Неугомонный. Эпилог

— Слышь… А чего ты такой? — спросил как-то Мельника один из товарищей, которого сам Кирилл ещё года три назад совсем не знал. Это был одногодок Кирилла, бывший культработник и коммунист Александр Васильевич Кумачин. Фамилия произошла не от слова «кума», а от «кумач». Влияют ли имя или фамилия на взгляды и жизненные принципы человека? Может быть, «кумач» определил его взгляды на всю жизнь: даже сейчас, когда партия по своей сути уже не та, перерождённая, а может быть, даже и «извращённая», он остался тем, настоящим и непродаваемым за посулы и материальные блага. Он из тех, о ком говорят: «Бывших коммунистов не бывает». Он коммунист «до мозга кости». Собственно говоря, товарищи у Мельника были в основном по работе, а ещё по творческому цеху. И отношения были не всегда ровные, всяко бывало, и всё из-за этого несходчивого характера, неисправимого в своей маниакальной тяге к донкихотству, в желании до последнего вдоха бороться с многочисленными «мельницами», даже если всё не заходило дальше создания «бури в стакане» и высказывания своего возмущения по тем вопросам, которые его затрагивали. И даже если высказанное мнение было предназначено только для пары ушей, вскоре о нём знали, если не все, то многие. Уж очень «колючими» были часто его суждения, что соблазн поделиться ими преобладал над сдержанностью и нарушением условия неразглашения, которого никогда не ставил перед собеседниками Кирилл, понимая: чем больше «степеней секретности» устанавливать, тем быстрее всё просочится в массы.
— Какой? — спросил Кирилл Фёдорович. — Язвительный, колючий, ершистый?
— Ну, где-то так.
— Думаешь, что ты один так думаешь? А вот говорят в глаза немногие, и это уже плюс.
— Ну мы же друг друга давно знаем, и смотрю, что ты, подобно ели — «зимой и летом…», так и ты с годами не меняешься.
— Я же не заяц-русак и не хамелеон, чтобы, в пример им, не окраску менять, а убеждения, свои принципы и то, что в человеке должно быть фундаментальным. Это вот такие, как твои бывшие соратники, коммунисты, переоделись и даже переобулись в прыжке и стали демократами, да такими «идейными», как будто и родились с клеймом на лбу вместо родовой повязки на руке с надписью крупными буквами: «демократ».
— Так я им и остаюсь.
— Кем?
— Как кем? Кем и был — коммунистом.
— И партбилет можешь показать?
— Да, вот об этом жалею: послушался, сдал… на обмен.
— Кто это тебе такую глупость сказал? — с раздражением спросил Кирилл Фёдорович. — В топку они пошли в тот же день вместе со всей документацией и марксистско-ленинским кладезем учения в многотомниках, постановлениях Пленумов ЦК КПСС.
— Хорош на меня нападать, — обиделся товарищ Кирилла, — ты сам-то почему не ответил?
— Отвечу. За мной не заржавеет, я не боюсь того, что обо мне будут говорить и обсуждать. Я девизом по жизни сделал крылатое выражение Брюса Ли: «Если вас критикуют, значит, вы всё делаете правильно. Потому что люди нападают на всякого, у кого есть мозги». Слышал?
— Да, где-то что-то в этом роде слышал.
— А вот это, тоже его высказывание, возможно, не слышал:
«Самый главный мой враг — это я сам».
— Не помню. Ты мне снова «зубы заговариваешь»?
— Я помню. Отвечаю. Ты тоже так думаешь, раз спросил, что если я замечаю изъяны и «язвы» где-либо в общественной жизни, в социальных или политических вопросах, на которые многие боятся высказывать своё мнение — впрочем, оно всегда совпадает с общепринятым, — то и я сам — «язва»?! Если я говорю в глаза при обсуждении актуальных аспектов коллегам или начальству, то я — неугодный, я — неуправляемый, как та марионетка, я — изгой?! Я понимаю так, что наша общая цель — сделать жизнь лучше, выявить то, что мешает нам это сделать, не умалчивать и не замалчивать все эти жизненные и производственные негативные явления, а исправлять, если нужно, то бороться с ними, за их искоренение. Что не так?
Товарищ улыбался, но улыбка была какая-то напускная или наигранная, культработник вспомнил сцену — не от души, а от ума, чтобы не обидеть собеседника и не открыть своё натуральное нутро, а не то, что на словах и для красивого словца.
— Тяжело тебе будет с такими убеждениями жить, — сделав серьёзное лицо, заключил товарищ.
— Вот ты мне открытие сделал. Да я так всю жизнь живу. И слава Богу, что пока жив и не перешёл ту грань, после которой отправляют в «места не столь отдалённые». Да я, в общем-то, в политику не лезу, хоть и имею своё мнение, но не профи в ней, а потому слушаю умных людей, соглашаясь с ними или нет. Сам не лезу в неё со своим суждением: оно, если и есть, то всегда «сырое», не подтверждённое фактами и бесспорными аргументами.
