Киран Десаи. Суета среди гуав

  1.

  Тем летом жара окутала весь Шахкот мутной жёлтой дымкой. Беспорядочное нагромождение крыш и бельевых верёвок, которое обычно тянулось до самых предгорий на горизонте, размылось и слилось с пыльным небом.

  — «Проблемы возникли из-за перегрева кучевых облаков, — прочитал в газете мистер Чавла. — Это результат выброса  вулканического пепла во время последнего всплеска активности на Огненной Земле».

  А чуть позже он сообщал всем, кто мог его услышать:

  — «Проблема вызвана течениями у побережья Западной Африки и необъяснимым молекулярным движением в ледяных шапках на полюсах».

  И ещё:

  — «Ирак пытается перехватить муссон, намеренно создавая низкое давление над пустынными провинциями и отклоняя ветры от Индии».

  И даже:

  — «Венгерский музыкант предлагает переманить дождевые облака из Европы в Индию игрой на флейте».

 — Почему бы не подумать о серьёзных решениях? — спрашивал мистер Чавла. — Слишком жарко, чтобы забавляться с венгерскими музыкантами.

 Шахкот прославился чуть ли не самыми высокими температурами в стране, и здесь выдвигались десятки предложений по вызову  муссонов. Мистер Чавла лично подал в департамент лесного хозяйства предложение о создании тщательно продуманных узоров из растений путём их частичной вырубки; военные предложили  разделять облака на части и перемещать их с помощью реактивных самолётов, летящих особым геометрическим строем; полиция — проводить лягушачьи свадьбы с участием храмовых жрецов. Верма-джи из местного университета изобрёл гигантский вентилятор, который, как он надеялся, будет притягивать южные муссонные облака, создавая ветровую трубу, направленную на север, в сторону Гималаев, и обратился в Управление электроснабжения с просьбой выделить энергию для его тестирования. Учёные-любители, от  мистера Барналы из Портновского переулка до мисс Рэйны с Солдатских огородов, ходили по ярмаркам, где демонстрировали приборы, испускающие магнитные лучи и громкое жужжание. Все в городе были встревожены. Ртутный столбик термометра в полицейском отделении превысил все отметки, которые «Компания хорошей погоды Капур & сыновья» сочла нужным на нём установить, и выскочил за пределы памяти и воображения, превзошёл даже прогнозы матери мистера Чавлы, Аммы-джи, которая любила думать, что точно знает, чего ожидать от будущего.

 То лето вызвало в небе ошеломляющую лихорадочную пульсацию, отчего даже правила и законы, которые обычно были твёрдыми и целенаправленными, ослабевали и становились вялыми, как растения, выставленные на послеполуденное солнце. Жара размягчила дороги, превратив асфальт в лужи липкой смолы, и растопила воск на усах Бригадира, так что они распрямились и обвисли, бросая тень на его элегантный, свежий вид. Из-за неё дочь Малхотры стала слишком смуглой для приличного замужества, а вместо воды, если она вообще поступала, из кранов бил кипяток. Пчёлы летали пьяные от забродившего нектара; полицейские спали весь день в банановой роще; местный судья подкупил сотрудника иммиграционной службы и уехал к брату в Копенгаген. Иностранцы в туристических автобусах разворачивались и ехали домой, а шахкотийцы спорили за места под потолочными вентиляторами, отлучались из дома только на минутку в случае крайней нужды и спешили вернуться обратно. На рынке они опустошали лавки, где продавались веера из пальмовых листьев, и раскупали серые глыбы льда, которые дымились, как маленькие костры. Они прикладывали к голове прохладную поверхность дыни, прежде чем её разрезать, прижимали стаканы к щекам и ко лбу, прежде чем сделать глоток, обмахивались пучками шпината у плиты, прежде чем нехотя выпустить их из рук ради вечерней трапезы.

 Шли недели, но дожди всё не начинались. И к сентябрю все уже потеряли надежду.

