2010

2010 год

По приезде мы устраиваем вечеринку с алкоголем из duty-free и небольшими сувенирчиками для Викиной сестры Юли и моего друга Мити. Так как Юля испытывает постоянные страдания от своих отношений с Сергеем Мещикиным, то Вика подумала, что таким образом возможно будет разрешить проблемы сестры. Юля — болезненно худощавая с железной пластиной на зубах. «Такой необычный вид как раз во вкусе Мити», — думаю я. Митя любит необычных и слегка прибабахнутых девочек. Несмотря на необычность вида Юли, прибабахнутой она не была. Целеустремленная, окончившая институт МВД России, она точно знала, чего хотела от жизни, и Митя в ее планы со своим легким рас****яйством не вписывался. Что касается Мити, то он особо и не старался нравиться: будучи любителем сложных отношений, он грустил по своей девушке Ангелине, уехавшей на ПМЖ в Нью-Йорк. Митя и Ангелина вообще роман длиною в жизнь. Между ними было практически все: совместное проживание, общие мечты, разные поездки, ссоры, примирения, измены и прощения, но все время что-то мешало им быть вместе. Вот и сейчас, несмотря на ее отъезд в Америку, Митя и Ангелина периодически встречались в России или США. Так или иначе, но Митя с Юлей друг другу не приглянулись, ни алкоголь, ни состояние одиночества не помогли им сблизиться.

Для меня и для Вики наступили трудовые будни. Я в меру сил пытался противостоять захвату Лениного завода, Вика подавала напитки ВИП-клиентам салона красоты. Захват чужого бизнеса стал настолько распространенной государственной услугой, что мы даже не могли понять, откуда дует ветер. По ТВ рассказы о прорыве в нанотехнологиях сменились новыми баснями о чудесном научном граде Сколково, хотя все понимают, что основной бизнес лежит в сфере отъема чужой собственности и дележа государственных заказов, куда обычных граждан не пускают. В моей работе все складывалось благополучно. Раньше я привык работать с директорами оборонных заводов, которые всего боялись и не могли адекватно оценивать ситуацию. Лена же сама создала свою бизнес-империю и знала цену деньгам, разбиралась в подводных течениях и в большой степени мне доверяла. Как того просила Лена, в суде мне удалось приостановить рассмотрение дела по решению налоговой, пока не будет рассмотрен наш иск с обжалованием ее незаконных действий. Работа приносила мне удовольствие и деньги и оставляла кучу свободного времени. Три раза в неделю ко мне приходит Вика, два выходных я провожу с дочерью, а еще два дня я мечтаю, строю планы или просто валяю дурака. Мы с Викой часто смотрим кинофильмы, Вика предпочитает фильмы ужасов. Во время просмотра ужасов я дремлю у Вики на голенькой попе, мне хорошо и спокойно, в такие моменты я чувствую себя счастливым.

В один из дней я подсунул Вике почитать «Жюстину» Маркиза де Сада, моя девочка так возбудилась у себя на работе, что пошла мастурбировать в туалет. В наших играх все чаще появляются плетка, наручники и шелковая лента, при помощи которой я, играя, душу Вику или завязываю ей глаза, а иногда и привязываю ее к кровати. Наши сексуальные забавы мы снимаем на видео. Часто Вика говорит мне: «Я люблю тебя, ты для меня все: и отец, и мать, и сестра». Наверное, она почувствовала во мне человека, который оберегает ее, и я думаю, что так оно и было, но ее разговоры о замужестве я предпочитал не замечать. Не то чтобы я их совсем не замечал, я советовался с товарищами на работе, насколько это возможно — жениться на девятнадцатилетней девушке, все отрицательно качали головой. Не знаю, то ли отсутствие уверенности во мне, а может, еще что, но Вика постепенно начинает изменять мне. В тот период она иногда напивается и ночует у своего приятеля Матвея, позволяет ему фотографировать себя голенькой, а из Германии ей постоянно пишет послания ее прошлый возлюбленный. А что же я? Я относился к Вике как к девочке, которая рано или поздно меня покинет, а если она, пообщавшись с другими, выберет все же меня, то это уже будет ее осознанный выбор. Попросту говоря, я терпел ее измены, ведь мне хватало ее тепла, с ней у меня уходит чувство одиночества, и я чувствую ее тепло и любовь. Одно беспокоит меня: от Вики постоянно пахнет алкоголем, и я периодически стал попадать в запой. В такие дни Вика готовила для меня борщ, жарила картошку, ходила за шампанским или пивом.