— А ты за кого голосовал на президентских выборах? Что-то мне кажется, что…
— Всё верно, и не кажется. Самый уважаемый мной политик, из современных, конечно, Владимир Вольфович. Я за него лет тридцать неизменно голосовал, он мне был близок по убеждениям, я с ним во многом был солидарен. Жаль, что его не стало. Теперь в политической жизни страны нет той остроты и живости, всё предсказуемо и скучно. Вот всё, что я могу сказать, и то только с тобой в откровенном разговоре, что не вынесу в массы — я не политик.
— А я за коммунистов, тоже неизменно, — с гордостью ответил Александр Васильевич.
— Саша, так это совершенно другие уже коммунисты. Это те, кто предал своих великих основоположников, с чьего молчаливого согласия крушили и разрушали памятники, стыдливо переименовывали улицы, названия селений и городов; это те, кто стал подстраиваться под власть имущих и в предвыборных программах ставит нереальные, невыполнимые из-за своей сказочной нереальности задачи. Слушая, ну не хотел же я всё это обсуждать. Зачем ты меня втягиваешь в то, что мне обсуждать ну никак не хочется, а молчать я тем более не могу. Ох и жук ты, Васильевич!
— Не знаю, как я, но ты точно жук из жуков, самый жукастый, что ни на есть…
Оба закатились смехом. А смех — это здоровье, если верить медикам.
* * *
Кириллу показалось, что сегодня рассвет пришёл как-то «без потягушек», быстро и был необыкновенно ярок, можно даже сказать, радужно-праздничным и чем-то неповторимым. Эту неповторимость Кирилл хотел понять, но довести до аналитических выводов по данному поводу ему не дал чей-то голос. Он был не только незнакомым, но также и непонятно чьим: то ли женское сопрано, то ли мужской контратенор. Но главное — он был приятным, с тонким оттенком доброжелательности и привлекательности, с желанием вступить с ним в диалог, хотя ни хозяина нигде не было видно, ни откуда он исходил, было непонятно.
— Как поживаешь, неугомонный? Или угомонился? В твои-то годы уже пора… — голос прозвучал с иронией, но был дружелюбным и мог вызвать лишь улыбку.
— Хоть я ещё до конца и не угомонился, но силы и терпение уже не те, потому хотелось бы знать, стоит ли их тратить на диалог с неведомо кем, — Кирилл старался говорить спокойным голосом, хоть это ему удавалось с трудом. — Одно дело, если ты ко мне с добрыми намерениями (я правильно понял, что мы начали общаться на «ты»? ), — другое же, если всё кардинально наоборот.
— Не волнуйся, я точно тебе не враг. Даже больше: я как никто другой близок, а правильнее сказать — близка к тебе…
— Ты женщина? — удивился и потому скорее выкрикнул, чем произнёс Кирилл.
— Узнаю твою вспыльчивость и нетерпимость. Не волнуйся, иначе то, о чём я хочу с тобой поговорить, не получится, а хотелось откровения в ответах. Ах да, совсем забыла ответить. Только не упади, ухватись за что-либо; к сожалению, у меня рук нет, если бы были — придержала бы. Готов?! Я — твоя совесть.
— Наступила тишина, и только сам Кирилл мог ощутить, как в голове зашуршали шарики в ещё «непрогретом» до рабочего состояния головном мозге.
— Что, ты так плох, что и о совести позабыл, или в этом мире я, как ни горько констатировать факт, являюсь одним из вымирающих мамонтов современности? — Совесть терпеливо стала ожидать ответа, понимая, что человеку нужно просто прийти в себя.
— Я, наверное, вчера или что-то съел не то, или выпил на ночь какой-то наркосодержащий препарат вместо кардиомагнила, и у меня начались глюки? — Кирилл не мог поверить, что такое возможно, а если это сон, то пусть идёт, как идёт. Ведь стало так интересно узнать, чем всё это может закончиться. Из-за чуткости сна в последние годы сны так часто прерывались пробуждением именно в тот момент, когда появлялся интерес к «завязке» сюжета. А потому он сделал несколько медленных вдохов и выдохов и мысленно успокоил себя тем, что это сон и ничего плохого он принести с собой не сможет. В худшем случае до утра он не сможет заснуть, но это несмертельно.
— Ты в порядке? Теперь можно продолжать беседу? — спокойно спросила совесть.
— Я теперь понял выражение «совесть проснулась». Думаю, что это хорошо; другие за всю жизнь так и не поймут, что жизнь прожить всё же нужно было чуть поскромнее, как минимум. Я правильно понимаю, — Кирилл подбирал подходящее имя своей собеседнице, но слова женского рода никак не приходили на память. — Мой голос чести, так ли это?