 В том году у Кульфи родился сын — Сампатхх Чавла. Кульфи был 21 год, она недавно вышла замуж за мистера Чавлу и была беременна. К концу сентября из-за жары и отсутствия дождей наступила ужасная засуха. Живот становился всё больше, а положение всё хуже. Ситуация стала настолько тяжёлой, что к западу от Шахкота Красный Крест организовал лагеря помощи голодающим. Самолёты с припасами пролетали прямо над базаром, и шахкотийцы, задрав головы, смотрели им вслед и удивлялись, почему самолёты не прилетают и к ним тоже — ведь они, несомненно, страдали не меньше, чем те, кому так усердно помогали. Порции риса и чечевицы в магазине социальных товаров становились всё меньше. Фруктов было не найти, овощей тоже почти не было. Цены взлетели так, что никто не покупал тощих кур, сидевших в клетках у мясной лавки. В конце концов, бедному мяснику пришлось съесть их самому, после чего он был вынужден стать вегетарианцем, как и весь город.

 В эти месяцы Кульфи была такой огромной, что, казалось, стремилась забрать всю энергию земли, высосать её досуха, оставив землю иссохшей, сморщенной и жёлтой. Люди замирали от изумления, когда она шла по улице. Какой же она была большой! Они забывали о своих делах на опустевшем рынке. Они балансировали на велосипедах, чтобы, оглянувшись, ещё раз увидеть этот живот, который невероятным образом нависал спереди, как огромный нарост на тонком дереве. Однако её глаза были такими бездонно-чёрными, а взгляд таким яростным, что люди, повернувшие головы, чтобы получше её рассмотреть, быстро отворачивались, почему-то смутившись и растерявшись.  Она проходила мимо, не замечая их, будто их вовсе и не было. На её лице, в уголках рта и в линии подбородка застыло выражение целеустремлённости и решительности, но в то же время сдержанности и отстранённости, словно все её мысли были сосредоточены на чём-то невидимом для всех, кроме неё. Так и ходила она по Шахкоту - такая рассеянная, такая странная...

 — А чего вы хотите? — говорила  её свекровь Амма-джи, оправдываясь перед любопытными соседями, когда они  спрашивали  о душевном состоянии Кульфи. — Чего вы хотите от женщины, у которой в животе ребёнок, словно маленькая рыбка?

 Но Кульфи думала не о ребёнке в животе, похожем на маленькую рыбку. Она думала о настоящей рыбе. О  рыбе в разных видах. О рыбе, достаточно большой и вкусной, чтобы утолить голод, который в последние месяцы накрыл её волной. Она думала о рыбном карри и рыбном кебабе. О рыбе помфрет, бекти, рухи. О стаях усатых креветок. Об упругих мидиях. Она думала об изобильной еде во всех её многочисленных проявлениях. О пажитнике и верблюжьем молоке, батате и кукурузе. О манго, кокосах и кремовых яблоках. О грибах, которые, словно зонтики, появляются в сезон дождей. Об орехах с коричневой кожурой и молочно-белой мякотью, сморщившихся в своих скорлупках.

 Дом был слишком мал для её вожделений. Из крошечной голубой спальни она перемещалась в кухню, где стоял густой запах керосина, огибала стол со стульями, выходила на балкон и возвращалась обратно, спускалась по лестнице мимо соседей, которые качали головами, глядя на неё, а потом бродила вокруг дерева джамун, росшего в центре двора.


 — О Боже, что будет с этой женщиной? — восклицали Лакшми-джи, Райпуры,  учитель бенгальского языка и все остальные, когда выглядывали из окон, сплетничали в чайной или сидели в гостях друг у друга, совместно поедая арахис. — В ней всегда было что-то странное, — говорили они, — это было заметно с той минуты, как она появилась в Шахкоте.