По мере сил я стараюсь развлекать Вику. Мы ходим играть в шахматы в «Октябрьский» клуб, изредка посещаем концерты в клубе «Проект О. Г. И.». С Викой легко, никогда от меня она не требует никаких развлечений. На майские праздники мы с Викой летим в Абхазию. Я хочу поделиться с ней своими счастливыми советскими воспоминаниями. На пограничном пункте через речку Псоу абхазы впервые удивленно изучают зеленый паспорт Вики. Вика до сих пор являлась гражданкой Азербайджана. До Гагр — советской мечты — совсем близко. Гагры кажутся какими-то обезлюдевшими и полуразрушенными, еще бы, в советское время в Абхазии жило более пятисот тысяч человек, а сейчас вдвое меньше. К моему сожалению, с сезоном я немного ошибся, море еще достаточно прохладное, всего +12, на пляжах еще почти никого нет, но зато нас щедро кормят в абхазских ресторанах: мамалыга с сыром, абхазская солянка, баранина, хачапури по-аджарски — лишь часть большой абхазской кухни. Средний счет с зеленью, мясными закусками, горячими блюдами и бутылкой вина на двоих был менее 1000 руб. Мы с Викой гуляем, любуемся морем и горами. Местные джигиты любуются Викой, но приставать к девушке с парнем стесняются. В один из дней мы едем с экскурсией на знаменитое озеро Рица. Весной оно выглядит необычно мутноватым из-за тающего в горах снега. Справа виднеется надпись «Гостиница», и у меня возникла мысль остаться на денек здесь, посетить знаменитую сталинскую дачу. Хозяйкой гостиницы оказалась бодрая абхазская бабушка, на вид ей было около семидесяти лет. Бабушке прислуживала двадцатилетняя девушка-сирота из-под Курска, непонятно как очутившаяся здесь, на Рице.

Договорившись с бабушкой о ночлеге, я арендую у нее водный велосипед, и мы с Викой отправляемся в путешествие на другой конец озера, где и находится дача Сталина. Солнечный приятный день, вокруг горы, сосны, вода, и мы неустанно движемся к другому берегу, путь оказался не таким близким и занял у нас около часа. Пришвартовав велосипед у маленькой деревянной пристани, мы идем к музейщикам. Музейщики, они же и вооруженная охрана, оказались молодыми абхазскими парнями. Знаменитая дача Сталина оказалась обычным скромным деревянным домом с тремя одинаковыми спальнями и коридором, их соединяющим. В коридоре стояла небольшая лавка для массажа, где вождь народа получал свою долю релакса. Я не был удивлен скромным убранством дома: везде, где я встречал след людей, которые посвящают много времени труду, каким и был Сталин, не было места пустой роскоши. Такие люди любят окружать себя лишь самым необходимым. Домик Сталина соединялся деревянным коридором с таким же домиком Хрущева. Видимо, Хрущев побаивался духа Сталина и боялся ночевать в его доме. Всего за 1000 рублей нам предложили заночевать на кровати Сталина, но я почему-то отказался, о чем позднее жалел: не каждый раз выпадает шанс прикоснуться к великому. К даче примыкает большой парк с растениями и цветами, мы с Викой забредаем в конец парка, и я целую и глажу ее. От горных красот меня переполняют эмоции, и мне хочется выплеснуть их в виде страсти к Вике. Назад мы идем вдоль бурной горной речки, которая впадает в озеро. Уже вечереет, и мы возвращаемся в гостиницу нашей хозяйки.

Во время ужина бабушка рассказывает, что ее муж погиб во время войны с Грузией в 1993 г. Я наконец-то нашел свидетелей той войны, до этого я много спрашивал у местных мужчин под пятьдесят лет, воевали ли они. Все отвечали: «Да, я воевал. Защищал с автоматом дом и семью». Я понимал, что сидеть дома, пусть даже и с автоматом, отличается от того, когда сидишь в окопе. А еще хозяйка обещает на следующий день сводить нас на Верхнюю Рицу, которая расположена выше в горах. Ночью прохладно, дом почти не прогревается, мы с Викой греем друг дружку под двумя одеялами и придумываем себе Верхнюю Рицу.

На следующий день льет дождь, особо занять себя нечем. Перевал на Верхнюю Рицу еще завален, на макушках гор виднеются снега, и мы на попутке возвращаемся в Гагры. Водитель категорически отказался брать деньги, хотя ему было не совсем по пути. Странный случай для мест, где привыкли обдирать туристов.

Следующим утром мы поднимаемся на смотровую площадку над Гаграми, три километра в гору, и мы у цели. На смотровой пять джигитов пьют чачу и очень настаивают, чтобы мы к ним тоже присоединились. По доброте и глупости я с Викой присоединился, а затем еще сводил в кафе, где напоил водкой. Было обидно и стыдно перед Викой, ведь хотел отказаться, черт меня дернул.