— Я хоть и не проявляла вот так явно своё присутствие, а ты, если и использовал меня в различных жизненных ситуациях, воспринимал свои умозаключения, высказывания и поступки как результат работы разума, и это во многом правильно. Душевное ли это качество или моральные, устоявшиеся жизненные каноны,
«Пылящиеся» до поры до времени в ячейках головного мозга, словно в «камере хранения» и используемые по необходимости, но не всеми и не всегда. Можно и так называть, а можно называть и «моралью» или «моральным судьёй»; и мой род, и звания не имеют большого значения, если он имеется, живёт и принимает участие в принятии решений по судьбоносным, как минимум — важным жизненным вопросам. — Совесть, как показалось Кириллу, вздохнула. — Ты удивишься, возможно, но я сейчас выступаю не как моральный или душевный судья, а в качестве самоанализа: не чтобы тебе выставить оценки по тем или иным твоим поступкам, а чтобы оценить, как в данном случае сработала я, как совесть, как моральный судья. — И что, я должен оценивать то, как я прожил — по совести или нет? — Кирилл усмехнулся. — И на что это повлияет, и, главное, как? — Это будет дифференцированная оценка и того, как ты прожил довольно длинный отрезок жизни, и того, как я справилась со своими «должностными» обязанностями. — В общих чертах теперь понятно, — ответил Кирилл, наконец приведя свою мыслительную способность в рабочее состояние. — Давненько я аттестации не подвергался. Да и то были аттестации на категорию или её подтверждение через пять лет. А это, как я понимаю, аттестация за весь прожитый период жизни, как говорится, — «на вшивость душевную»?!
— В чувстве юмора тебе не откажешь. Ты, наверное, и на Страшном суде не упустишь возможность сострить? — улыбку Совести, конечно, увидеть было невозможно, но то, что она располагала также добрым настроением или расположением к «экзаменуемому» — это факт.
— Чему быть — тому не миновать. А от того, что я буду серьёзен или сделаю страдальческое лицо, мне скидки, как я понимаю, не будет, — Кирилл заулыбался откровенно, хоть и говорили об очень серьёзном, что только может быть, даже не в жизни, а на границе жизней, тленной и вечной. — Я так понимаю, что жизни нужно всегда радоваться, каждому её моменту, будь она какая угодно, и даже каковой бы она трудной ни была. — В принципе, я должна согласиться, с этим не поспоришь. Видно, что ты прожил этот значимый отрезок жизни не вхолостую.
Некоторые к старости, наоборот, видя жизненные «несправедливости», как они называют жизненные трудности и испытания, или паникуют, или, наоборот, пытаются «оторваться» в жизни по полной, получая максимум удовольствий и греховных наслаждений, — сделав небольшую паузу, Совесть закончила мысль вопросом. — Так я понимаю, или есть другое мнение? — Прошу прощения, а «тестирование» уже началось? — диалог проходил в такой доверительной атмосфере, что Кирилл позволял себе вольности. — Я думаю, когда нужно будет подключаться на максимальную мощность мыслительной деятельности, или здесь будет больше цениться откровенность, без лицемерия и применения общепринятых суждений-клише? — Можно считать, что — да. Если бы ты имел возможность, глядя мне в глаза, ответить на вопрос: ты считаешь себя человеком совестливым, имеющим высокоморальные жизненные устои, стимулы и критерии оценки как своих поступков, так и поступков других? — Совесть задала Кириллу прямой и каверзный одновременно вопрос. — Ты как бы себя оценил, на сколько баллов или процентов?
— Я отвечу навскидку, так как, если буду обдумывать, то процент погрешности только увеличится. Думаю, что на минимальный уровень моей совестливости — 75%, — помолчав пять секунд и не услышав ответа, пояснил он. — Этот процент соответствует оценке или «три с плюсом», или «четыре с минусом», если применять педагогические критерии оценки. Но у педагогов есть и другие критерии, категоричные — «сдал» или «не сдал», «зачёт» или «незачёт».
— Хорошо. Думаю, что ты не завысил балл в этой категории оценки. Следующий вопрос: когда у тебя сформировалась совесть и в чём она проявилась?
— Я не знаю, как рано она должна была проявиться во мне по мнению психологов. Скорее всего, это случилось после торжественной присяги пионера или даже после торжественного обещания или клятвы октябрёнка, в которой я давал клятву, примерно так: «Я, Мельник Кирилл, обещаю хорошо учиться, быть честным и трудолюбивым, любить свою Родину и уважать старших!» — Кирилл с трудом вспомнил то время, так как прошло уже шестьдесят лет с тех пор.
— И по истечении многих лет, как ты считаешь, справился ты с этим обещанием или «провалил»? — спрашивала совесть.
— Легко отвечу, так как тут не было ничего сложного: государственная политика по идеологическому воспитанию была таковой, что это было не так уж и сложно. Хотя для многих, в отличие от меня, была ещё и сложность в учёбе, а для меня изначально — только в честности. А в остальном я был примерным октябрёнком, как и пионером.
— А что же с честностью, врунишка? — изменила тональность совесть.
— Не столько врал, сколько недосказывал правду, ну и привирал, конечно, — откровенно отвечал Кирилл.
— Совесть не зародилась тогда, легко было врать?
— Зарождалась, переживал, порою очень сильно.
— А был период или периоды в жизни, когда сам себя мог назвать, если не тогда, то сейчас — бессовестным, за поступки того периода было бы стыдно, чувствовал вину?
— Да, конечно, был и очень длительный период, когда мне сначала нравилось быть плохим парнем, потом привык быть таковым и только после начал себя осуждать и принимать меры по исправлению своих недостатков и откровенных грехов.
Кирилл пригорюнился на время, видимо, вспоминая тот не самый достойный жизненный период, когда совесть наполовину точно «отдыхала».
