Ева и Фридхолд, гл. 9. Музыка воды

        Ева любила вечернее солнце. И потому ее любимым местом уединения была деревянная лестница, прислоненная к западной стене родительского дома.
С раннего детства Ева часами могла сидеть на ней, предаваясь размышлениям под ласковыми лучами заходящего солнца.
        Ева росла думающим ребёнком. Эта черта её характера одновременно и умиляла, и пугала родителей.
Это было умилительно, когда на дежурный вопрос гостей: «Что ты любишь, Ева?» — трёхлетняя кроха отвечала: «Думать!»
Но это настораживало, когда одиноко сидящий на лестнице за домом четырёхлетний ребёнок на вопрос: «Что ты здесь делаешь, Ева?» — серьёзно отвечал: «Думаю».
И это пугало, когда словно бы безучастно игравшая пятилетняя девочка неожиданно вмешивалась в разговор взрослых и давала безошибочный ответ на обсуждаемый ими вопрос.
        Вынужденные призывать ребёнка к послушанию — не прислушиваться к беседам старших и тем более не вступать в них, — родители Евы, опасаясь людских пересудов, стали пресекать её «любовь к думанию» и попытки рассказать посторонним о плодах своих размышлений.
И это стало их главной заботой после того, как несколько походов маленькой Евы с бабушкой в церковь закончились потерей сознания. Никакие красные ниточки на запястье и крестик на шее не спасали её от обмороков, пока проницательный батюшка не порекомендовал больше не приводить её туда.
— В храме слишком много страдающих и больных, — сказал он тогда бабушке. — А ваша внучка — ребёнок необычный! Светлый! Она одинаково остро чувствует и людскую радость, и людскую печаль. Чужие страдания принимает как свои и просто не может их вынести! Вам всем следует беречь это дитя. Её нежной душечке надо дать окрепнуть для взрослой жизни в миру. Много ей придётся пережить!
И родители берегли как умели. Перед смертью мать умоляла врачей спасти её не ради себя самой, мужа или сына, а ради доченьки — ради девочки, которая без неё не выживет... А потерявший рассудок от горя отец не нашёл лучшего средства от мучившей Еву странной бессонницы, кроме как перегружать её работой в надежде, что физическое утомление принудит девочку спать.
      
       Ева безумно тосковала по матери и, не желая смириться с её уходом навсегда, вычеркнула из своего лексикона слово «смерть» и запрещала окружающим произносить его в своём присутствии.
Но даже объявив бойкот самому этому имени, она не могла не проникнуться Величием Смерти и не трепетать перед её Властью.
       Близкое знакомство со Смертью произвело революцию в её сознании, навсегда изгнав оттуда ненависть к кому бы то ни было. Понимание того, что люди смертны и могут внезапно исчезнуть навсегда, открывало в её сердце неисчерпаемую способность прощать и снисходительно относиться к чужим слабостям.
Повзрослев, Ева не единожды слышала в свой адрес изумлённые упрёки близких друзей в «толстовщине» и «достоевщине». Но эта обретённая после смерти матери черта характера уже никогда не подвергнется никаким ревизиям её удивительного ума. И искушения ненависти никогда не коснутся её души. Она будет нести в этот мир только любовь и милосердие и уходить от войны любой ценой...

      Наступило уже четвёртое Рождество с тех пор, как Фридхолд уехал на родину. Но Ева практически ничего не знала о нём, кроме единственной новости о рождении у него дочери, которую ей с превеликим удовольствием сообщил ухмыляющийся Отто, не забыв упомянуть о мытарствах Фридхолда в поисках места приложения своему таланту ученого.

      Фридхолд не писал ей...