Через пару дней мы нанимаем авто, так как для экскурсий еще не сезон, и едем осматривать Новоафонскую пещеру и Новоафонский монастырь. В своей жизни я видел много пещер, но Новоафонская пещера — самая большая из всех, огромные залы, в одном из которых порой выступает местный хор, подземное озеро — все это производит впечатление даже на скептиков. Подземный поезд мчит нас с Викой для осмотра здешних красот. Так необычно среди гор встретить самое настоящее метро. Полумрак и причудливые формы сталактитов и сталагмитов создают ощущение холодного мистицизма. Я любуюсь своей девочкой. Что сейчас происходит в ее рыжей головке? Я рад, что разделил все красоты Абхазии именно с ней, моей ласковой рыжей девочкой. После осмотра пещер мы идем в Новоафонский монастырь, который ничем особенным не запомнился: обычный строгий провинциальный монастырь. Я думаю, интересно было бы попробовать из Вики сделать монашку-недотрогу, я смотрит в ее коричневые глаза, нет, пожалуй, не стоит даже пытаться. На самом деле я даже не пытался ни из одной своих женщин кого-то сделать, никогда никому ничего не запрещал, но это буддийская практика сыграла со мной злую шутку.

В последний день перед отъездом мы с Викой решили посетить Сочи. Сочи показался нам неинтересным и дорогим городом по сравнению с Абхазией. Не желая ехать на предлагаемые экскурсии, мы бесцельно шатались по центру, пока не забрели в баню. Обычно я не любит смешивать парилку с еблей, но в современных банях парная всегда соседствует с кроватью. Хорошенько попарившись и потрахавшись, мы отправились в гостиницу Адлера, чтобы с утра спокойно пешком дойти до аэропорта.

Если бы не Викин зеленый азербайджанский паспорт, то мы, наверное, так бы спокойно и добрались до Москвы. Мент, дежуривший в аэропорту, увидев паспорт Вики, побежал с довольным видом к начальству. «У нее зеленый паспорт, у нее зеленый паспорт!» — довольно кричал он. Нас позвали к руководству и сказали, что Вику на рейс не пустят, так как у нее отсутствует регистрация, а откуда бы ей было взяться — она только вчера пересекла российскую границу. Вначале я так и сказал, что ничего платить не будем, готов опоздать на рейс и написать на них жалобу, но видя, что из глаз любимой потекли слезы, я отдал вымогателям в форме тысячу рублей и мы пошли на регистрацию. «Эх ты, если у тебя зеленый паспорт, гордись, что ты — внучка Гейдара Алиева, а не плачь, ну, или меняй свой паспорт на российский», — сказал я Вике, когда она чуть-чуть успокоилась. Очень трудно было заставить Вику что-то поменять в своей жизни, будь то паспорт, или ее работа, или привычка ежедневно расслабляться алкоголем.

По приезде домой мы в тот же день отправились гулять в Нескучный сад, где наш знакомый Леша отмечал свой день рождения. На дне рождения было много молодых разнополых поэтов, были мои друзья Митя и Володя. Ребята пили вино и виски и задорно играли в «Крокодила». «Крокодил» — это такая игра, когда ведущий загадывает слово и при помощи жестов пытается его объяснить, а остальные угадывают это слово, тот, кто угадал первым, становится ведущим. Особенно смешно было, когда ведущим стал Митя, потому что у него были не жесты, а симбиоз северного танца охотников с хореографией Петра Мамонова, в его движениях было столько экспрессии, но долгих пятнадцать минут никто не мог угадать слова. Я впервые за многие годы плакал от смеха.

В конце вечера Митя вырвал сборник стихов Ахматовой у одной из поэтесс — Марии Алехиной — и убежал. Для чего ему понадобилась Ахматова, он бы и сам объяснить не смог, а Мария через пару лет благодаря идиотизму власти прославилась в составе группы Pussy Riot. Машу за кривляние в храме Христа Спасителя приговорили к двум долгим годам в колонии.

Я с Викой и Юлей отправился домой, где Юля поведала о своих новых проблемах с Сергеем Мещикиным. Мы отпаивали Юлю вином, а потом втянули ее в сексуальные игры, когда Вика целовала ей один сосочек, а я — другой. К моему удивлению, Юля, будучи серьезной девушкой, не особо-то и сопротивлялась. Потом мы попытались вдвоем с Викой завалить ее на кровать, на что Юля агрессивно отбивается ногами. Пришлось ее отпустить. Мы с Викой, конечно же, необычная пара, и стандартные правила поведения не совсем про нас.