* * *
Жизнь по большей мере, и как минимум трудовая, уже прожита. Пора «собирать камни». Насколько они весомы и значимы? Насколько человек удовлетворён собой и сделанным за этот период? И как, насколько оценён был труд, если от него был зримый результат?
Обычно, когда руководитель какого-либо звена производственного или управленческого подразделения отчитывается о своей работе — не говоря уже об избранниках народа, — то изначально даёт сам оценку вверенному коллективу, а стало быть, и себе. В крайнем случае так было в ту эпоху, когда происходили описанные события. Сейчас немного другие времена. И что-то подсказывает, что отчасти общество зашло в тупик в некоторых аспектах общественной жизни, трудовой деятельности, трудовых отношениях, вообще в выборе даже генеральных линий развития общества.
Кто-то сейчас начнёт возмущаться: как так? Это лишь частное мнение отдельно взятого индивидуума, такого как Кирилл Мельник. Что бы он сам мог сказать, подводя окончательный итог своей трудовой деятельности и промежуточный — жизненный?
Так как его жизненная позиция, принципы и взгляды на многие жизненные, социальные и моральные, даже духовные аспекты довольно чётко выделились во время различных жизненных ситуаций и в производственных, и общественных, и личных отношениях, то для этого не потребуется глубокий анализ — всё проявляется невооружённым научными технологиями взглядом или, чтобы быть объективным, глазами искусственного интеллекта.
Когда-то брат Кирилла сказал: «Ты знаешь, а пенсию зря не дают». И в эти слова он вкладывал то, что человек, как бы он ни старался, если, конечно, его трудовая деятельность не была лёгкой прогулкой по карьерной лестнице. Да и при этом, если он не просто просиживал штаны, а за него всю работу тащили подчинённые, но всё же думал, анализировал, принимал решения и брал ответственность за их выполнение, то нельзя сказать, что он простой «дармоед».
Он ушёл… Совсем ушёл: хоть и не из жизни, но эта работа и была смыслом его жизни. Он ушёл не по своей воле, после 30летнего стажа работы только в этой должности — на работе, которую считал своим призванием. К такому выводу он пришёл не со школьной или студенческой скамьи. Нет. Он не выдержал ни физически, ни, главное, психологически. И конфликт на работе едва не привёл к более трагическому исходу — второму инфаркту. Изначально, получив техническую специальность, он также работал, отдавая полностью, без остатка свой потенциал, все знания и умения, желание и терпение, затем уже накопленный опыт и стремление всегда быть лучшим, первым — и не ради наград, а потому что стремление к профессиональному совершенствованию присутствовало в нём, в его сознании, всегда.
Да, конечно, его профессиональная карьера не была идеальной прямой, поднимающейся в гору. Этому мешали его качества, его принципиальная жизненная позиция, которой он следовал всю жизнь. Он никогда не кривил душой, был прямолинеен, откровенен, не мог врать и лицемерить, «заигрывать» с начальством и льстить ему ради своих корыстных благ.
Он был высококвалифицированным специалистом, получившим хорошее высшее образование по специальности «механизация сельского хозяйства», квалификация — «инженермеханик». Развал огромного Союза и переход страны на рельсы западного капиталистического стандарта внесли коррективы не только в его дальнейшую трудовую деятельность, но и в деятельность всей страны — даже не одной, а множества тех, которые из-за этого распада стали «суверенными».
Он ушёл… Он ушёл с тяжёлым камнем на сердце. Ведь столько лет творческого, интеллектуального труда с энтузиазмом и полной самоотдачей были отданы не производству, а учреждению, в котором он проработал (с небольшим перерывом) с середины 90х, со дня создания этого учреждения до сего дня. Чем был отмечен его многолетний труд со дня открытия? За все годы, когда сотрудникам присваивают почётное звание «Ветеран педагогического труда» — звание, которое присваивается учителям, педагогам-психологам, социальным работникам и другим сотрудникам образовательных учреждений, проработавшим в этой области почти 30 лет. Получил?! Нет, конечно. Почему? Он по этому случаю никогда особо не расстраивался и не задумывался. А когда подумал, то быстро пришёл, хоть и к необоснованному, но к своему личному мнению — видимо, потому, что десять лет этого трудового стажа было отработано им, когда он уже был пенсионером. Неважно. А как же в смысле наград? О чём вы? Его награды: бессонные ночи в разработке интересных инновационных уроков, средств промежуточного контроля, анализа снижения интереса к получению профессиональных компетенций подопечными; в часы досуга, в выходные дни и во время продолжительного трудового отпуска он не забывал о работе.
Первые три года, как и в предыдущем учреждении такой же направленности, он посвящал развитию средств технического оснащения уроков и наглядности, созданию стендов, моделей и прочего, без чего объяснять материал можно было вслепую или «на пальцах». И было обидно смотреть, как то, что было создано его руками, бескорыстно и никем никак не оценено, было или разворовано, или сдано в пункты приёма чёрных и цветных металлов, сломано и приведено в непригодный или «плачевный» вид теми, для кого они и создавались. Вы скажете: но труд же был замечен и отмечен!? Это вы о чём?
