Призыв к разуму

Всякий раз, когда я всматриваюсь в косые, холодные лучи предвечернего солнца, пробивающиеся сквозь строгие, потемневшие лики икон, моё сердце сжимается от неизбывной, леденящей тоски. Я вижу, как древняя, некогда великая и живая тайна духа неотвратимо подменяется мёртвой, казенной инвентаризацией обряда. Предлагаемая поэма — не богохульный выпад вольнодумца и не праздный цинизм скучающего ума. Это мой крик, исступленный набат человека, который знает церковное закулисье изнутри, видит скрытые под позолотой нарывы и не находит в себе малодушных сил молчать. Для критиков, готовых по привычке упрекнуть меня в гордыне, дерзости или разрушении устоев, я считаю долгом зафиксировать свою твёрдую, выверенную и глубоко традиционную позицию, подкреплённую как вековым опытом русской катастрофы, так и великим наследием святоотеческой мысли. Нам упорно пытаются внушить, будто слепая, парализующая покорность и полное отключение логики на пороге храма суть высшие христианские добродетели. Но это глубокое и пагубное заблуждение. Творец вылепил человека не бессловесным животным, ведомым лишь слепым инстинктом отары. Разум и аналитический укол мысли — это фундаментальная часть Его замысла. Обратимся к столпу православного богословия, святителю Иоанну Дамаскину, который в своём труде «Точное изложение православной веры» (Книга 2, глава XII) недвусмысленно утверждает: «Бог сотворил человека по образу Своему... под выражением "по образу" понимается разум и свободная воля». Следовательно, требуя от прихожанина «снять череп» у алтаря и превратить свой мозг в выжженную пустыню, нас принуждают к добровольному оскоплению божественного начала в себе. Вера без ума неминуемо вырождается в тёмное суеверие, в ленивый и сытый магизм, где от Бога требуют лишь «дохода, здоровья и пощады», напрочь отказываясь от личного духовного труда и ответственности. Мои строки о слепых вождях и пастырях, превративших высокое служение в «гениальную стрижку» послушных овец, могут показаться излишне резкими. Однако эта сатира — лишь слабое, блёклое эхо того праведного гнева, которым исцеляли Церковь величайшие её святые. Вспомним святителя Иоанна Златоуста, чьи «Беседы на Деяния апостольские» до сих пор заставляют содрогаться лакированное благочестие. Он бесстрашно гремел против корыстолюбия и духовной слепоты духовенства своего времени, прямо заявляя: «Я не думаю, чтобы в среде священников было много спасающихся; напротив, гораздо больше погибающих, и именно потому, что это дело требует великого духа». Сам Спаситель в Евангелии от Матфея (15:14) оставил нам суровый критерий: «Оставьте их: они — слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму». Поэт не имеет права быть соучастником этого падения. Пастырь — не транслятор божественного голоса и не безгрешный кумир, он — земной, смертный человек, который может быть чист и прекрасен, а может оказаться греховен и жаден, как тысяча из нас. И слепо обожествлять его слово, отсекая собственный здравый смысл, есть не что иное, как завуалированное, дремучее язычество. Эта поэма — прежде всего строгое, трагическое предупреждение. Мы, русские люди, уже заплатили страшную, кровавую цену за механическую, привычную религиозность, державшуюся исключительно на государственном принуждении и внешнем лоске. Задолго до того, как революционный вихрь смыл кресты с уездных куполов, великий провидец и аскет XIX века святитель Игнатий (Брянчанинов) в своих пророческих «Письмах к преосвященным архипастырям» с леденящей ясностью предсказывал неизбежный финал обрядоверия: «Монашество и христианство доживают в России свои последние дни... Внешний вид ещё сохраняется, но внутренний дух испарился. Народ наш сделался чужд истинного христианского знания... При малейшем шторме этот карточный домик рухнет, и вчерашние прихожане превратятся в яростных гонителей». Что мы и увидели, когда мужики в промасленных картузах, ещё вчера чинно стоявшие у Чаши, с ленивой, унылой ухмылкой потащили намоленные колокола в овраг, стряхнув веру, словно чужой и нелепый балласт. То, что не заложено в человеческий ум через осознанность, логику и преображение сердца, при первом же историческом потрясении превращается в пыль. Я бью в этот тяжелый, набатный колокол слова не ради разрушения, а ради спасения. Поэзия должна быть безжалостным хирургическим скальпелем, обнажающим кость, если плоть вокруг неё поражена гангреной бездумности. Спасение начинается с пробуждения разума, и за этот чертог в одиночке каждый из нас ответит перед вечностью сам.
Алексей Никаноров

