Мне ничего для тебя не жалко! Ремастеринг 2026

— Валя, как там приборы? — спросил Борис Сергеевич в микрофон, одной рукой плотнее прижимая гарнитуру к уху, чтобы хоть немного приглушить низкочастотный рёв турбин.
Он увидел в окно, как Валентина пронеслась мимо на предельно низкой высоте, управляя новым экспериментальным самолётом, оглушив диспетчерскую тяжёлым грохотом, и усмехнулся:
— Смотрю, ты освоилась!
— Приборы в норме, двигатели работают штатно! — ответила Валентина, выжимая всё возможное из новенького самолёта. — Всё равно что кататься на велосипеде, вы же знаете!
— Да уж, знаю! — ответил он, оглядев улыбающихся коллег, наблюдающих вместе с ним за полётом. — Ты не забывай, что говоришь это человеку, который боится летать!
— Интересный вы, Борис Сергеевич! Никогда не могла до конца понять, как может уживаться в вас любовь к самолётам и страх полёта?!
— Валя, то, что я создаю самолёты, от страха полёта меня не излечивает. Вот ты, например, не ешь ничего жареного! Но готовишь всё, в том числе и жареное.
— Прекрасный пример, Борис Сергеевич! — в голосе Валентины, кажется, прозвучали холодные нотки. — Вы так точно соединили быт женщины с кухней!
— Валь, я… — лицо Бориса Сергеевича залилось краской под насмешливыми взглядами подчиненных. — Я же ничего плохого не имел в виду. Наоборот. Ты прекрасно готовишь!
— Я знаю! Иначе вы бы не женились на мне, Борис Сергеевич! Мне ли не знать, как вы любите поесть, когда не думаете о самолётах! — сказала Валя, насмешив всех своих коллег в диспетчерской, отчего лицо её супруга ещё больше залилось краской, став похожим на свёклу.
Борис Сергеевич, отвернувшись от коллег, стал нашёптывать жене, видимо, позабыв, что это не имеет значения и их всё равно слышно коллегам по включённой громкой связи: — Ты меня в краску вгоняешь… Ты же знаешь, я здесь не один…
— Боря, я знаю… — радостно отозвалась она, очевидно, решившая немного пожурить для профилактики мужа.
— Понятно! И что же ты прикажешь теперь делать с тобой? Мне ничего для тебя не жалко, включая своё самолюбие, однако тут явное нарушение субординации! — он улыбался, игриво высказывая претензии.
— Знаете, Борис Сергеевич, для начала я бы проверила громкую связь, перед тем как наш разговор перейдёт… — Валентина на секунду замолчала и затем продолжила, смеясь: — О нарушении субординации!
Борис Сергеевич быстро повернулся к своим коллегам и увидел, что каждый из них с любопытством смотрел в его сторону, пока он не повернулся.
Дальше краснеть ему уже было некуда. Он строго посмотрел на всех, хотя ругать коллег было не за что. Как можно было вообще запамятовать о громкой связи?!
— Борис Сергеевич, вы пропали с эфира! Приём! — тем временем продолжала его супруга, смеясь . — Всё вышло, как я и предполагала, да?
— Да, Валя, да! Всё-то ты знаешь! — беззлобно ответил он.
— Это потому, что я тебя хорошо знаю!
— Что верно, то верно! — улыбаясь, подытожил конструктор, вспоминая, сколько таких моментов в его жизни было, когда жена его просто возвращала на землю, пока он где-то летал в своих мыслях или мечтах. И пока он «летал», совершенно забывался, что вокруг него есть другие люди. — Ну что там у тебя? Что показывают приборы? — спросил он, в очередной раз «вернувшись на землю».
— Все параметры в пределах нормы! — живо отозвалась Валентина.
— А сама ты как?
— Ну, про меня можно сказать, что я в беспредельной норме! — пошутила Валя и тут же добавила: — Всё отлично, Борис Сергеевич, чувствую себя прекрасно и готова к заходу на посадку. Вижу полосу, параметры в норме.
— Отлично! — Борис Сергеевич обвёл всех в диспетчерской взглядом. — Всех прошу приготовиться. Валя, ветер 270 градусов, 5 метров в секунду, порывы до 7. Мы готовы!
— Ну раз вы готовы, я тем более. Начинаю снижение по глиссаде. — сказала Валентина, внимательно следя за показаниями приборов и плавно направляя самолёт к взлётно-посадочной полосе.
— Давай, моя ласточка! — прошептал Борис Сергеевич, сжав гарнитуру до белых костяшек.
— Эмм, что-то не так, Боря! — голос Валентины прозвучал одновременно в его наушниках и разнёсся из динамиков под потолком диспетчерской. — Захожу на второй круг.
— Валя, доложи по форме! Как тебя понимать? Что значит: «что-то не так»? У нас приборы работают в штатном режиме! — забеспокоился Борис Сергеевич.
— В том-то и дело: по приборам я тоже ничего не вижу, но ощущаю, что что-то не так! Сейчас, на втором заходе, скажу. Боря, не волнуйся, это же всё равно что кататься на велосипеде…
Внезапно приборная панель в диспетчерской и в кабине самолёта вспыхнула десятками красных индикаторов «системной ошибки». Пронзительно взвыли тревожные зуммеры, заполнив пространство режущим уши гулом.
— Валя, Валя! Что у тебя там происходит? Валя! — Борис старался не поддаваться панике, однако голос выдавал обратное.
— Боря, я… я не знаю! — быстро проверив все системы, ответила Валентина. — Всё впустую! Отказ систем.
Борис Сергеевич схватил ближайшего диспетчера до боли за плечо и, ловя ртом воздух, ударил по кнопке общей трансляции.
— Валя, — не своим голосом сказал он, — ты контролируешь самолёт?!
— Да… Пока да… Перехожу на ручное пилотирование. Системы перегружены…
— Подожди. Не спеши. Системы перезапустятся. Валя… Валя… Не молчи только… — Борис побледнел, видя, как на втором круге самолёт накренился и упал вниз.
В кабине самолёта Валентина почувствовала потерю контроля. Она на мгновение закрыла глаза, и оглушительный гул турбин, пронзительные сигналы системы — всё растворилось в абсолютной тишине. И сквозь эту звенящую пустоту она отчётливо услышала, как сын зовёт её:

— Мама! Мама! — кричал маленький Боря из своей комнаты, подскочив с кровати.

Испуганная Валентина была уже рядом и крепко прижала сына к себе.

— Я здесь, я здесь, сынок! Всё хорошо! Слышишь? Мама здесь! — шептала она, чувствуя, как он трясётся всем телом. — Ну что же ты, малыш? Тише, тише! Чего бы ты ни испугался — это всё позади! Мама с тобой, моя сладость, моё солнышко, мой малыш! Слышишь мой голос?
— Мама? — мальчика перестало трясти. Он удивленно отстранился и посмотрел ей в глаза. — Мама! — тихо сказал он и, снова прижавшись к матери, заплакал.
— Ну что, что ты, малыш! Чего ты так плачешь?
— Ты услышала меня! — захлебываясь, сказал он.
— Конечно, услышала, родной! Ты так сильно кричал!

Валентина легонько отстранилась и дотронулась пальцем до кончика его носа.
— Не плачь, мой мальчик!
Боря немного успокоился и даже попытался улыбнуться маме, но снова спрятался у неё на груди.
— Мне приснился страшный сон!
— Расскажешь?
— Нет!
— Ничего страшного, если не хочешь, — продолжала Валентина мягким голосом. — Тогда давай прогоним его проточной водичкой? Плохие сны можно смыть водой! Что скажешь, малыш?
— Нет, мамочка! Нет!
— Что такое, маленький? Если не хочешь никуда идти, то не пойдём.
— Нет, мамочка, не хочу никуда идти и ты не уходи, пожалуйста! Обними меня крепко!
— Ох, сыночек... — Валентина была растрогана.