Он ушёл… Нужно ли отвечать на инцидент, который коренным образом изменил всю дальнейшую жизнь Мельника: в худшую в чём-то, а в чём-то и в лучшую, и, как минимум, в спокойную? Может быть, нужно было по Божьим канонам «подставить другую щеку»?
Кирилл долго не обдумывал этот жизненный аспект, засунув «осколки» недовольства и обиды, оставшиеся после неожиданного взрыва или грома среди чистого, без видимых туч, неба, куда подальше. Но то, что тучи сгущались не один день и даже год, он, конечно, ощущал, видел, знал и осознавал. А недруги умышленно притихли изначально, чтобы эта «гроза» действительно прозвучала как взрыв всей неприязни, которую они питали и таили к нему — в первую очередь, к его язвительной, колючей прямоте в суждениях и постоянному личному примеру в учебно-воспитательной работе учебного заведения. И то, что случилось, должно было случиться рано или поздно.
Как аналитик, он понимал, что в математике число со знаком «минус», умноженное на любое другое с таким же знаком, даёт положительный результат. Но, синтезировав последствия действия или поступка на состоявшийся факт, пришёл к иному, более эффективному решению вопроса. В данном случае ответ негативом на негатив даст «критическую взрывную смесь», даже не суммированного отрицательного аспекта, а возведённого в степень — этого лучше ни знать, ни видеть и, упаси Господи, никогда не ощутить на себе.
Разбор цельной и большой проблемы по компонентам и тщательное изучение её элементов привели Кирилла к тому, что его уже «холодный» разум решил: «что Бог даёт, то к лучшему». И неизвестно ещё, кому от этого будет лучше, а кому хуже. Но это уже не будет его проблемой; он много лет своими руками «жар разгребал», а кто-то пользовался результатом этого нелёгкого труда.
«Теперь, увольте, без меня!» — так мог бы он коротко ответить на вопрос: «Ну, как ты?» Хорошо он теперь себя чувствовал и в физическом, и в духовном смыслах.
Он ушёл… Он ушёл, непонятый теми, кому он своим трудом показывал пример. Или, наоборот, очень хорошо понятым, но зачем им этот пример, ставший результатом того советского воспитания и жизненных принципов, от которых так быстро и с удовольствием отказались те, кто, если и знал это, то считал всё «пережитком прошлого». Сейчас всё иначе. Почему? Да потому, что они, если и учились, то по учебным стандартам демократических преобразований, написанным в 90-е западными политологами, плоды которых мы теперь «пожинаем», встречая врачей, педагогов, руководителей производственных подразделений, когда приходится к ним обращаться или слыша отзывы об их работе. Какими будут уже их дети и их внуки, а наши правнуки? Тревожно становится, когда задумываешься об этом, и даже страшно. О ком, о ком, а о том, «чем дышат» молодые люди, ему-то, проработавшему с таким контингентом три десятка лет, получше, чем другим, известно. Он был педагогом-наставником отцов тех, с кем ему пришлось невольно столкнуться в дискуссиях, организованных самими молодыми людьми, которые считают себя «пупами земли», а он должен «вращаться» вокруг них; они диктуют условия, «заказывают музыку», под которую он должен отплясывать…
Он ушёл… Настало тревожное, если не сказать страшное, время. Может быть, он перестал удовлетворять руководство и коллег своими устаревшими жизненными принципами и убеждениями, богатым, но «не их», «не демократическим» опытом работы, когда на учебных занятиях обучающимся, как и самим педагогам, дозволяется «всё», только не входящее в требования профессиональных качеств будущих специалистов, их моральных и обычных человеческих качеств, не говоря о духовных. Главная задача педагога — сделать так, чтобы подопечные боготворили их. За что? Понятно, за что. За то, что им позволяется почти всё, «пять степеней свободы». Для них самих труд является непосильным, они приходят на работу уставшими и потому на работе отдыхают, тем самым давая возможность и подопечным «оттопыриваться» во время занятий, которые сокращены практически наполовину. Требовательность и уровень знаний, компетенций сведены практически к нулю. Ответ какой: они к нам такими пришли! А четыре года, которые они здесь «протирают штаны», — что они должны опускать свой уровень или строго держать его не выше уровня плинтуса?! Вольность на занятиях, неэтичное поведение и нарушение внутреннего распорядка в стенах заведения, на территории и за её пределами. А где наставники? «Отвисают», устают очень сильно, и так, что «пятую точку» оторвать от мягкого места — вызывает физические и духовные страдания.