Наступило жаркое лето 2010 года. Мы с Викой сидим на кухне и пьем холодное пиво. И вдруг она мне говорит, что выходит замуж. Я окончательно пьянею и не понимает, что мне делать. Бреду в спальню, достаю из черной сумки с надписью «Севастополь» половину своих денег и несу их Вике. Говорю ей спасибо за те полтора года, что мы встречались. Вика от денег отказывается, рассказывает, что хочет замуж, что ее бывший парень из Германии сделал ей предложение. Потом Вика обнимает меня, успокаивает и укладывает спать. На следующий день Вика и я ведем себя так, как будто ничего не случилось, ни я, ни она больше никогда не вспоминаем этот разговор. А что бы я мог сделать, ведь в тот момент я не был готов провести свою жизнь с ней? Я просто не понимал, что отношения, в которых присутствует обман, неминуемо закончатся трагедией. Я все же верил в любовь Вики ко мне и в то, что все так или иначе образуется.

Этим же летом мне поступает предложение стать государственным чиновником и возглавить район в Калининградской области. Я всю свою сознательную жизнь с пренебрежением относился к людям, которые, пользуясь своим служебным положением, обеспечивают личное благосостояние, но сталкивался с этими людьми я только издали. Каково это — стать частью системы, которую ты ненавидишь? А так ли я отличаюсь от них, ведь я тоже давал откаты государственным структурам, когда изредка мне перепадал государственный контракт? Я мучился этими вопросами, но решил, что Вика учится в институте в Москве, дочка учится в школе в Москве и будет неправильно отказываться от возможности частых встреч с ними. Я отказался от этого заманчивого предложения, и моя обычная жизнь продолжилась.

Тем временем жара в Москве наступала. В конце июля город заволокло едким дымом. Люди в буквальном смысле стали сходить с ума от неспадающей жары, прогретых стен домов и дыма, из-за которого невозможно было дышать ни в марлевой повязке, ни без нее. На улицах появились люди в противогазах. Билеты во все направления были раскуплены. Вот так, думаю, случись что-нибудь в Москве и всех ведь эвакуировать будет невозможно. Мы с Викой уезжаем к моей бабушке Нине в Смоленск, в Красный Бор, чтобы хоть на какое-то время переждать дым. В Смоленске тоже жарко, но дыма нет. Бабушка с сомнением относится к Вике, как и моя мама, лишь мой отец относится к нашим отношениям нормально. Только в самом начале он спросил меня: «Ты что, миллионер?» Какой-то особой корысти в наших отношениях с Викой не было, просто девчонка хотела замуж, но я не был уверен, что она хочет замуж за меня, а не вообще замуж. Четыре дня отдыха в Смоленске позволили мне отдышаться, в те дни я очень удивлялся людям, которые курили возле московского метро, потому как ощущение, что ты постоянно куришь, было у всех. Назад в Москву я решил шикануть и купил билеты в СВ, мне хочется попробовать секса под стук колес и тряску поезда. Предвкушение оказалось сильнее, чем непосредственно сам секс в темном купе, все-таки какой-то остроты ощущений мы не достигли.

Вернувшись в Москву, мы с Викой разъехались по разным местам. Я отправился в командировку в Красноярск, где пытался помочь химическому комбинату отбиться от налоговых претензий, а Вика — к родителям в Баку. С комбинатом вышла анекдотичная и очень распространенная для современной России история. Комбинат был внесен в список стратегических предприятий России, а через полгода его пытается банкротить налоговая инспекция за те леса, которые комбинат с момента Великой Отечественной войны использовал в качестве маскировки, при этом никто из властных структур Москвы за комбинат так и не вступился. За пару лет мне удалось отстоять позицию комбината в суде, но время было упущено, и комбинат был признан банкротом и распродан, как и тысячи предприятий по всей России. Иногда распродажа цинично заканчивалась отчетом о финансовом выздоровлении.

Часто по ночам мне звонит и пишет Вика из Баку. Я догадываюсь, что она уже перестала хранить мне верность и вовсю расслабляется алкоголем в компании бакинских красавцев. А я по своей традиции время от времени спать с другими женщинами, чтобы не привыкать к Вике, заказываю себе проститутку. Вообще-то проституток сложно считать изменой и особого удовольствия я не получаю, но это дает мне чувство независимости. Думаю, что в тот момент мы вдвоем недостаточно дорожили нашими отношениями. Уже в Москве я встречаю Вику из аэропорта на такси, и мы мчим из Шереметьево ко мне домой. Вика рада снова видеть меня, я ее тоже. Дома я раздеваю Вику и набрасываюсь на нее:

— Ну что, бакинская ****юга, хаживали к тебе бакинские кобели? — спрашиваю я, овладевая Викой.
— Нет, я думала о тебе, — улыбаясь, врет Вика.