Она прилегла вместе с ним на кровать, продолжая обнимать.
— Мой хороший, мой родной! — говорила она, поглаживая его мягкие волосы.
— Мам!
— Да, мой малыш?
— Я боюсь спать!
— Не бойся, я буду рядом, пока ты не уснёшь!
— Нет! — сын сдавил её руками за шею с нечеловеческой силой. — Нет, мам! — Боря вскинул голову. По его щекам лились крупные слёзы. Он снова плакал, но в этот раз беззвучно. — Я отдам тебе всё, все свои игрушки, все мои сладости, только не уходи! Мне ничего для тебя не жалко!
— Сыночек, зачем мне твои игрушки, я и так останусь.
— Нет, — он затрясся, а его голос сорвался на визг. — Это не правда! Это не правда! Ты лгунья!

Этих слов Валентина не ожидала, и она не знала, как ей правильно отреагировать.
— Боря, сыночек, послушай, я обещаю, что останусь тут с тобой, когда ты проснёшься!
— Нет, мамочка, у тебя не получится! — сказал он почти звенящим голосом, разлетевшимся эхом в сознании Валентины.
— Почему ты так говоришь, малыш? — услышала Валентина рядом с собой.
Она даже не сразу поняла, что это произнесла именно она: слова сорвались с губ без её воли, словно их выдохнул кто-то другой, стоящий у неё за плечом.

— Ты умерла! — сказал сын...

Волна эмоций, чувств и безответных вопросов, пронесшись в её голове и ударив в грудь, стремительно понесла в чернеющее ничто. Валя, только что державшая в руках сына, теперь лишь наблюдала за тем, как комната и сын стремительно отдалялись от неё.

Она пыталась звать его, но звук её голоса натыкался на неизвестную внутреннюю преграду и терялся, так и не найдя выхода. Мир вокруг неё лишился всех звуков, кроме одного — ей слышно было лишь как шепчет ветер.

Понимая, что в последний раз видит сына, она бросила прощальный взгляд, и отдалась поглотившей её силе, полетев сквозь чёрное ничто с оглушающей скоростью, пока последний остров света не превратился в точку, а после и вовсе исчез.

И в этот момент падение прекратилось.
Зависнув в неизвестности, она попыталась оглядеться, в мольбе отыскать хотя бы что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом. Но тьма была плотной и почти осязаемой. Тогда она решила прислушаться, и где-то на задворках, еле уловимо, услышала что-то похожее на шуршание листвы, шум дождя и звук прибоя одновременно. Понемногу, среди этих звуков она стала различать чьи-то голоса.
Сперва один, два, три, с десяток, сотню, и в конце концов — гвалт тысячи разнообразных голосов, равномерно и чётко твердящих каждый о своём. Это не было какофонией звуков. Это больше было похоже на оркестр, симфонию звуков. Она прислушалась. Кто-то в этой тьме, что окружала её, размеренно и с теплом вспоминал своё прошлое, кто-то тщился понять происходящее, кто-то пытался заглянуть в будущее, а кто-то и вовсе сокрушался из-за того, что хоть блохи и ушли, но прихватили с собой любимый хвост. Она нашла это забавным. Не все голоса принадлежали людям.
Продолжив изучающе слушать, она неожиданно ощутила нарастающую вибрацию, пришедшую со всех сторон и сконцентрировавшуюся в ней самой, как в единой точке, спровоцировав вспышку света, озаряя и ослепляя своей яркостью. Когда вспышка угасла, она увидела, что тьма отпрянула, раскрывая перед ней новый мир.
Мир в причудливо смешанных красках — известных и привычных, а также хаотичных, но не лишённых красоты, форм и образов, а также запахов и ощущений, как старых, так и новых непривычных.
Она прониклась звучанием мира вокруг неё и ей отозвалось обратно знанием — у всего есть своя собственная композиция. То, что она слышит — это первозданная Симфония. А то, что чувствует — Аромат, соединяющий каждое существо незримыми нитями между собой. Она смогла разложить на составляющие вечность и понять, что это всего лишь ещё один момент, увидев её конец. Перед ней открылся новый мир — единый пульсирующий организм...