Гудят колокола, сплетая петли,
Конвейер душ спускается в забой.
Они пришли — те, что вчера ослепли,
Чтоб торговать своею головой.

По каплям мысль сливается под чашу,
И здравый смысл испуганно затих.
Дверь в этот склеп, в святую глупость нашу,
Заманчиво манит к себе живых.

Вставай в ряды, забудь про искры света,
Слепая тьма — духовный пилотаж!
И на пороге страшного сюжета
Толпа берёт святыню на таран...

Они заходят в храм, крестясь на входе,
Но вместо шляп снимают черепа.
В святом, стерильном, благостном разводе
Ликует безголовая толпа.

Зачем мозги, когда сильна текстура?
Сдают в утиль, чтоб не нести в алтарь.
Там пастырь — гений стрижки и прищура,
Стрижет овец, как в золотую старь.

Кадильный дым щекочет ноздри нежно,
Глаза блестят, в них девственный покой.
Быть дураком — уютно и безгрешно,
Когда за догму думает другой.

Зачем логика? К чему сомнений муки?
Забыт анализ, выключен укол.
Они боятся взять ответственность в руки,
Свой здравый смысл пуская под топор.

«Бог сам поможет, выведет, рассудит!»
Звучит в толпе ленивый, сытый вздох.
Зачем трудиться мыслью серой сути,
Когда за них потрудится их Бог?

Зачем включать критическую жилу,
Когда в экстазе бьется нищета?
Они уму досрочно роют могилу,
Чтоб на иконах вылизать Христа.

Распяли разум, выжгли под чистую,
Взамен купив копеечный елей.
Они не мыслят — просто маршируют
В загоны пресвятых учителей.

Они ползут, коленями стирая
Паркет и грех за будущий уют.
В очередях за номерами рая
Свои остатки логики жуют.

Проси доход, здоровье и пощаду,
Лоб расшиби о крашеный гранит!
Какая прелесть — мыслящему стаду
Пастух слепой бессмертие сулит.

«Все бьют поклоны — значит, мне так надо.
Все гнут хребет — и я ломаю кость!»
В экстазе механического стада
Сгорает человеческая горсть.

Они идут, послушные конвейеру,
Копируя чужой, шаблонный шаг,
И слепо превращают эту веру
В безжизненный, заученный пустяк.

Вложить хоть каплю подлинного смысла
В разорванное это домино
Они не в силах. Шестерёнки скисли,
Им осознать движенье не дано.

Автоматизм отточен до предела:
Упал, поднялся, повторил за всеми...
И крестится пустеющее тело,
Пока из мыслей вымывают семя.

На выходе — не чудо исцеленья:
Надев обратно кепки и платки,
Они бредут, не приходя в сознанье,
Гордясь святою пустотой башки.

Ведь там, где знанье выжжено дотла,
Слепая вера — яд в красивой банке.
Она не к свету выведет из зла,
А лишь оставит трупы на полянке.

Когда мозги заменены плацебо,
Прогресс и логика объявлены врагом.
Они глядят в пустующее небо,
Пока их дом пылает под окном.

Им лень судить, им проще сдаться стаду,
Отдать свой мозг на вечное хранение.
И эту добровольную блокаду
Они зовут «священным очищением».

Внутри — ни капли истинной любви,
Но горе тем, кто совершил ошибку!
Его сожрут, умоются в крови,
Святошам кривизну простив и взятку.

Не так крестился? Встал не на то место?
Забылся в мыслях? Оступился шаг?
И на тебя бросается невежда,
Вскипая злобой, словно лютый враг.