Он ушёл… Он пытался бороться, он боролся, пока были силы — духовные и физические. Он устал… Много лет противостояния тому, чего в принципе не должно было быть. Он постоянно доказывал: если они все — «чёрные вороны», то это правильно, а он — «белая ворона» (что и их раздражает, и не должен он раздражать их этим контрастом) — неправильно. Он — изгой. Он изгой не сегодня, когда ушёл; он — изгой с многолетним стажем. Просто раньше у него хватало сил нейтрализовать гвалт «чёрной стаи», а теперь уже нет. Ещё 10– 20 лет назад он мог найти соратников, единомышленников, но время беспощадно — их больше нет. Они ушли… И многие ушли безвозвратно туда, где их ничего не волнует; там хорошо, там нет гвалта «чёрной стаи». Он оставался последним. И перед стаей стояла задача — «убрать» его любыми средствами. Все средства для достижения даже не благих целей хороши, как известно. Как говорится в известной поговорке: «Один в поле — не воин». Да, известны многие случаи, когда один отважный воин сдерживает натиск полчища противника и, чаще всего, геройски погибает, но не сдаётся. Что касается его, то он ушёл, но не сдался: у него убрали поле битвы, бойцовский ковёр. Кто-то скажет: если прав, то добивайся своей правоты в административных аппаратах. Сейчас модно всё выкладывать на сайты и страницы интернета, публиковать в СМИ. А зачем? Чтобы доконать себя в тяжбе, дошатать до предела и так нестабильное психологическое состояние и физическое здоровье?
Он ушёл… Он просто ушёл, оставив этот «осиный рой», этот «змеиный клубок», этот «сатанинский шабаш», а почему? Вы любите, когда вам говорят правду в глаза? И говорят не однажды, а периодически, по мере необходимости — кому понравится? Вы скажете, что осуждать — грех. Да, это именно так. Но если действия твоих коллег разваливают то, у истоков чего, у заложения первого кирпича в фундамент ты стоял и сделал немало для выхода из «нулевого цикла» постройки до её кровли. А теперь происходит разрушение этого прочного здания. Нет, это не они начали это разрушение — они просто послушные исполнители того, что было начато ещё в те годы, когда мы отказались от той лучшей в мире системы образования, которая давала отличные всходы: специалисты подняли научный и промышленный потенциал на высочайший уровень. Мало того, что разрушили собственную промышленность и сельское хозяйство, завалили страну импортными товарами, допустили отставание технологий на десятки лет, так еще и разрушили непоколебимые ранее устои системы образования. Просто убили большую часть профессиональных училищ, готовивших грамотных профессионалов, когда тракторист или электрогазосварщик обучался (с получением среднего общего образования) 3 года, а без него, на базе 9 классов, — 2 года. Это не 3–4-месячные курсы тракториста или сварщика — это глубокое изучение и освоение общих и профессиональных компетенций, организации и технологии производства основных видов работ. «Трухануло» и техникумы: они не просто стали колледжами, хотя введение всего западного стало модным.
В настоящее время, в отличие от времён 30–50-летней давности, молодые люди не хотят получать знания, умения и навыки; они желают получить лишь «корочку». Диплом не всегда и не всем, но помогает устроиться в профессиональной сфере и часто — не по профилю специальности. Особенно это ярко проявляется в тех учебных заведениях, где обучение осуществляется на платной основе. Отпрыски и даже их родители считают, что если обучение оплачено, то они не обязаны получать знания и профессиональные компетенции, и что они автоматически появятся тогда, когда заветная корочка будет в их руках. Они станут профи.
Одна из важных причин падения качества образования — это то, что в учебных заведениях сейчас до половины педагогического состава получили, даже язык не поворачивается сказать «образование», проще сказать — дипломы. Они получили дипломы в лучшем случае в 90-е и 2000-е годы, а кто-то и совсем недавно. И если его спросить: «Какие дисциплины вы изучали?», он и половины не назовёт. И о каких тут компетенциях может быть речь, если он в стенах учебного заведения появлялся только тогда, когда нужно было взять справку для военкомата — для отсрочки от службы — или для того, чтобы решить вопросы с зачётами и экзаменами. Да-да, не сдать, а решить. Чему вот эти бездарности смогут обучить нынешних бездарей, которых мамки с папками заставляют учиться? В лучшем случае лишь 10% от всех обучающихся нужны знания, остальным — дипломы.
Он ушёл… Он ушёл изгоем. Он не мог принять такие, на его взгляд, недопустимые веяния в учебно-воспитательной работе учебных заведений. А вернее, в полном отказе от одной из важнейших составляющих её. В его время был девиз для выпускника учебного учреждения (в крайнем случае, он его придерживался, и не только): «Специалистом хоть не будешь, но человеком стать должен». О чём тут речь? О воспитательной функции образования. Студенты 3-го и даже 4-го курса не знают даже имени и отчества преподавателей, которые вели у них дисциплину или междисциплинарный курс. И на зачёте или экзамене, когда педагог в шутку задаёт такой вопрос, вспомнив анекдот: «Как меня зовут?» — а затем другой: «Как называется изученная дисциплина?» — понимает, что зря он так пошутил. Глядя в удивлённые глаза студента, читаешь в них недоумение и немой ответ: «Во, гад, „валит“!». К тому, что они давно не приветствуют педагога в аудитории, — они просто игнорируют. Кто-то спросит: а чем занимается куратор, т. е. классный руководитель? Сказать?! Он боится заниматься воспитанием подопечных и проходит мимо, сделав вид, что не слышит, когда кто-то не шёпотом, а во весь голос горланит нецензурную брань на территории учебного заведения или прямо в аудитории во время занятий. Телефоны, смартфоны — «бич XXI века». Правила внутреннего распорядка и их запрет не работают. «Дискотека» — норма для учебного занятия, когда все развлекаются в то время, как педагог что-то мурлычет у доски и пытается «достучаться» до того места в разуме слушателей, где должна быть адекватность поведения.