И тогда же, среди этого нового бытия, она впервые озвучила вопрос, возникший из глубин её сознания:
— Кто я теперь, лишённая своего привычного земного тела?
— Искра. Свет. Собственная мысль.
Ответ пришел сам собой, словно она всегда это знала.
— Откуда я это знаю?
Она прислушалась к себе. Знания здесь не требовали доказательств — они просто были частью её существа и мироздания, что окружало её.

Та, что раньше звалась Валентиной, стала учиться жить в этом мире, проведя достаточно времени, чтобы привыкнуть к отсутствию горизонтов. Хотя иногда её сияние заливалось густым фиолетово-лиловым оттенком, когда она вспоминала, что когда-то у неё был ребёнок, которого она очень сильно любила. В такие моменты притяжение к прошлому земному становилось почти физическим, и от её Искры по окружающему пространству исходила лёгкая рябь, которая быстро восстанавливалась общим ритмом гармонии.

Но однажды она почувствовала дисбаланс в этой гармонии где-то на периферии её восприятия. Искры там, одна за другой источали новый цвет эмоции, чуждый этому миру. Она потянулась мыслью в центр дисбаланса и отпрянула, словно её обожгло леденящим холодом. А вместе с вернувшейся мыслью из чужого тёмного сознания пришли слова, эхом разливаясь по ядру её Искры:

«Имя мне — Голод».

Свет её Искры окрасился новым оттенком — забытой тревоги и страха. Впервые в этом мире она столкнулась с существованием того, кого не могла прочесть.

А выглядело оно лишь как вихрь мечущихся в пространстве теней. Вибрация исходила от их движений, но внутри они были просто пустыми местами — прорехами в самой ткани мироздания.

Когда вихрь поглотил несколько Искр, она вдруг ощутила почти забытое в этом мире чувство. Те огни просто перестали быть, их мелодия оборвалась навсегда. Впервые за долгое время её сознание пронзило острое чувство смертельной опасности: в этой симфонии нашлась сила, способная погасить свет без следа. Она ощутила ужас.

Что ещё страшнее, вихрь неумолимо шёл в её сторону.

Она перестала фиксировать внимание на приближающемся вихре и сосредоточила весь свой свет на точке пространства далеко в стороне от его траектории. Реальность моргнула, и её восприятие раздвоилось на долю секунды: вот она стоит на пути гибели, а вот — уже находится в безопасной дали. Старая точка схлопнулась, притянутая новой. Никакого усилия, никакой магии — просто перенос фокуса. Перемещение вышло само собой; она умела так делать всегда, ведь в мире энергий достаточно перенести суть. Но сейчас она впервые спасала не просто идею, а целостность своего сосуда.

«Ещё одна забытая эмоция», — успела подумать она, ощутив короткий укол радости от маленькой победы над неизвестностью, пожирающей вечность, за секунду до того, как вихрь поглотил её свет. Он изменил траекторию и оказался быстрее мысли.

Поглотившая её тьма отступала, медленно пропуская в сознание шелест тишины. Она больше не чувствовала вибраций, не слышала симфоний, не видела красоты мира в бесчисленном количестве оттенков. Было что-то другое, она снова чувствовала притяжение и поняла, что её образ изменился.

Когда тьма ушла, она огляделась и увидела себя внутри мира, уменьшенного до размеров коробки и окрашенного в тускло-серые тона. Всё это так походило на её родной земной мир, но с одним кардинальным отличием — здесь всё было перевёрнуто с ног на голову. Люстра крепилась к полу, картины висели вверх ногами, тяжёлые ночные шторы стояли колом, будто накрахмаленные, а на потолке каким-то чудом держались мебельный шкаф, стул и тумбочка, на которой горела прикроватная лампа. Сама же кровать стояла внизу. На ней спал человек.

