Воспоминания о встрече с Евгением Евтушенко

В 1996 году мне посчастливилось присутствовать на встрече с Евгением Александровичем Евтушенко, чей творческий вечер проводился в местной церкви Нью-Джерси. С тех пор прошло уже тридцать лет, и название городка и церкви, к сожалению, стёрлось из памяти. И только благодаря снимкам, которые я сделала во время выступления поэта своей плёночной мыльницей, я полагаю, что скорее всего это была модернистская пресвитерианская или лютеранская церковь середины-конца XX века. В те годы такие приходские залы часто сдавали в аренду русскоязычной общине США под культурные вечера.

Мы сидели во втором ряду и мне хорошо была видна  невысокая, четырёхугольная  сцена, на  которую по всему периметру вели четыре металлические ступени. 
 Позади Евгения Александровича возвышалась стена с громадным треугольным окном. Дело было днём, и проникающий сквозь разноцветные витражные стёкла свет с улицы придавал праздничность этому торжественному событию.
После ряда стихотворений, которые он читал наизусть, поэт внезапно объявил нам, что собирается прочесть своё новое творение, которое ещё нигде не напечатали – поэму «Тринадцать».

В его руке появились большие белые листы бумаги, и размахивая в такт стихам правой рукой, поэт начал читать.

Зал был заполнен до отказа. Люди вплотную сидели на складных металлических стульях и с большим вниманием вслушивались в текущие рекой стихи, пламенно декламируемые их автором. В тишине церковного зала пронзительно и мощно звучали строки:

Россия, не стреляй в Россию!
Укрой наплакавшихся чад...
...И тринадцать душ невинных
В небесах над нами спят.

В тот вечер Евгений Евтушенко был одет в тёмно серый костюм с белой сорочкой и  галстуком. Ещё не пришло время его поздним ультра-ярким пиджакам, рубашкам с рисунками и кепкам. Да и тематика поэмы «Тринадцать», которая  была для него реквиемом по погибшим в Москве и оплакиванием раскола родины, призывала к уважению трагической теме. И только галстук в шахматную красно-черно-белую клетку – классические цвета авангарда – заменял ему весь эпатаж.

Закончив читать стихи, Евгений Александрович сел за маленький стол и начал подписывать книги. Из зала к нему устремились благодарные поклонники. И только я, как всегда, не осмелилась подойти. Зато запечатлела этот момент в нескольких фотографиях на память.

После его выступления в церкви, было решено устроить домашний приём Евтушенко, и мы, в числе нескольких счастливчиков, были приглашены в частный дом на ужин.
Все разошлись по машинам и поехали в дом устроителей этого концерта. Там, у хлебосольных хозяев была только зажареная индейка ко Дню Благодарения (дело было в ноябре) и, посовещавшись с хозяйкой дома, что бы такого быстренько соорудить в дополнение к птице на ужин, чтобы накормить довольно большую ораву гостей, несколько дам и я в том числе уехали за провизией.

Когда мы вернулись, в зале за роялем сидел некто и играл свою композицию на стихи Евтушенко, а его супруга пела. Все кресла, стулья и диваны были заняты. Было только одно свободное местечко на небольшом диванчике между Евтушенко и моим другом (он специально, как потом сказал, оставил его для меня). Друг поманил меня пальцем, указывая на это сидение. Но я не осмелилась сидеть рядом так близко с Гением поэзии. Он казался мне божеством, солнцем, которое могло обжечь меня...
Я тихонько прошла в зал и села на стул, потеснив мужа.

После этого импровизированного концерта мы прошли в столовую, где  мне опять было оставлено место рядом с Евтушенко, сидевшим во главе стола.
Я себя чувствовала ужасно от смущения... Мне казалось, что я обидела его, отказавшись сесть с ним рядом. Он просто не мог бы понять причину, по которой я, взрослая женщина, предпочла самый дальний угол. Надо ли говорить, что я не могла выговорить ни слова и только во все глаза смотрела на него, кумира моих современников!

За столом меня поразили в первую очередь его руки: то, как он брал с тарелки кусок индейки, разламывая его по-простецки, и как с удовольствием ел, пил, слушал гостей и сам разговаривал. А потом, когда мой муж наизусть прочёл его стихи из «Баллады о выпивке» (написанную в 1974 году), насказанно обрадовался, не скрывая своего удовольствия.

В стихах были такие строчки:

"И, как на немощный компот,
мы на "игристое донское"
глядели с болью и тоскою
и понимали - не возьмёт."

И ещё, из стихотворения «Шутливое»

"И товарищ тихо и блаженно
Выдохнул из мрака - благодать
Светяться то, светяться как, Женька
И добавил грустно - так их мать."

Атмосфера за столом была самая обычная, естественная для дружеского обеда. Евгений Александрович общался с гостями, спрашивал каждого, как его зовут. Спросил и моего мужа. В отличие от меня, все чувствовали себя свободно, не стеснялись. А мой муж даже напомнил ему, что в далёком 1960 году, когда Е.А. приезжал читать свои стихи, он со своим другом пришёл в гостиницу, где Е.А. остановился, чтобы поближе с ним пообщаться. Но число таких же желающих общения было настолько большое, что милиция оттеснила друзей от поэта. От зоркого глаза Е.А. не укрылся этот инцидент, когда двух пареньков не допустили к нему, и по его просьбе друзей пропустили. Евтушенко вместе с ними прошёл в столовую. Там, за столом, мой будущий муж спросил поэта, знает ли он кого-то из азербайджанских поэтов лично. Оказалось, что Е.А. был знаком с редактором журнала «Литературный Азербайджан» Ильёй Дадашидзе.

Время прошло незаметно, и уникальный вечер с любимым поэтом, известным на всю страну и далеко за её пределами, подошёл к концу. Наступил момент расставания. Все встали из-за стола и окружили Евгения Евтушенко, чтобы попрощаться, пожать ему руку, сказать несколько слов. Его долго не отпускали. Всем хотелось подольше задержать Евтушенко: столько всего ещё оставалось спросить и самим рассказать.

Мой муж говорил с ним свободно, без стеснения. Читал ещё его стихи, а тот удивлялся его памяти и благодарил, что его стихи не забыты. Я, как обычно для меня, стояла в стороне и фотографировала.
Но подойти попрощаться, лично.... Нет, не осмелилась...

Меня потом долгое время коробило моё смущение и замкнутость в присутствии поэта. Я успокоилась только тогда, когда прочла в книге Е.Евтушенко "Волчий билет" о том, как он впервые пригласил свою молодую жену Беллу в Дом литераторов. Она страшно волновалась перед знакомством, как он пишет, "с живыми писателями" и "смотрела на них потрясённо, как на портреты, превратившиеся в людей".

И только тогда я успокоилась: не мог проницательный знаток душ не увидеть и не понять моего смущения. Ведь и для меня он был «ожившим портретом»!

Тот вечер навсегда остался в моей памяти и запечатлен на фотографиях, как  интересная и уникальная встреча с большим русским Поэтом.

18 июля 2026 г.