 День за днём Кульфи ела только рис и чечевицу, и это не утоляло голод, который рос у неё внутри. Она подкупала торговцев овощных, фруктовых и мясных лавок шёлковыми платками с вышивкой, атласными нижними юбками, золотыми серьгами, серебряными щипцами для орехов — частицами своего приданого, которые ещё не были заложены. Она задаривала их до тех пор, пока у них оставалось хоть что-то, что они могли бы ей дать. К тому времени её голод стал таким свирепым, что напоминал большого рыскающего зверя. В её воображении баклажаны вырастали огромными, фиолетовыми, упругими, а затем на сковороде становились нежными и таяли во рту. Бамия была приправлена тамариндом и кориандром. Курица тушилась с гвоздикой и кардамоном. Она представляла, как измельчает и варит, как жарит, нарезает, перемешивает, протирает.

 — Что она вытворяет? — возмущался мистер Чавла, наблюдая за тем, как жена снова и снова исчезает на дороге, ведущей к рынку, и глядя, как в его доме опустошаются шкафы с посудой, исчезают вещи, пустеют полки. — На ком ты меня женила, мама? — гневно спрашивал он мать, которая тоже выглядела обеспокоенной. Однако, поскольку именно она несла ответственность за этот брак, Амма-джи старалась забыть о своих тревогах, успокаивающе цокала языком и говорила:

 — Твоя жена сейчас в очень деликатном положении. Подожди немного, и, может быть, она придёт в себя.

 — Придёт в себя, — хмыкал он. — Она и не собирается приходить в себя. А если ребёнок будет похож на неё, то мы действительно влипли.

 Странности, а также боль и страдания, приступы слёз и апатия, всегда вызывали у мистера Чавлы беспокойство, он боялся этих неконтролируемых, неряшливых проявлений жизни, этой неприятной человеческой природы вещей. Он намеревался свести своё участие в таких делах к минимуму и вместо этого упорно продвигался в направлении чистоты и порядка. Он пошёл в публичную библиотеку, чтобы найти книги о младенцах, и встал в очередь у Миссионерской школы, чтобы заранее записать туда ребёнка, так как знал, какие длинные там списки ожидания. Он приносил витамины и тонизирующие средства из государственной клиники.

 — «Вы должны кипятить питьевую воду в течение двадцати минут»,  — муж ходил за Кульфи по всему дому и читал вслух книгу, принесённую  из библиотеки, а она не обращала на него никакого внимания. Он поднял указательный палец. Несмотря на молодость и тщедушное сложение, Мистер Чавла чувствовал в себе мощную тягу к руководству.

 — «После любой физической нагрузки вы должны сесть и отдохнуть», — посоветовал он. 

 И далее:

 —«Вы должны вставать и регулярно, усердно выполнять физические упражнения».

 И ещё:

 — «Перестаньте есть сырые фрукты».

 А также:

 — «Не пойте песни и не переутомляйтесь. Не пейте чай натощак. Тщательно следите за чистотой тела. Вымойте голову, вздремните, поднимите ноги и делайте движения, как при езде на велосипеде».

 Он вытер платком пот со лба и продолжал ходить за женой по пятам, хотя было ясно, что ей совсем неинтересно то, что он говорит.

 У Амма-джи были свои представления о том, как нужно вести себя во время беременности. Она носилась с подушками и травами, со щётками для волос и флаконами пахучего массажного масла.

 — Пой песни, чтобы поднять ребёнку настроение, — советовала она. — Ходи в храм. Читай правильные молитвы. Следи за здоровьем ребёнка. Проверь, благоприятно ли расположение планет. Убедись, что у тебя нет вшей. Будь уверена, что от тебя приятно пахнет, тогда и от ребёнка тоже будет пахнуть приятно.

 Казалось, всё вокруг сделало глубокий вдох и затаило дыхание, не решаясь выдохнуть, пока не родится ребёнок — с облегчением и радостью, если это будет мальчик,  с разочарованием и обидой в противном случае.