В его лице было что-то ускользающе знакомое. И вдруг её осенило: перед ней он -— только старше.

— Боря! — тихо сказала она и, удивившись собственному голосу, который сама давно не слышала, инстинктивно прикрыла рот рукой.

Мужчина в кровати вздрогнул, открыл глаза и присел на постели, озираясь по сторонам.
— Наверное... приснилось...

Валентина не слышала его слов. Она даже не смотрела на него. Убрав руки от лица, она с любопытством изучала их, поняв, насколько изменилась её форма. Она больше не была Искрой, а лишь прозрачной копией человека.

— Боря... — тихо повторила Валентина, будто заново училась говорить, чувствуя, как имя сына, рождаясь где-то в груди, через слияние вибрации и дыхания слетает с её уст в виде звука. — Я... здесь...

— Нет, мам, не убеждай, пожалуйста, — сказал он сквозь сон. — Я не хочу проснуться и понять, что ты мне только снишься. Я через это уже проходил. Но всё равно я рад тебя слышать.

Она больше не стала ничего говорить. Сын снова уснул, оставив Валентину один на один со своими мыслями.

Из самого тёмного угла комнаты отделился сгусток сконцентрированной тьмы и скользнул в щель между закрытой дверью и проёмом.

Валентина почувствовала, как озноб пронзил тело с ног до головы. Она вспомнила Голод. Сомнений не было: тень, скрывшаяся в щели — это оно или, по крайней мере, его часть. И несмотря на чистый животный страх перед этим существом, она решила следовать за ним. Только оно могло сейчас ответить на её вопросы.

Валентина подошла к дверному проёму и, протянув руку, ощутила физическое препятствие. Получается, обычные преграды — вроде дверей — для неё оставались непреодолимыми, но для сына она была невидимой.

Она потянулась к ручке, которая оказалась слишком высоко, и внезапно мир перевернулся.

Она стояла, покачиваясь, крепко сжимая ручку, пока окружающее пространство искало баланса внутри неё. А затем всё встало на свои места — больше не было ничего перевёрнутого вверх дном.

Придя в себя, Валентина распахнула дверь. Перед ней простиралась непроглядная, вибрирующая тьма.

Она замерла в нерешительности, затем протянула руку. Тьма отступила, образуя прореху, словно её рука лучилась светом, отгоняющим мрак. Уверенно шагнув в дверной проём, она разогнала пульсирующую, словно дышащую тьму по углам помещения, в котором оказалась. Быстро бросив взгляд вокруг, она поняла, что находится в коридоре. Закрыв за собой дверь, она набралась побольше смелости и заговорила, глядя в каждый угол, где пульсировала тьма:

— Я вижу тебя! Ты можешь не прятаться и не убегать! У меня есть вопросы, и я хочу, чтобы ты ответил на них. Ты ведь умеешь говорить, верно?

— Он умеет говорить... — услышала она протяжное гремучее эхо голосов из каждого угла, где дышала тьма.

— Мне надо знать, как именно мы сюда попали! И почему? Почему сюда? Это ты сделал?

— Она заговорила с нами... Непокорная заговорила с нами... Она не покорная... Это ошибка... Голоду здесь не место... Тебе здесь не место... Ты ошибка... Ты непокорная... — голоса стали звучать громче, оглушающе давя со всех сторон, переходя на скрежещущий крик. — Ты это сделала с нами... Ты это сделала... Голод хочет взять своё... Ты ошибка... — голоса слились в единый рокот, оглушив Валентину. Она закрыла уши руками, но это мало помогало. Рокот начал доставлять физический дискомфорт, мир вокруг поплыл, и она вот-вот упала бы без чувств, как вдруг всё резко затихло.

Тьма рассеялась по щелям дома, и коридор мгновенно наполнился рассветными лучами. Снизу донёсся отчётливый хлопок входной двери, и Валентина, словно выйдя из гипноза, очнулась после криков теней.