Пару дней читаю в интернете: в какой-то школе учитель взял за руку и попытался отвести нерадивого ученика в кабинет директора, как было в наше время, когда мы боялись этой процедуры вызова «на ковёр». И что вы думаете? Заработал 1,5 года условного срока со всеми побочными последствиями и должен возместить ученику (родителям) 120 тыс. рублей за моральный ущерб. Вот так-то. Может быть, потому и прячутся все его уже бывшие коллеги по кабинетам на перерывах, а порой — и нередки случаи — и во время занятий, от двадцати минут до получаса, а то и вовсе, чтобы заработать «вшивый авторитет», став одним из любимчиков среди обучающихся: отпустить на полчасика раньше на перерыв, чтобы детки покушали, успели подурить, пошалить и ещё после этого опоздать на следующую пару занятий на 20 минут. Это же на здоровье деток благоприятно, когда вместо 10–20 минут — часовой перерыв между парами занятий. Он что, этого не понимал, пытаясь чего-то добиться от тех, для кого посещение альма-матер — время для встречи с друзьямиодногруппниками и развлечения? Отсталый человек, не иначе.
Он ушёл… А как он мог ещё поступить, если любая жалоба на него — то ли индивидуальная, на ухо руководителя, то ли групповая, когда толпа «ходоков» окружает директора и трещит наперебой о том, какой садист этот «препод»? «Да он вообще изверг, задаёт домашние задания, пытается устроить устные или тестовые опросы… Мы что, деньги для этого платим за обучение? И почему он нам двойки ставит?..» Руководитель, конечно, должен принимать какое-то решение. Кого сделать виновным? Если студента — родители «понесут» на языках так, что и до прокуратуры дойдёт… А если обвинить преподавателя — это менее опасно для моего авторитета, я же руководитель, да строгий руководитель, требовательный… Это плюс! А что делают кураторы? Думаете, что они информируют родителей о недостойном поведении и успеваемости их чад? Ага, щас! Тоже нападают на требовательного педагога, а если он и есть единственный в коллективе? Все шишки на нём. Студента обидеть нельзя — себе дороже. А старого (хотелось сказать заслуженного — кто такое вам сказал? Изгоя) педагога, с формулировкой «не умеет работать с молодёжью», можно и нужно.
Он ушёл… А мог бы остаться, перетерпеть, дождаться, когда инцидент утихомирится, уляжется, сделаться покорным, как ВСЕ, и «сопеть в две дырочки», работать дальше, зарабатывая прибавку к пенсии. Что вы говорите? О качестве образования? А кому это надо? Для сводок? Так бумага всё стерпит, можно подкорректировать: двоечникам поставить «четвёрки», а троечникам — «пятёрки», и «качество» обеспечено, и успеваемость — 100%. А по факту? Да кто его будет проверять?!
Кто-то, может быть, и мог бы, но не он. Его уже «опустили до уровня плинтуса». Ему было больно это осознавать, но он скрипел редкими зубами и терпел. Сейчас ему предлагалось задвинуть свои «амбиции», которые он называет иначе — должностные обязанности и требования учебных стандартов к специальности, к оценке общих и профессиональных компетенций — засунуть куда подальше и забыть о них. Времена изменились, у нас «западные стандарты», мы и должны «прогнуться» под Запад во всех смыслах. Нам нужны дипломированные дебилы. Почему однажды вынесли вопрос о дебилизме в обществе и, одумавшись, задвинули куда подальше — молчат. Только проходной балл (процент) правильных ответов на ЕГЭ снизили в разы. Он считает: если экзаменуемый правильно отвечает только на четверть вопросов, даже не на половину, то кто он… Умственно отсталый. Попробуйте сказать это вслух — вас забросают всем, что под руку попадёт. Сейчас Дума приняла решение зазывать таких, сменив терминологию — заменить термин «умственная отсталость» на «нарушение интеллекта», — и проблемы решены?!
Не смог он опуститься ниже плинтуса и жить, как таракан в подполье. Не смог, не выдержал, даже сорвался. Хорошо, что он не ударил в лицо того, кто кусал его «цепным псом» — это была женщина. Он не мог её ударить, хоть за такие вещи, обвинения, унижения и стоило бы. Тут слова в качестве контраргументов уже не работают.
Он ушёл… Кем он был: «последним динозавром» или
«мамонтом»? Думается, что не последним, но то, что таких сейчас осталось единицы — это уж точно. Можно его сравнить с Дон Кихотом? В чём-то, конечно, можно. Насколько он прав в своих принципах и суждениях? Трудно однозначно ответить. Скажу лишь словами известного спортсмена и артиста, ставшего легендой и в философских высказываниях, — это Брюс Ли. Он сказал: «Если вас критикуют, значит, вы делаете всё правильно. Потому что люди нападают на всякого, у кого есть мозги». Вот с этим высказыванием стоит согласиться, так как оно подтверждено множеством жизненных ситуаций. Умный часто имеет совесть, не может лицемерить, лгать, лить грязь на другого. Вот белая ворона, если её обольют грязью, отмоется, а чёрная — никогда. Они делают подлые поступки, подставляют, подключают свою хитрость (как правило, умным это свойство не нужно, они им не пользуются, надеясь на ум), бьют в самые слабые места запрещёнными приёмами и прочее. Для них подлость — способ существования и обогащения.