По сексу я, конечно же, понимаю, что у Вики в Баку что-то было. По скайпу я звоню своему другу Максу. Максим долгое время руководил собственной транспортной компанией. Но в середине двухтысячных, как и многие в нашей стране, Максим не выдержал монополизации рынка. Рынок с помощью манипуляций власти переходит в руки крупных игроков. Два года подряд он пил водку, пока окончательно не пропил то, что осталось от руин бизнеса, а после просто стал висеть в интернете, живя дома у родителей. Я решил познакомить его с Викой. Макс начинает глумиться над Викой, прозрачно намекая на корыстный интерес в теплой квартирке. Вика плачет, я успокаиваю ее: «Максим всегда не любил моих женщин и всегда всех стебал». Но она как-то подозрительно серьезно относится к его словам.

Мы с Викой вернулись к нашей беззаботной жизни. В ее выходные мы гуляем по паркам, ходим на антрепризы в ЦДКЖ. В отличие от классического театра, я полюбил антрепризы, где не пытаются умничать, зрителя по возможности развлекают и делают это хорошо и с юмором. К зрителю тоже особых требований нет, можно демократично прийти в джинсах и кроссовках. Такие звезды, как Садальский, позволяют себе общение по душам со зрителем, и пусть я с ним не согласен, но его искренность достойна уважения. Скоро каникулы у моей дочери Маши, которые я хотел провести с ней в Египте, и, чтобы Вика сильно не расстраивалась, я вновь покупаю путевку в Индию. На этот раз нас ждет индивидуальный тур: золотой треугольник с городами Дели, Джайпуром, Агрой, а после мы должны лететь на самый юг Индии, в Кералу.

Поездка состоялась опять на Новый год, сестра Вики Юля, немножко побурчав, все же отпускает Вику. Хотя я не понимаю, какая ей разница, когда отдыхать — на Новый год или в другое время, на Новый год стоимость отдыха неправомерно повышается в два раза. У Юли появился новый парень — Рома. Рома — качок с огромным ***м, и у Юли теперь новая интимная проблема: ей стало больно трахаться. Но все же новые отношения улучшили ее настроение.

В Дели нас встречают водитель и гид, который очень плохо говорит по-русски, ну где-то процентов тридцать из сказанного понять можно. Проведя ночь в отеле и позавтракав, выхожу оглядеться на округу. Мимо меня люди толкают какую-то разукрашенную телегу и что-то весело напевают. Вначале я подумал, что это свадьба, но, поинтересовавшись, понял, что телега — колесница Кришны. Значит, какой-то праздник. С утра достаточно прохладно, ведь ночью температура в Дели +5, днем постепенно воздух прогревается до +20. Проезжая вчера по Дели, я видел, как ночью велорикши, развозящие днем людей, ложатся спать на голой земле в скверах. Даже для меня, представителя северного народа, это кажется круто. Днем мы с Викой ходим по музеям Дели, заходим в большую мечеть. Каких-то больших индуистских храмов, к моему удивлению, в Дели нет, но зато есть огромный белый сикхский храм. Нас спрашивают, есть ли у нас в карманах табак, мы оставляем вещи и обувь в специальной будке и идем в храм. Религия сикхов, представляющая собой некий микс ислама и индуизма, запрещает всякие наркотики, даже такие легкие, как табак. Сикхи верят, что после смерти душа человека не переходит никуда, а просто возвращается к Творцу. Душа, по поверьям сикхов, не исчезает, а сохраняется, как и все в этом мире. Храм предстает огромным пустым залом, никаких изображений религиозных сюжетов, в центре храма пять человек играют на струнных инструментах и поют медитативную музыку на пенджабском языке. Хочется побольше узнать об этих благородных воинственных людях, но спрашивать что-то у плохо говорящего гида даже не хочется.

Над Дели стоит постоянный смог, но после лета в Москве я уже не чувствую грязного воздуха. В дымке виднеется огромная статуя Ханумана — обезьяноподобного божества. Мы едем осматривать правительственный квартал. Вот мы уже добрались до арки «Врата Индии», которую зачем-то охраняет пара военных с карабинами. За забором виднеется большой Президентский дворец. Все-таки это азиатская традиция: пока народ живет в жуткой нищете, правители должны излучать роскошь.