Впереди было окно. Подбежав к нему, она увидела сына: он быстро удалялся от дома по дорожке прочь.
— Когда он успел пройти мимо меня? — тихо спросила она себя, провожая взглядом фигуру сына, и вдруг замерла от шока.
В отражении стекла, позади неё, она так же увидела своего сына. Обернувшись назад, она увидела, как он медленно заходит обратно в спальню, уже одетый в пижаму, а за окном, куда она только что смотрела, снова наступила ночь.

Времени думать о том, что происходит, не было. Она рванулась к закрывающейся двери, но не успела.

— Боря, сынок! — сказала она в отчаянии и осторожно коснулась закрытой двери, не зная, чего ещё ждать от непостоянства этого места. Но ничего сверхъестественного не случилось. Дверь тихо открылась, и в проёме показался сын.

— Нет, в этот раз мне точно не показалось! — сказал он абсолютно серьёзно и без тени страха. — Разумом я, конечно, понимаю, что такое невозможно, но всё же я хотел бы услышать ещё раз...

Он смотрел прямо на мать, но не видел её.

— Я просила тебя остановиться… — сказала она, чувствуя, как в груди что-то потеплело. Она опустила взгляд и увидела в области сердца разгорающийся и пульсирующий огонёк.

— Мама! — Боря улыбнулся сквозь слёзы. — Мама! Ты здесь! Ты правда здесь! Ровно как в тот день, когда с тобой случился тот несчастный случай. Отец мне тогда не поверил. Никто не поверил. И вот ты снова здесь!

— Ты видишь меня? — Валентина смотрела на его слёзы, чувствуя, как тепло от груди продолжает расходиться по всему телу.

— Да, мама! — Боря осторожно шагнул к ней и протянул руку. Валентина растерянно улыбнулась и ответила тем же жестом. Их руки встретились. — Я вижу тебя! Пожалуйста, скажи — это сон?

— Я здесь, сынок… — неловко ответила она, внезапно испугавшись, что разучилась быть матерью.

Боря с недоверием посмотрел ей в глаза:
— Знаешь, однажды ты уже убеждала меня, что всё не сон, и была со мной. Но той же ночью исчезла. А теперь ты снова здесь, не изменившись ни на день. И знаешь, что это значит? Либо я давно и безнадёжно спятил, либо...

Валентина невольно отступила на шаг и отпустила его руку. Тепло в груди начало остывать.

«Он ведь прав, — подумала она. — Я мертва. Я призрак. Так зачем я здесь? Я лишь пугаю его. Снова причиняю боль.»

Мир вокруг неё начал стремительно терять краски, становясь плоским и серым.

— Мама? — Боря попытался схватить её обратно, но, когда он потянулся к её руке, его ладонь прошла сквозь неё. Мгновение спустя Валентина растворилась среди теней коридора, как бы сын ни звал её.

— Я не договорила с сыном! — закричала она, разрывая тишину пустующего чердака, где оказалась.

Тени, сгустившиеся рядом с ней в человекоподобную фигуру, протянули к ней чернильно-чёрные руки и заговорили, сливая все голоса в один:

— Верни нас обратно… — тени указывали прямо на Валентину.

— Я? — растерянно спросила Валентина.

— Считаешь ты ни при чём? А она ведь ни при чём... Он тоже ни при чём... Мы ни при чём! Ошибка... Ты ошибка... Ты допустила ошибку...

— Что вы хотите от меня? Я не пойму! Или вам что-то надо от моего сына?

— Существо во плоти внизу — живое… Оно нам не нужно. Нам нужна Искра. Мы не можем выйти... Мы застряли в этом месте... Это клетка... Часть его застряла здесь... Нам не место в этом мире... Так бывает... Ошибки случаются... Ты ошибка... Нам нужна Искра... Мы нужны Искрам...

Пока фигура говорила, от неё то и дело отделялись отдельные тени и начинали блуждать по чердаку, оставляя едва заметные следы, которые вскоре растворялись без следа. Иногда их чёрные щупальца касались открытого окна и тут же отскакивали, будто обжигаясь.

