Мышка

      - Дыши тише! А то погаснет!
Они придвинулись еще чуть ближе друг к другу. Голова к голове.
      - Я и так уже почти не дышу. Все равно погаснет - всегда гаснет. Уже много раз пробовали.
Над ними нависал низкий белый свод потолка, белые же стены и пол излучали холод. Приглушенные голоса с трудом пробивались сквозь толщу льда и снега.
Тонкое слабое пламя свечи вздрогнуло в последний раз, и погасло.
      - Ну, вот. Я же говорил!
Мальчишки разочарованно отодвинулись от свечки ближе к стенам пещеры. И тут сверху послышалась возня, и снаружи раздался голос:
      - Вовка! Вы здесь? Тебя мать домой зовет. Уроки делать.
Вовка тяжело вздохнул, развернулся и скрылся в узком лазе. Гарик полез за ним – наверх, навстречу солнцу и колкому морозному воздуху. Одному сидеть в пещере не интересно.
У них был на редкость дружный двор. На большом пустыре между домами и лесополосой, за которой шумела автотрасса, соседи, на зависть округе, своими силами соорудили хоккейную коробку. Никто не знал, где и какими правдами и неправдами им удалось достать доски и столбы. Те, кто был в курсе, благоразумно молчали, а остальные старались об этом не задумываться. Коробку сделали добротно, на совесть. Всю зиму здесь заливали лед – по всем правилам, со знанием дела. И старательно очищали его от снега. Снег выбрасывали наружу. И постепенно площадка обросла высокими – выше стен, плотными сугробами.
На катке катались и дети, и взрослые и играли в хоккей. А вокруг кипела своя активная жизнь, полная приключений. С одной стороны с высоких склонов каталась на санках малышня, с другой по снежным горам носились ребята постарше. А еще в них рыли пещеры, соединяли их ходами и прятались  - иногда по двое, трое или даже больше, рассказывали друг другу страшилки или играли в партизан.
        Вовка убежал домой – спорить с матерью было себе дороже. Гарик уселся на вершине сугроба на предусмотрительно уложенную на снег ледянку. До вечера звать его домой было некому. Родители работали много и тяжело, пропадали на службе  с утра до вечера.  И Гарик за неполные полгода - с тех пор как пошел в школу, уже привык быть самостоятельным. Он приходил из школы в тихую квартиру, открывал дверь своим ключом, который, как многие, носил на тонком шнурке на шее – чтобы не потерять. Разогревал себе обед.  И до темноты был сам себе хозяином. 
        Валенки, штаны, шуба и даже шапка и шарф – весь Гарик от лазания по снежным пещерам уже давно покрылся липкими  мелкими сосульками, но домой не уходил - у него еще было очень важное дело. Нужно было только немного подождать.  Ждать было скучно. Он смотрел как, подражая фигуристам в телевизоре, кружится соседка Леночка. Как скатывается с горки маленький Петька, а внизу его ловит  мама - тетя Света с третьего этажа. Как медленно падают с неба снежные хлопья, и сугробы покрываются чистым белым пухом.  И тут он заметил ее. Она была маленькая, блестящая. Невозможно красивая. С яркими зелеными глазками. Мышка сидела совсем рядом с ним и внимательно на него смотрела.  Он застыл, осторожно протянул руку в толстой замерзшей варежке, аккуратно тронул. Она не пошевелилась. Снял варежки – они повисли на резинке, продетой сквозь рукава теплой цигейковой шубы, и взял ее в руки, погладил, прижал к себе. Руки Гарика уже порядком замерзли. Мышка тоже была холодной.  Но почему-то ему показалось, что где-то внутри вдруг стало приятно и тепло. Как бывало, когда мама читала ему сказку на ночь, когда он был маленьким. Гарику вдруг стало очень обидно, что она их ему больше не читает. Он же не виноват, что уже большой, а слушать сказки все равно хочется.   
Гарик улегся на ледянку животом, посадил Мышку перед собой, погладил пальцем ее узкую мордочку. 
      - Ты здесь живешь? – Мышка молчала и только смотрела на него своими блестящими глазами – бусинами.
      – А я живу вон там, в соседнем доме. Видишь, вон тот балкон с санками на стене. Это - наш. И санки наши. А в эти выходные мы поедем покупать мне коньки. Представляешь?  Самые настоящие! И Евсеич научит меня кататься. Папа обещал. Хотя…
      Гарик подставил кулаки под подбородок и посмотрел куда-то выше Мышкиных глаз и верхушки снежного вала.
      - В прошлые выходные папа тоже обещал. И мы уже собирались ехать. А потом что-то пошло не так. Сначала меня отправили гулять. Я гулял-гулял, замерз и вернулся. А дома было очень тихо. И папа куда-то ушел, и его долго не было. А мама ничего не объясняла. Только все время отворачивалась и не захотела вместе со мной смотреть мультики. Жалко, что не захотела – они были интересные и смешные. Но когда дома так тихо, смеяться совсем не хочется.
      Мышка внимательно его слушала, в ее зеленых глазах он увидел понимание. И ему вдруг захотелось поделиться с ней своей тайной. Той самой, о которой он не мог рассказать ни маме – чтобы не расстраивалась, ни отцу – он говорил, что мужчина должен быть сильным и уметь сам решать свои проблемы, ни лучшему другу Вовке – а ну как кому проболтается или и вовсе не поймет и на смех поднимет, ни кому-то другому. Даже Евсеичу не мог: а вдруг  тот посчитает его слабаком и нюней.   