На следующий день мы едем в Джайпур. Дороги переполнены транспортом, время от времени мы останавливаемся, чтобы оплатить следующий участок дороги. Кого только не встречаешь на этих дорогах Индии: коров, слонов, сбитых мартышек и даже детей, играющих в футбол или бадминтон. К вечеру мы въезжаем в Джайпур, там среди озера виднеется красивый дворец, за семиметровым забором — роскошная и очень дорогая гостиница. Интересно, что за люди живут в этой роскоши среди индийской нищеты. Может, там, за высоким забором, они играют в поло на слонах и щупают лучших мировых моделей, кто знает. Добравшись до отеля, мы идем гулять по городу, ловим тук-тук и пытаемся добраться до индийской дискотеки. Немного пообщавшись с местными, мы сделали вывод, что люди в Центральной Индии не так дружелюбны, как в Гоа, и, не дождавшись танцев, мы едем ужинать в отель, чтобы там упасть друг другу в объятия.

Нас возят по дворцам и музеям Джайпура, иногда заводя в специальные магазины для туристов. В одном из них я присмотрел красивое сари для мамы. Узнав цену, я обалдел, что этот местный Юдашкин продает сари за две тысячи долларов, что составляет три годовых зарплаты обычного индуса. Больше в подобные магазины я не заходил. От местной еды стал страдать мой желудок, острую пищу мы запивали чаем массала с молоком, даже в чае у индийцев обилие специй. В отличие от Южной Индии, в Центральной Индии в большом количестве присутствуют свиньи. Они преспокойно лежат себе в городских лужах, порой даже в двадцати метрах от мечети. По зданиям лазает множество мартышек, хранимых Хануманом. Несмотря на отсутствие белка в рационе местного населения, мартышек ни индусы, ни мусульмане не едят.

Днем с Викой мы едем кататься на слонах. Я в красной русской вышиванке с Викой на слоне, все это смотрится весьма психоделически, огорчает только индус, неотрывно идущий за слоном и предлагающий свои сувениры. Вечером, наконец-то избавившись от надоевшего гида, идем насладиться нормальной европейской едой в «Патио пицца».

На следующий день мы заехали в один из роскошных дворцов, где возвышался столб, который являлся памятником любимому слону от благодарного хозяина. Меня удивляет, что между людьми и этими огромными животными может быть такая сильная психоэмоциональная связь. Осмотрев Дворец ветров в Раджастане, мы едем в Агру — город, знакомый мне с детства по рассказам о Шерлоке Холмсе. В Агре нас ждет красочное представление о легенде любви Шах-Джаха и Мумтаз Махал и истории построения Тадж-Махала. В конце представления под гимн Индии актеры со счастливыми лицами машут флагами страны.

Следующим утром мы фотографируемся на фоне Тадж-Махала и реки Ямуна, которая течет позади этого мавзолея-мечети. Внутри Тадж-Махала расположены две гробницы — Шах-Джаха и Мумтаз Махал, любовь которых пережила века. Горе, обрушившееся на Шах-Джаха, заставило его создать этот памятник. Я обещаю Вике, что тоже построит памятник ей в Баку и в Москве, пусть ее поклонники любуются. Вика смеется, ей к лицу ее новая короткая стрижка. К сожалению, нам с Викой не удается попасть на минарет Тадж-Махала. Вход на минарет закрыт из-за того, что современные Ромео и Джульетты — несчастные влюбленные пары — несколько раз бросались вниз.

Путешествие по золотому треугольнику подходило к концу, боли у меня в животе становились все сильнее, решив, что отравился, я, не придумав ничего лучшего, присел на ром, который лишь усилил боли, возникшие из-за того, что организм отказывался принимать столь острую еду.

Наш самолет авиакомпании «Кингфишер» летит в Кочин, почти на самый юг Индии. Стюардессы — красивейшие девушки Индии со стильными европейскими стрижками — приятно веселят глаз и будоражат фантазию. До Кочина пару раз самолет совершает посадку. Я говорю Вике, что у нас страна побольше Индии и самолеты от Владивостока до Москвы летят без посадки, а тут в сравнительно небольшой Индии самолет садится трижды, и везде выходят и заходят люди. По прилете в Кочин нас удивляют дороги, это лучшие дороги в Индии. Штат Керала — родина знаменитой аюрведы, здесь давно правят коммунисты, поэтому в штате стопроцентное бесплатное среднее образование и не свойственная для городов Индии относительная чистота. На заборах народ рисует серпы и молоты, мне радует глаз советская символика, она уносит меня в безмятежное детство.