Валентина поняла: существо само заперто в этом доме.

— О чём вы говорите? Вы уничтожаете Искры.

— Наша работа... Его работа... Тебе не видеть её... Мы утоляем Голод!

— Стойте! — сказала Валентина громко и чётко, делая шаг назад и выставляя руку перед собой. — Я не даю согласия!

— Мы можем взять тебя хитростью, и ты дашь нам согласие! Мы — Голод. Сила Баланса в Эфире. Старше нас — только Горизонт! Ты думаешь... мы не найдем способ? Забрать своё... оно должно быть нашим... Верни баланс... Отдай свою Искру...

Люк в полу чердака внезапно открылся, и из него показался Боря, замерший при виде скопища теней.

— Убирайся! Оставь её в покое!

— Нет, сынок, нет! Не надо! — закричала Валентина, и тепло в её груди вспыхнуло с новой силой, заставив тьму отступить, а для сына — снова стать видимым и осязаемым.

— Нам нужно быстро уходить отсюда, — увидев мать, сказал он. — Я думаю, знаю, что делать!

Он схватил её за руку и потащил вниз с чердака. Когда они пересекали коридор, бежав к лестнице на первый этаж, лампы стали взрываться одна за другой, выпуская снопы электрических искр.

— Отдай её нам...
— Отпусти её...
— Не делай этого…

Голоса исходили из каждого угла, от каждой стены, но тени не осмеливались их тронуть. Боря не понимал их природы, но знал, что заминка временна и следующего шанса вряд ли представится.

— Скорее, мама, скорее! — торопил Боря, не давая ей слушать голоса.

Валентина остановилась и развернулась к сыну, когда входная дверь оказалась за ней.
— Что ты делаешь?
— Я думаю, что поступаю верно, мама, — сказал он, открывая за ней дверь и выталкивая наружу, тут же захлопывая её за собой. — Запомни: что бы ты ни услышала или увидела, не волнуйся — это всё для тебя! Я слышал, чего хочет это существо, и я ему это дам, мам! Ведь мне ничего для тебя не жалко!

За дверью воцарилась тишина. Валентина схватилась за ручку и стала дёргать её, чтобы открыть, но у неё ничего не выходило. Тогда она стала колотить в дверь:
— Боря! Боря! Открой, сынок! Боря, открой дверь! Сын, открой дверь!

Она услышала его приглушённый крик и больше ничего.

— Не-е-ет! — дико закричав, Валентина с ещё большей силой стала биться в дверь, колотя по ней и зовя сына. Но в ответ была только тишина. По её лицу катились слёзы, сердце бешено колотилось. Жар разливался по всему телу. Каждый удар по тяжёлой входной двери отзывался болью в кистях. Она чувствовала, что с Борей случилось что-то страшное, и это притупляло её физическую боль.

Устав, она отступила. В этот момент, почувствовав всю боль в руках, она опустила взгляд. И тогда дверь открылась сама собой, обнажив пустую, тёмную пасть прихожей. В ней не было ни сына, ни каких-либо следов его присутствия. Ни теней. Только глухая, ватная тишина покинутого дома.

— Нет, нет, сыночек, что ты наделал? — Валентина опустилась прямо на порог, чувствуя, как шершавое дерево впивается в ладони. Она теперь ощущала, что жизнь вернулась в неё удушливой волной, обжигая лёгкие. Она ощущала, как кровь пульсирует в венах, как невыносимо болит каждая клетка живого тела. Как болят её руки, разбитые об входную дверь. Но её это не радовало. Что теперь ей было делать в этом мире, когда единственное, что её связывало с ним, ушло, отдав себя в жертву?!

Где-то на горизонте занимался серый, равнодушный рассвет. Наступал ещё один обычный день в этом мире, несмотря на то, что собственный мир этой женщины был разрушен.

Валентина закрыла лицо руками, и впервые за долгое время её плечи задрожали беззвучно. Не от ужаса перед случившимся, а от простого человеческого горя женщины, оставшейся одной.