 Сампатх в утробе Кульфи поначалу вёл себя тихо, как будто его там и не было. Потом, словно очнувшись, он становился всё смелее и активнее, пока не начал пинаться, ворочаться и даже подпрыгивать. Кульфи ходила туда-сюда, положив руки на живот, и думала, что скоро закричит и что, хочет она того или нет, будет кричать до самых родов, а может, и после. Её живот становился всё больше, а мечты о еде — всё экстравагантнее. Дом, казалось, уменьшился в размерах. Лето вокруг неё раскалялось добела и уходило в бесконечную даль. Наконец, отчаявшись увидеть  что-то новое за окном, она нашла в дальнем углу шкафа коробку старых цветных мелков и, почти впав в истерику, начала рисовать на грязных, покрытых пятнами стенах дома.  Она обводила картинки с младенцами, которые развесила Амма-джи: младенцы едят кашу, позируют с куклами и пушистыми жёлтыми цыплятами, пытаются делать сальто. Пухлые светлокожие мальчики, которые, как надеялась Амма-джи, в результате какого-то таинственного осмотического процесса повлияют на формирование её внука. Кульфи обводила эти картинки, а иногда рисовала и поверх них. Она нарисовала пруд —  тёмный, но бурлящий от разноцветных рыбок. Поле с яркими ананасами и свисающими сверху бледными змеевидными тыквами. Большой неуклюжий джекфрут на дереве и стайку  цыплят, скребущих коготками землю. Пока её муж и свекровь в ужасе пятились, не смея потревожить ни её, ни ребёнка, который всё ещё был у неё внутри, она нарисовала вереницу поваров: одни обезглавливают коз, другие бегут на рынок, где полно товаров, за которые можно поторговаться, третьи стоят с половниками над дымящимися котлами или толкут в ступке специи. Она нарисовала лианы и виноградную лозу, которые забирались в окно и покрывали стены буйством листьев. Она стала рисовать незнакомые ей фрукты, специи, которые ещё предстояло найти в потаённых стручках или в сердцевинах неведомых цветов. Она рисовала блюда, которые никогда не пробовала: чёрную антилопу, подвешенную над огнём, с рядом ингредиентов, которые должны были превратить её в нечто великолепное; павлина, резвящегося среди зубчиков чеснока; кабана, запутавшегося в густых зарослях папайи. У неё под ногами разрастался лук, сквозь половицы пробивались лианы, а из-под дверей выплывали рыбы.

 Из соседней комнаты доносились шаги мистера Чавлы, расхаживающего взад-вперёд.

 — Во что мы ввязались?

 Амма-джи шептала:

 — Подожди немного, сынок, подожди и увидишь.
 
Снаружи, в знойном небе, гудели самолёты Красного Креста.

 Когда места для рисования почти не осталось, когда стены, пол и потолок были заполнены до предела, родился Сампатх. И он родился при таких примечательных обстоятельствах, что жители Шахкота запомнили их навсегда.

 Однажды, когда Кульфи стояла у окна спальни и смотрела на улицу, готовясь провести ещё один бесконечный день в ожидании, пока Амма-джи, наконец, приготовит и подаст обед, на солнце вдруг упала тень, и волшебным образом, так же быстро, как зимний день сменяется сумрачным вечером, а затем и ночью, ясный день стал темнеть, приобретая оттенок старого пергамента. Во всех окнах взметнулись белые занавески. По улицам цвета индиго кружились обрывки газет и старые пластиковые пакеты. Воздух потерял густоту и зашевелился от ветерка, отчего по её рукам побежали мурашки.

 — Смотрите! — воскликнула Кульфи. — Дождь собирается!

 Она слышала, как на базаре раздаются радостные возгласы. И видела, как дети на улицах прыгают, словно лягушата, не в силах усидеть на месте от восторга.

 — Ой, как холодно! — кричали они и делали вид, что дрожат. — Сейчас дождь пойдёт!

 Они возились и боролись друг с другом, радуясь жизни, в то время как взрослые спешили в этом неверном, тусклом свете сбегать на рынок, занести в дом стираное бельё, затащить верёвочные кровати. Они махали руками, приветствуя друг друга:

 — Муссон! Наконец-то!