В Кочине мы катаемся на яхте между островами, посещаем старый католический храм, древнейшую синагогу. Южное солнце придает много энергии, да и люди на юге более приветливые, чем в Центральной Индии. Я весело танцую по специям, и мы бежим в единственный в Кочине магазин, где продается алкоголь, ведь скоро Новый год. Перед этим я поругался с местными таксистами, неоправданно взвинтившими цены для туристов. Это был тот случай, когда они разговаривали на своем малаялам, я — на русском матерном и мы друг друга прекрасно понимали. Новый год мы встречаем в нашем отеле, из постояльцев только мы с Викой — иностранцы, все остальные — индийцы. Присутствуют и строгие мусульманки в чадре. Я думаю, что арабы-мусульмане многое позаимствовали из индийской культуры: множество специй, танец живота, знаменитые арабские цифры и даже специальный подмывочный душ. На столах множество всяческой еды, алкоголь отсутствует напрочь. Время от времени я выбегаю в номер, чтобы глотнуть рому, а потом танцую индийские танцы. Местные в восторге от меня и моих танцев. Вика гогочет и снимает меня на видео. В час мы с Викой поднимаемся к нам в номер. Вика раздевается, закуривает и с ногами взбирается голая на подоконник. Под окнами одинокая индийская дорога, в целом мире никого нет, кроме меня и ее. Моя девочка чудесна, что бы с ней еще такого сотворить, что сделать с этой рыжей сучкой?

Я несу Вику на руках на кровать и начинаю нежно целовать. В честь праздника мы решили поэкспериментировать с анальным сексом. Я смазываю слюной ее задик и аккуратно пять минут пытаюсь проникнуть в нее. Вначале ей больно, но постепенно боль стихает. Несмотря на новизну чувств, ****ь ее не очень приятно, все же Вика просто терпит, и это ощущение не дает мне расслабиться. Вика шепчет: «Кончи в меня». Кое-как мне удается это сделать, обнявшись, мы засыпаем.

Утром я просыпаюсь с больной головой, и мы едем в магазин за ромом. Магазин и все бары с алкоголем во всем Кочине первого января закрыты, местные это объясняют праздником. Отчаявшись, возвращаюсь в отель, где ушлый портье продает мне бутылку бренди за тысячу рупий, учитывая, как болит голова, моя признательность не знает границ. И я отправляюсь в номер, чтобы разбавить сей чудесный напиток пепси-колой. В праздник вообще пойти оказалось некуда, в отличие от Гоа, здесь не привыкли еще развлекать туристов.

Следующим утром мы уезжаем в ашрам, чтобы набраться мудрости у местного гуру, также нам обещали занятия по местному боевому искусству калари-паятту и, конечно же, настоящие аюрведические массажи. Шикарный мерседес мчит нас навстречу духовному просветлению. После необходимой во всех штатах Индии регистрации для иностранцев нас встречает шестидесятитрехлетний свами. В индуизме свами означает владеющий собой и освобожденный от чувств, но наш свами был не из тех. Деньги он уважал, и от похоти он еще не совсем избавился. Бегло осмотрев меня и прописав курс массажа с травками, он раздел и осмотрел Вику. Нежно погладив ее соски, он тоже прописал ей курс массажа. Оплаченного переводчика нам не выдали, но, на наше счастье, там оказался русский паренек, отлично говорящий по-английски. Паренька звали странным именем Тания, и здесь, в индийской глуши, он оказался благодаря своей маме Ольге. Ольга надеялась, что ашрам — это то место, которое позволит ей пережить неминуемый конец света. Мне думалось, что если наступит конец света, то здесь ее съедят первой. Тания для своих пятнадцати лет оказался незаурядно эрудированной личностью. Он свободно рассуждал на любые темы: от квантовой физики до мировой политики и даже жизни криминальных авторитетов.

Нас с Викой поселили в двух разных комнатах, так как половые отношения в месте, где люди ищут просветления, запрещены. Но мы как-то сразу поняли условность этих запретов и от нечего делать предавались греху между массажами, чем приводили в бешенство мальчика Танию, который успел влюбиться в Вику, ведь разница в возрасте между ними была всего пять лет, а между нами с Викой — восемнадцать. Кроме нас в ашраме жили несколько американцев и один тридцатилетний мужичок из Швейцарии. Многие иностранцы, чтобы как-то занять свое время, помогали индусам собирать и обрабатывать травы, из которых делалось массажное масло. Травы и массажи и впрямь были хороши и сильно отличались от того суррогата, который делают в Гоа. Вечером свами устраивал шоу с религиозными песнопениями и снисхождением благодатного, не обжигающего человека огня. Секрет огня был прост: существуют жидкости, которые горят при низких температурах, и поэтому мы смело держимся за благодатный огонь, который свами выносит из храма. Обещанные занятия по калари-паятту свами не проводил, и никто толком этим не занимался, лишь Тании выдали форму бойца калари-паятту, и на этом он успокоился. Один раз мне удается увидеть несколько приемов и движений из калари-паятту, движения напоминают собой смешение движений обезьяны и змеи и требуют серьезной акробатической подготовки, в основном они мало подходят для европейского человека. На стене зала висит холодное оружие бойцов, несколько проржавевших мечей, среди них и знаменитый двухметровый гибкий меч — Уруми. Как-то вечером свами показал нам в небольшом бассейнчике вулканические камни. На следующее утро камни самостоятельно сместились со своих мест. Из этих камней когда-то давно был проложен мост от Индии до Шри-Ланки. Некоторые считают, что рай находился именно на территории Шри-Ланки и именно по этому мосту Адам был изгнан из рая. На древних картах мост так и называется — «Адамов мост».

