Десять жизней инженера Воробьёва. Глава 15

Как-то очень быстро пролетела зима в этом году. Праздники, начиная от католического Рождества и до православного Крещения, прошли спокойно, без особых, ярко выраженных запоминающихся событий, и совсем незаметно. Не то что в детстве и юности, когда Воробьёв в окружении своих друзей и подружек целыми днями катался с обрыва, расположенного на краю посёлка, на лыжах, санках или бегал на озеро ловить зимней удочкой окушков с ершами. А по вечерам вся компания развлекалась в хоккейной коробке, катаясь на коньках. Рядом с коробкой, которую каждую зиму заливал и поддерживал в надлежащем состоянии Васин физрук, стояла огромная ёлка с гирляндой горящих лампочек. Создавалось праздничное весёлое настроение на данный конкретный вечер, да и на всю зиму. А если ещё негромко играла музыка, то ребят до полуночи было не загнать домой. Эта коробка видела не только хоккейные баталии, но и являлась тем притягательным местом, где происходили новые знакомства, где назначались свидания, кипели душевные и сердечные страсти и даже зарождалась Любовь. Правда, тогда были каникулы.
Если не считать Васиного небольшого приключения накануне Нового Года, то и зацепиться памяти, собственно, было не за что. Сразу же после Нового Года по старому стилю Воробьёв написал заявление на отпуск и 17 января с группой единомышленников отправился на три недели кататься на лыжах в Кировск Мурманской области. В то время большинство уважающих себя любителей горных лыж в обязательном порядке посещали этот город — единственное более-менее доступное место, где склоны были оборудованы бугельными и даже кресельными подъёмниками, а цены в гостиницах особенно не кусались. К тому же очень выручал частный сектор, чем активно пользовались бедные советские инженеры. Обеспеченные люди или профессиональные спортсмены, конечно, считали кировские склоны детской площадкой и летали кататься на Эльбрус. И уж самая элита, проживающая в Москве, Ленинграде да и в других крупных городах, могла себе позволить Альпы. Но Воробьёв не принадлежал, к сожалению, ни к той, ни к другой категории граждан. Он был простым советским инженером с окладом в сто пятьдесят рублей и квартальной премией.
Три недели катания на лыжах позволили Василию хорошенько отдохнуть, поправить своё здоровье и вдоволь начесать язык, беседуя с интересными старыми и новыми знакомыми вокруг вечернего костра. Василий очень любил это дело: сидеть у костра и делиться своими мыслями с умными людьми на разные темы. Поскольку дураков среди отдыхающих не наблюдалось, а алкоголь не приветствовался среди спортсменов, вечера проходили просто замечательно. А уж сколько песен было перепето под гитару!
С другой стороны, время, проведённое на кировских склонах, помогло ему немного забыть о тех странных, фантастических событиях, которые неожиданно свалились на его голову в прошлом году. Естественно, в целях собственной безопасности Воробьёв никого не посвящал в свою тайну, и это было правильным решением. Хотя иногда прямо так и подмывало поделиться с кем-нибудь. Но Вася молчал как рыба. Он ещё сам не разобрался до конца, в чём смысл произошедшего. А уж делиться с кем-либо? Нет уж, позвольте, скорую в сумасшедший дом придётся пока отменить. Со своими проблемами он привык разбираться в одиночку.
В середине февраля Воробьёв уже вернулся в Ленинград. Рано утром, 12 февраля, к перрону Московского вокзала плавно подошёл поезд Мурманск — Ленинград, и на платформу из заснеженных вагонов стали выходить пассажиры. Девяносто процентов из них составляли лыжники-отпускники. Василий со своим огромным рюкзаком, комплектом лыжного снаряжения и спортивной сумкой ADIDAS вышел одним из первых и, минуя назойливых таксистов, прямиком отправился в метро. Через три часа он уже был дома и обнимал маму и Люську. Больше всех Васиному приезду радовалась Люська, или делала вид, что больше всех. Она подпрыгивала на задних лапах, пытаясь лизнуть Василия в облезлый загорелый нос и щёки, поскуливала и повизгивала, а потом в течение всего вечера не отходила от Васи ни на шаг. В общем, всё как всегда — семейная идиллия.
Оставшиеся две с половиной недели февраля не внесли в жизнь Воробьёва ничего впечатляющего. И разве что неизбежное приближение весны и возможное возвращение в ближайшее время к вопросу изучения своих прошлых жизней немного кружило голову, поднимало давление и заставляло Васино сердце стучать чуть сильнее. Да и Любопытство брало Василия за горло.
На работе остаток февраля Василий провёл в тесном сотрудничестве со своей новой группой. Это были парень с девушкой, студенты пятого курса его родного Военмеха. Их оформили лаборантами, и они с места в карьер ринулись изучать структуру института, в котором им, видимо, предстояло в будущем работать как минимум три года. Василий, на правах непосредственного руководителя, помогал им чем мог. Делился своими знаниями и опытом, высказывал своё мнение по некоторым техническим вопросам и даже по некоторым проектам, над которыми работал институт. Короче, руководил группой.
Васин шеф иногда, когда они оставались с ним с глазу на глаз, корректировал действия Воробьёва, но в целом одобрял.
— Давай, Воробьёв, давай, готовь будущую смену. Я не вечно буду с Вами работать, мне скоро на пенсию.