Они не мыслят — карают по указке,
Их праведность — оскал голодных псов.
Лишь шаг от догмы, маски сбросят маски,
И вместо слова — треск сухих грехов.

Готовы рвать за черточку в обряде,
Забыв про милость, душу и Христа.
И застывают в яростном параде,
Где вместо сердца — просто пустота.


Когда эта вера — лишь маска культуры,
Обрядовый фокус и праздничный лоск,
При первых ударах слепой амплитуды
В секунду расколется крашеный воск.

Потрясся их дом — и по каплям, по каплям
Слетит эта догма, как высохший клей.
Народ, что вчера перед идолом кашлял,
Зажжёт фитили из святых алтарей.

Так было уже в те суровые годы,
Когда революция смыла кресты:
Вчерашние слуги кадильной породы
Кромсали иконы, сорвав лоскуты.

Они эту веру стряхнули бездумно,
Как нечто чужое, как глупый балласт.
Ведь то, что в умы не заложено умно,
При первом же шторме покорно предаст.

И это раскаянье страшной волной 
Разлилось по тихой, бескрайней равнине, 
Смывая плетни предвесенней порой, 
Сметая обряды, что мертвы отныне. 

Из серых мужичьих и выжженных душ, 
Где вера жила по казенным приказам, 
Она испарилась под грохот и куш, 
Оставив оврагам обманутый разум. 

Настал этот мертвый, глухой полумрак, 
В уездном, покинутом, рухнувшем храме. 
Багровый закат, как зловещий маяк, 
Косыми лучами блестит над грехами. 

Сквозь трещины стекол на строгие лики 
Спасителя с Николой падает свет. 
В разграбленном алтаре — сквозняки, 
Там пахнет лишь пылью и сыростью лет. 

На грязном полу, где осколки стекла, 
Рваные ризы застыли в грязи. 
Священные книги сгорели дотла, 
И некому крикнуть: «Помилуй, спаси!» 

Мужик в полушубке, что прошлой весной 
У Чаши стоял, покоряясь судьбе, 
Теперь в картузе, со звериной ухмылкой, 
С топором пробивает дорогу себе. 

Они без оглядки, без страха в глазах 
По паникадилу литому бьют сталью. 
И нет в них безумия, стерся и страх, 
Лишь тупость овеяна вечной печалью. 

Там нет сатанинских пожаров и бурь, 
Там правит унылое, злое похмелье: 
Разграбить казенную, барскую дурь, 
Устроить на пепле святом новоселье. 

Они стопудовый, намоленный медью, 
Огромный наш колокол валят во прах, 
С привычным уханьем, матерной бранью, 
Как дуб, что спилили в господских лесах. 

И рухнул металл на замерзшую землю, 
Протяжный его угасающий стон 
Утонул в снегах, что безжизненно дремлют, 
И смолк навсегда колокольный трезвон. 

И ни один раб не вскинул руки, 
Чтоб перекреститься на этот набат. 
Разбита машина казенной муки, 
И замер навеки империи сад. 

Святыня, что долго служила деталью 
Полиции, власти и царских наград, 
Стала инвентарем и ненужной вуалью, 
Которую весело сбросили в ад. 

Ее потащили в овраг без пощады, 
Как старый, скрипящий, казенный возок, 
Ради огней и безумной бравады 
Земного рая, что так недалек.

Я заклинаю тебя, мой читатель:
Ум не глуши по указке чужой!
Пастырь твой — смертный, такой же искатель,
Он не пророк с предрешённой судьбой.

Пусть он бывает и добрым, и честным,
Сеет любовь и божественный свет,
Может он быть и греховным, и пресным,
Точно как мы, в ком и святости нет.

Пусть он старик в позолоченной маске,
Слаб он душой и подвластен греху.
Стоит ли слепо бросаться во сказки,
Разум отдав вековому стиху?

Эта покорность — петля на цепочке,
Стадо тупое ведущая в бой.
Не предавай свой чертог в одиночке
Мысли умом, что дарован судьбой!

Без логики, без фактов, без науки
Любой алтарь становится костром.
И внуки тех, кто мыл святые руки,
Пойдут на фарш под колокольный звон.