Когда нам надоела тихая деревенская индийская жизнь, мы попросили свами, чтобы он свозил нас на самый юг Индии — точку Канниякумари, где сливаются воедино Бенгальский залив, Аравийское море и Индийский океан. Свами учтиво за 150 долларов согласился нас развлечь. Нам был заказан автомобиль, и через семьдесят километров мы прибыли на место. На берегу Канниякумари раскинулся мемориал Ганди, чуть подальше, на небольшом островке, виднеется высоченный памятник Вивекананде, который обосновал идею о том, что каждая личность божественна сама по себе и что человек не может быть истинно свободным, пока несвободны другие, поэтому личное спасение рассматривалось как недостаточная работа над собой, ибо спасение и освобождение всех рассматривались как высшая благодетель. Индусы выстаивают огромные очереди, чтобы поклониться этому философу. Я не знаю, как относиться к его теории, уж очень тонка грань, как между освобождением всех не погубить себя и свои идеалы. Я пробую зайти по колено в Индийский океан, волны меня затягивают внутрь, в его глубины, огромной волной смывает мой мобильный телефон. «Хорошо, что деньги остались целы», — подумал я и выбрался на берег. Мы с Викой любуемся закатом и этим величественным и волшебным местом, где, по преданиям, когда-то танцевал сам Шива для своей возлюбленной богини Парватти. Я забираю свою рыжую богиню, время возвращаться в ашрам.

Близилось время возвращения на Родину. Меня уже стали одолевать мысли, что я вот здесь делаю и какую роль в моей судьбе должна сыграть эта индийская деревня. Часто с Викой мы ходим подкармливать банановыми листьями огромного буйвола, живущего в загоне. Мы пытаемся говорить с ним, есть ощущение, что он что-то понимает. Или это просто одиночество?

На прощание я падаю на колени перед свами и за все его благодаря, целую ему руку. Хитрый свами понимает мой стеб, но все же с улыбкой доброго мошенника произносит: «Ю велком би бэк». Мы, конечно же, обещаем вернуться.

Авиакомпания «Кингфишер» задержала рейс на Дели, и мы опаздываем на наш самолет в Москву. Представитель «Аэрофлота» не захотел даже к нам выйти. Один из индусов в представительстве «Кингфишер» все же помог нам, он сказал, что завтра нам полагается бесплатный рейс на Москву, посоветовал приемлемый отель и заказал для нас такси.

На следующий день мы с Викой едем смотреть Джаму. Джама — самая большая мечеть в Индии, о которой мы много слышали и очень хотели посмотреть. Такси останавливается в квартале от Джамы, и мы пробираемся к мечети сквозь импровизированный рынок, где продается всякое старое и новое барахло, кто-то поджаривает ананасы и щедро посыпает их специями. От ананасов исходит аромат массалы. Возле Джамы оставляем обувь, впрочем, обувь на Востоке оставляют возле храма любой конфессии, и взбираемся на высоченный минарет. С высоты минарета открывается шикарный вид на огромные купола мечети, дымящийся Дели и огромное количество людей, которые с высоты минарета кажутся суетливыми муравьями.

— Наверное, это судьба — опоздать на рейс и взобраться на Джаму, — говорю я Вике. Вика соглашается. Вид и доносящийся шум Дели действительно завораживают.

Вечером в аэропорту я долго думаю, вдарить представителя «Аэрофлота» по морде или лучше улететь без происшествий, и благоразумно выбираю второе. Что-то не так в нас, русских: не помочь своим соотечественникам, находящимся в трудной ситуации. Когда мы успели стать равнодушными, циничными и мелочными сволочами? Российские реформы покалечили не только российскую экономику, но и души людей, вынужденных как-то выживать на этой территории.