Воробьёв отмахивался руками от таких мрачных мыслей шефа и частенько повторял:
— Да мы ещё с Вами, Дмитрий Викторович, в космос полетим!
— В качестве разве что космического мусора, — отшучивался шеф. И затем уже серьёзно:
— Василий, подготавливая ребят к будущей творческой работе, ты одновременно в себе готовишь будущего руководителя. В тебе заложен большой потенциал. Я вижу это и постараюсь, пока не ушёл на пенсию, помогать тебе во всём.
— Благодарю Вас, Дмитрий Викторович, но мне кажется, что я пока ещё не дорос до руководства каким-либо подразделением.
А про себя подумал: «И что это они все видят во мне какой-то потенциал? И те, прозрачные из космоса, и здесь, на работе, тоже. В чём же моя эксклюзивность?»
— Раньше начнёшь — дальше продвинешься по служебной лестнице, — мудро, но в то же время с какой-то долей тоски заметил шеф.
А на дворе стоял уже 1981 год. Советский народ, воодушевлённый только что прошедшей летней Олимпиадой, которая показала всему миру, что мы можем проводить подобные мероприятия, кинулся выполнять очередные поставленные перед ним Партией и правительством задачи, озвученные в новогодней речи бессменного Генерального секретаря ЦК КПСС, дорогого Леонида Ильича Брежнева.
Сам Леонид Ильич, впрочем, как и ближайшее его окружение из Политбюро, выглядел совсем не руководителем, а скорее памятником. Построившись на площадке Мавзолея в шеренгу в своих чёрных пальто и неизменных шляпах в канун очередной годовщины Октябрьской революции, они безмолвно наблюдали за проходящим внизу людским морем. О чём думали эти люди в эти минуты? Наверное, каждый о своём, но одна мысль была у них общая: время их царствования подходило к концу. Они всласть пожили в том самом Коммунистическом обществе, за победу которого предлагали простому народу, шагающему внизу по Красной площади, бороться с удвоенной и утроенной силой. Стране срочно требовались новые лидеры, молодые и энергичные. И они пришли, но это уже другая история.
Про самого Леонида Ильича в народе ходила масса анекдотов. Будто бы это уже и не сам Леонид Ильич стоит на Мавзолее, а один из его многочисленных двойников, будто бы и говорит в микрофон не он, а человек с похожим голосом или вообще голос записан на пластинку. Но Леонид Ильич всякий раз доказывал любящему его народу, что он ещё жив и бодр и не собирается оставлять Коммунистическую партию без руководителя. Заплетающимся языком с экранов телевизоров он призывал народ к строительству коммунизма в СССР и не забывал передавать приветы своим друзьям и соратникам: Эриху Хонеккеру, Индире Ганди и Фиделю Кастро. Думаю, что и сам Леонид Ильич, как человек, любящий анекдоты, знал про них, но, будучи в душе человеком незлобным, закрывал на это глаза.
Своих вышеперечисленных друзей Леонид Ильич очень любил, но больше всего он любил, сидя за рулём, погонять с ветерком на лимузине и поохотиться на кабана. И об этом тоже ходила в народе масса анекдотов. А потом, сидя в лесу за накрытым столом с бокалом вина в руке, закурить сигарету и немного пожурить простой советский народ за то, что коммунизм для себя они до сих пор не построили.
Странное это было время — время золотой осени социализма. Там даже в трудностях было ощущение общности, братства, и обращались мы друг к другу «товарищ». А Здесь… здесь каждый сам себе и брат, и враг. Но сейчас — не об этом.
Решение в очередной раз посетить «Сестринскую» пришло в Васину голову неожиданно, в тихий субботний вечер. Днём он погулял с Люськой, посетил местную баньку и сейчас отдыхал, сидя в кресле с раскрытой книгой. В маминой комнате работал телевизор, и очередной живой памятник, член Политбюро, призывал жителей Сосново ещё немного поднатужиться, так как на горизонте уже показался краешек того самого счастливого будущего под названием коммунизм.
Как всегда, собака лежала в ногах у Воробьёва и контролировала периметр. Книга была не очень интересной, и Воробьёв откровенно заскучал. Но ставить книгу на полку он не стал. Для этого надо было найти силы, чтобы встать с кресла, подойти к книжному стеллажу, найти свободное место, а всё это делать Василию сейчас было просто лень. Поэтому, не вылезая из кресла, он решил положить книгу в ящик стола.
Когда он открыл его, то сразу увидел пять своих разноцветных медальонов, нанизанных на толстую нить. Чтобы как-то себя взбодрить, он достал их из ящика и стал перебирать в руках. Медальоны, или камни — он ещё не понимал, из чего они сделаны, — были на ощупь тёплыми и, странно, казались живыми. Рядом с ними лежала баночка с оставшимися четырьмя пилюлями.
— Ну наконец-то созрел, — пропело в голове Любопытство. — Я уже и не надеялась.
— Ничего, подождёшь, — тут же огрызнулась Осторожность. — Днём раньше — днём позже.
— Отвали, самое время отправиться в путь! Давай, Вася, заглоти её!
— Девочки, прекратите ссориться — сказал Василий своим неразрывным внутренним спутницам, вынул из банки голубую пилюлю и пошёл на кухню за водой.