     Греясь в закатных лучах зимнего солнца на любимой лестнице за домом, Ева вспоминала вечер накануне его отъезда.
— Ева, ни ты, ни я не знаем, как сложатся дальше мои обстоятельства в Германии. Мне нужен надежный адрес, по которому я всегда смогу тебя найти здесь. Адрес, на который я буду тебе писать, чтобы мы никогда не разминулись и не потерялись.
— Это только адрес родительского дома! Мой папа станет самым надежным стражем почтового ящика! Запоминай!
Фридхолд повторил, заучивая наизусть адрес её родительского дома, затем взглянул на её грустное лицо и сказал:
— Эй, Родничок, не хандри! Давай поиграем в «Колечко»! Ну, складывай ладошки — я буду водить!
«Колечко, колечко, выйди на крылечко!» — весело произнес он знаменитую игровую поговорку и вложил в её сложенные лодочкой ладони небольшую пластинку.
— Это Гендель. Музыка воды! Ты, Ева — вода для пересохшего горла: когда пьешь и не можешь напиться! Ты — вода, которая оживляет и приводит в сознание; вода, которая принимает форму сосуда, в который погружена. Ты — вода, которая помнит прошлое и знает будущее... Помнишь, ты сама утверждала, что это не случайность, будто в сказках всех народов мира волшебники видят в воде прошлое и будущее?.. Ты, Родничок, — мое прошлое и будущее!
Не опускай ладошки,Шнуке, у меня есть еще кое-что для тебя! Закрой глаза и дай мне свои губы, я хочу вдохнуть в них всё дыхание моей жизни.
И, целуя Еву, Фридхолд опустил в её ладони обручальное кольцо.
— Фридхолд, так нельзя! Ты женат! — вскричала Ева, завидев его.
— Можно, Ева. Потому что, это символ нашей связи в вечности! Разве не ты мне говорила, что из жизни в жизнь я всегда приходил за тобой? Кстати, Ева, я выяснил, что мое имя означает «мирная сила». И знаешь, сложив значение наших имен, я впервые поверил в перерождение наших душ. Фридхолд плюс Ева — это мирная сила, дарующая жизнь! А это и есть любовь! Видишь, у кольца нет конца, и это символ нашего бессмертия!
Солнце уже почти село. И сразу от покрытой снегом земли потянуло холодом. Пора было возвращаться в дом.
«Где ты, любовь моя? — думала Ева, не желая расставаться с воспоминаниями. — Как сильно закружила тебя рождественская карусель? Вспоминаешь ли ты меня среди празднично-нарядных красивых женщин?
Я грущу по тебе.
Я боюсь предстоящих тебе дорог.
Я знаю, что ты очень серьезный, Фридхолд, но вокруг так много неразумных людей! И я молю Бога, чтобы он уберег тебя от встречи с ними.
Я грущу по тебе так сильно, что даже уже не слушаю Генделя.
Я снова засыпаю под сладко-печальную музыку Востока...
И мне грезится зыбучий, горячий песок пустыни...
Я вижу себя одиноко стоящей на караванном пути, вдали от городских стен, под немеркнущим жестоким солнцем.
Я жду твой караван, затерявшийся среди песков...
Что такое снег, любовь моя? Тот же равнодушный колючий песок. Только холодный и белый...
Я целую каждую жилочку на твоих руках и каждую пуговичку на рубашке, согревающей тебя.
С Рождеством, Фриди!»

    Спускаясь с лестницы, Ева бросила взгляд на хозяйственную тачку, переполненную еще не вывезенным мусором. Неожиданно её внимание привлек краешек цветного глянца, похожий на уголок обложки журнала. Подойдя к мусорной куче, Ева потянула за краешек бумаги...
      В ее руках оказалась уже тронутая прелостью открытка из Германии. От Фридхолда...

     На расспросы Евы брат лаконично ответил, что письма и открытки на её имя приходят из-за границы регулярно уже три года. Из Германии, Польши, Швеции, Дании, Венгрии и других стран Европы.
Но отец выбрасывал их. И велел брату молчать, чтобы у Евы не было неприятностей из-за связи с иностранцем...

     Ева вернулась на лестницу.Потрясение было таким сильным,что казалось она утратила способность думать. Сидя под ночным небом она лишь повторяла озябшими губами одни те же строки :
                Рас-стояние: версты,мили...
                Нас рас-ставили,рас -садили,
                Чтобы тихо себя вели
                По двум разным концам земли.

                Рас-стояние: версты,дали...
                Нас расклеили ,распаяли,
                В две руки развели ,распяв,
                И не знали ,что это сплав

                Вдохновений и сухожилий...