСУ!
– Клево! – смеется Третьяк. – Ты просто мастер пера!
– Кайфово! – восхищается «замок». – Только не мастер, а акула пера! И кто-то там еще ротационных машин!
– А вы обратили внимание на величественный слог, захватывающий сюжет, эффектную зрелищность, когда описываемые картинки просто оживают в воображении, – смеется Веня.
– Точно, – охотно соглашается Дима. – А еще четко прослеживается тесная связь с современностью! А еще произведение имеет огромное воспитательное значение. Ха! Ой, не могу больше!
– Прямо офигеть! Лично я считаю за честь познакомиться с таким незаурядным литератором, – вставил свои пять копеек Лео, таким образом, высоко оценив мой скромный труд. – Сразу обращает на себя внимание яркий, самобытный стиль начинающего автора.
А когда я закончил чтение, Веня вдруг совершенно серьезно сказал: «Писатель родился». И никто почему-то не рассмеялся, только Королев, как обычно, проворчал:
– Всю свою подсознательную жизнь я только о том и мечтал, чтобы познакомиться с начинающим писателем, и вот моя давняя мечта сбылась.
Впрочем, для него такая реакция совершенно естественна.
– Не просто с писателем, – шутит Веня, – а с дико перспективным писателем! Мир облетела сенсационная новость – в СВВПСУ родился писатель! Иванов, сочини-ка роман, это же сумасшедшие деньги, если верить Королеву! К тому же это отличный способ заработать денег и заявить о себе.
– Далеко еще Иванову до моего деда и до его гонораров, – кривится КорС, – так что вы, товарищ Иванов не улыбайтесь, а идите, оттачивайте свое мастерство, а то так никогда и не сможете создать эпохальный шедевр. А вообще, скромнее надо быть. Ваше сочинительство этого не заслуживает. Вам тут поют какие-то незаслуженные дифирамбы, типа ваша писанина имеет оглушительный успех, типа взошла звезда, озарившая все последующие…
– КорС, – серьезно говорит Миша, – ты бы хоть раз ради приличия промолчал, а?
После Мишкиного вмешательства Королев угомонился. И только один Вася о чем-то долго мучительно думал, а потом вдруг взял и выдал:
– Толик, но ведь все это не правда! Правда?
Пока я думал, как реагировать на его вопрос (и склонялся к мнению, что нужно просто рассмеяться), ответить решил Столб.
– Ого, какие неожиданные всходы дает соцреализм в душах отдельно взятых курсантов! – рассмеялся Саня. Потом, убедившись, что состояние Васи только ухудшается, Столб взял гитару и пропел:
– Вымысел не есть обман. Замысел еще не точка. Дайте дописать роман до последнего листочка!
– Чьи это слова? – живо отреагировал Вася. – Или ты сам придумал?
– Шалвовича, – важно сказал Столб, но перехватив недоуменный взгляд Василия, охотно объяснил, что Булата Окуджавы. После этого Вася успокоился, и больше меня своими сомнениями не терроризирует. Так что жить снова стало хорошо.