Изменится что-либо в коллективе, в учебном процессе, в качестве образования? Конечно! В какую сторону — время покажет. Но, судя по тому, куда катится вся система просвещения, образования и науки, то… Пессимистические мысли? Может быть. В моих студенческих годах, пришедшихся на начало 70-х годов, вспоминается студенческая фольклорная песня: Как получим диплом, гоп-стоп-дуба, Махнем в деревню.
Соберем мужиков, гоп-стоп-дуба, Распашем землю.
Посеем рожь, овес, ячмень и кукурузу.
И прославим колхоз, гоп-стоп-дуба,
По всему Союзу…
А моя бабушка говорила: «Пожить ещё хочется… чтоб посмотреть, что дальше будет…». Что будет завтра? Кто будет у руля, куда будет развиваться общество, по закону какой функции, вверх или вниз? Вопрос, конечно, интересный. А его нужно было решать всегда: ни завтра, ни сегодня и ни вчера — намного раньше. Как мы «упали» в 90-е. Запад до сих пор не нарадуется, как всех нас и во всём опустил. Что, и сейчас будем совершать те ошибки, которые были допущены 30 лет назад?!
Он ушёл… Он ушёл, потому что уже просто нет сил бороться, пытаясь сделать этот мир лучше и чище — мир слез покаяния, таким, в котором не будет лжи, лицемерия, подлости. Он всю жизнь верил в то счастливое будущее, которому уже никогда не быть, так как и коммунизму, в который верило старшее поколение, надеялось на это и поколение Кирилла, с некой иронией и недоверием, а потом и вовсе понимая утопичность этого учения… А кто не мечтает о счастливом будущем и не желает счастливым быть?
Когда он уйдёт в свой «дальний поход», именно в последний, а не в крайний, в этой земной жизни, и каким будет этот его переход в вечность, в Царствие Небесное? Этого мы не узнаем. Это никому заранее не дано знать, кроме Всевышнего.
Мы только через годы сможем узнать, что он здесь оставил — память или хулу, будут ли его вспоминать или, если будут, то какими словами. Мы узнаем, какие всходы дадут те его «посевы», которые он успел посеять после долгого «поиска себя» в педагогике. Он шёл к этому полжизни, набираясь знаний, опыта и профессиональных компетенций, чтобы затем в течение 30 лет передать их сотням и тысячам молодых людей, будущих специалистов. Вспомнит ли его кто-то из них добром? Как знать, как знать…
Он ушёл… Он ушёл неугомонным, таким, каким был 10, 20 и 50 лет тому назад. Он ушёл до конца не понятым теми людьми, которым он хотел показать своим примером, как надобно жить, или понятым ими, но пренебрегающими его жизненными принципами и устоями, где определяющей и главенствующей была духовная составляющая. А у его оппонентов главенствующей была материальная зависимость и желание постоянно улучшать свои жизненные блага, часто неправомерными способами и аферами, всё больше погружаясь в омут греха мыслей, слов и поступков, вместе с этим погружаясь в скверну духовного и морального падения.
Не концентрировать вокруг себя сторонников, устраивать бучу и политическую смуту, которых в истории многострадальной России было предостаточно. Всё-таки многие его прекрасно поняли и, возможно, однажды так же, как и он, станут сражаться с мельницами, заступаться за униженных и оскорблённых, за свои законные права и льготы. Ну почему директора какого-либо предприятия встречают в кабинетах административных учреждений с вежливым поклоном как «кормильцев», а простолюдинов — с презрением и мыслями: «Чё, снова припёрся жаловаться? Как мы от вас уже устали. Бюджет не резиновый. Нужно успеть, пока при власти, о себе подумать, да и родню не забыть, чтобы всем и на всю жизнь хватило… А вы ходите,
клянчите, от дел важных отвлекаете…» Он ушёл…
— Эй, постой. Ответь нам коротко ещё на один вопрос.
— Валяй, коль не шутишь!
— А вот скажи нам, неугомонный, теперь душа твоя спокойна? Угомонился наконец-то или как?!
— Дорогой мой друг! Душа моя, я очень надеюсь, что будет спокойна, но только тогда, когда тело будет покойно. А до сих пор — не дождётесь! А что, можно или нужно как-то иначе или как?
* * *
P.S.: «Безделье, паразитирование, тунеядство, праздность, даже обломовщина — как только не называют в социальных сетях явление „ни-ни“, которое приписывают зумерам…»
«В России появилось движение «ни-ни»: подростки, отказывающиеся от образования и работы.
Эти юноши и девушки предпочитают жить за счет родителей, демонстрируя полное отсутствие стремления к самореализации и профессиональному росту.
Согласно статистическим данным, около 20% российской молодежи разделяют принципы этого движения, ставя под сомнение ценность образования и работы, а также отказываясь от какой-либо ответственности за свое будущее…» (выдержки из заметок в социальных сетях).
                * * *
2026 г.