      - А тебе тут не страшно совсем одной? Особенно ночью, когда темно. Я очень сильно темноты боюсь. Хорошо, что на улице как раз напротив моего окна горит фонарь. И мне не страшно засыпать. А тут на прошлой неделе фонарь не горел – вот я страху натерпелся. Залез под одеяло и фонарик включил. Так и заснул. А фонарик утром разрядился совсем. И не горел уже.
      Гарик настороженно взглянул на Мышку, боясь увидеть на ее мордочке усмешку. Но нет, никакой усмешки он не заметил, и ему даже показалось, что она сочувствующе мигнула, - Научишь меня не бояться? 
      Катающаяся на катке детвора постепенно расходилась по домам. На лед выходили парни с клюшками и в хоккейной амуниции.  Совсем скоро  должна была начаться тренировка. Через всю коробку к тому месту, где ждал на сугробе Гарик, быстро двигались Колян и Макс.
      - Ей! Вешалка! – начал Макс, и тут же получил от Коляна смачный подзатыльник, - Гарик, ты здесь?  Тебя Евсеич ждет!
      Евсеич был, можно сказать, инициатором, душой и движущей силой строительства коробки. Бывший спортсмен, из-за травмы вынужденный в свое время уйти из большого спорта, он собрал дворовую команду, всю зиму тренировал пацанов и даже устраивал турниры. Гарика в команду не брали. И по малости лет, и потому, что у него и коньков-то не было, и кататься он на них не умел. Но с самого первого дня он не пропустил ни одной тренировки. Сначала его прогоняли. От греха подальше  –  а ну как шальная шайба отлетит ненароком и попадет в Гарика. Он не спорил, не возражал, ни о чем не просил. Просто молча перебирался по сугробу на другую сторону коробки, и устраивался там. Прятался в снегу. Закапывался в вытоптанные по гребню сугроба траншеи. И никуда не уходил до самого окончания. В мороз, под снегом, в любую погоду. 
      Однажды к нему подошел сам Евсеич и позвал с собой:
      - Раз ты все равно здесь все время околачиваешься, дело есть – хоть польза от тебя будет.
      Гарик настороженно насупился, взглянул исподлобья. Спросил старательно хрипловатым, еще совсем детским баском  - Что за дело?
      - Да вот, сам видишь, – Евсеич широким жестом показал на лавки вдоль забора, где хоккеисты переобувались в коньки и оставляли свои куртки, - не оборудовали мы здесь место для переодевания. Вечно все валяется, падает, все в снегу и промокает. Потом противно мокрым натягивать. Ты все равно каждую тренировку здесь торчишь. Вот, держи. Береги, чтоб не валялся и не мок.
Евсеич отряхнул с Гарика снег  и примерзшие сосульки и надел на него свой теплый, резко пахнущий чем-то очень мужским и уютным бушлат  прямо поверх цигейковой шубы, почти  полностью укутав в него Гарика.  Бушлат был тяжелым. Меховой воротник прикрыл щеки Гарика, и, почувствовав медленно разливающееся по телу тепло, он только сейчас заметил, насколько замерз. Полезное и важное дело  оказалось еще и очень приятным. С тех пор так и повелось. Больше его никто не гнал. 
      - Мне пора, - сказал он Мышке. И ему показалось, что ее зеленые глазки стали грустными.
      - Ну, хочешь, пойдем со мной, - сказал Гарик, сунул Мышку в карман, и поспешил к Евсеичу. Надел бушлат - тренировка уже начиналась.  Потом он тихонько вынул Мышку из кармана и посадил ее на край лавки. Она послушно сидела на месте и никуда не уходила. Вдвоем наблюдать было даже интереснее.
      После тренировки все пили чай из большого термоса и ели сушки с конфетами. Согревшийся Гарик вернул бушлат Евсеичу и, держа варежками горячую железную кружку,  сосредоточенно жевал карамель. Мышка одобрительно наблюдала.
      - Гарик, - Евсеич потянулся к лежащей под скамьей большой сумке, - примерь, вдруг как раз будут. Моему-то племяшу уже малы, – вот я о тебе и подумал.
И Евсеич вынул из сумки пару самых настоящих хоккейных коньков. Хотя ботинки были слегка потерты, лезвия блестели как новые. 
      Гарик на секунду застыл. Глаза опасно заблестели. Ему хотелось схватить коньки и больше никогда не отпускать, хотелось кричать и прыгать от радости.  И было немного страшно. А вдруг не подойдут? Но громко радоваться и тем более бояться было нельзя. Он степенно уселся на лавку, скосил взгляд на Мышку – было видно, как она за него рада, и тоже очень хотела, чтобы коньки подошли, - и потянул с ноги валенок.
      Ботинки оказались чуть великоваты. Евсеич сказал, мол, в самый раз под второй толстый носок, чтобы ноги не мерзли. Гарик ликовал, широко и счастливо улыбался – все же не смог сдержаться. 
      - Ну и ладненько, - сказал Евсеич и похлопал парнишку по плечу, - беги сейчас домой, а я с твоей матерью сам поговорю.  Вон она как раз с работы идет.
      - Спасибо! – серьезно ответил Гарик и, с трудом сдерживаясь от  невыносимого желания побежать вприпрыжку, спокойно развернулся и пошел матери навстречу. 

                ***

      Почти совсем уже стемнело. Похолодало. Двор опустел. Макс с Коляном уходили последними – решили еще покататься. Макс уселся на лавку, расшнуровал коньки. На краю белел маленький заледеневший снежок. Чуть больше кулака, слегка заостренный с одной стороны, округлый с другой. Макс присмотрелся внимательнее – с узкой стороны в ледышку вмерзли зеленые бутылочные стекляшки. Он хмыкнул, ковырнул их пальцем, и, отбросив снежок в сторону, взялся за ботинки.