 Кто знает, пришёл ли он из-за гигантской ветровой трубы, лягушачьей свадьбы, флейтиста-Крысолова, из-за непредсказуемых сил природы или чудес магии? И, в конце концов, кого это волнует? В Шахкот пришёл дождь. Муссон был в городе. Кульфи с невероятным восторгом наблюдала за тем, как запах приближающегося дождя расцветал в воздухе, словно цветок, как облака, пришедшие с востока, достигли деревьев на окраине города и двинулись дальше.

 В доме Чавлы сам мистер Чавла возился с полиэтиленовой плёнкой, а Амма-джи выставила на улицу вёдра для сбора дождевой воды и принесла свечи и керосиновые лампы, готовясь к неизбежному отключению электричества. Они остановились, чтобы почувствовать, как усиливается ветер, и посмотрели вверх,  оценивая скорость, с которой надвигаются тучи. Когда они, наконец, закончили подготовку к ливню, то стали наблюдать за происходящим из окон — как и Кульфи, и остальные жители Шахкота, выглядывавшие с балконов, веранд, из-под навесов моторикш. Весь город с тревогой смотрел вверх, пока особенно яростный порыв ветра не разметал листья, как птиц от выстрела, и не принес первые капли воды, которые громко застучали по иссохшей земле.

 Кульфи наблюдала за дождём. Он был сильным и становился всё сильнее. Он заполнил собой всё небо. Его звук не был похож ни на один звук на земле, и уж точно не напоминал звук тонких струек воды из шахкотских кранов. Сначала дождь был чёрным, с пылью с неба и грязью с деревьев, а потом стал прозрачным. Но шёл всё сильнее и сильнее. Она вытянула руки, чтобы почувствовать тяжесть капель на ладонях, а потом подставила под них лицо, и так застыла, сияющая и бледная, в городе, окружённом тёмным сердцем муссона.

 В этот момент она почувствовала, как Сампатх толкнулся у неё в животе. Её сердце забилось чаще. Он толкался всё сильнее и сильнее. Дерево джамун во дворе скрипело, раскачиваясь из стороны в сторону. Дождь стекал по волосам Кульфи и заливал ей лицо. Муж крикнул:

 — Отойди от открытого окна!

 Она не обратила на него внимания. Он завернул её в полиэтиленовую плёнку, но она её стряхнула. Дождь полил как из ведра.

 Соседи резко отпрянули от окон, захлопнули их и заперли двери, но Кульфи тянулась всё дальше и дальше, пока дождь не заполнил всё пространство у неё в голове. Он завладел её разумом, массировал её и погружал в звучание водяных струй до тех пор, пока она не почувствовала, что сама может превратиться в бурю и исчезнуть в этих порывах ветра, раскатах грома, в сверкании молний, быстром, как взмах крыла мотылька. Стоит ей только оторваться от металлической оконной рамы, и она смогла бы обрушить на землю все эти утомительные летние дни, превратить их в воду, ветер и грохот.

 Раскат грома эхом отразился в ней, и она почувствовала, как напряглись её мышцы. Гром зарычал снова. Кульфи, насквозь промокшая, широко раскрыла рот и зарычала в ответ. Земля под ней исчезла. Вода собиралась в большие лужи, они сливались в озёра, а те растекались по улицам, превращаясь в реки. Реки заняли место дорог.

 Всего двумя часами позже, когда буря всё ещё бушевала, а дождь лил в окна, которые то и дело распахивались, и заливал пол под дверью, мистер Чавла и Амма-джи забегали туда-сюда с тряпками и горячей водой, и Сампатх появился на свет. Когда под радостные возгласы родных показалось его личико с коричневым родимым пятном на щеке, над головой раздался оглушительный грохот, от которого чуть не лопнули барабанные перепонки, а затем на улице что-то рухнуло.

 — Что это?! — нервно воскликнул мистер Чавла, когда содрогнулась земля. Неужели рождение его сына совпало с концом света? Оставив Кульфи и новорождённого, они с Аммой-джи подбежали к окну посмотреть, что происходит, и обнаружили, что это было не столько концом, сколько началом.

 На своём старом джамуне они увидели ящик с припасами от Красного Креста, сброшенный шведским самолётом с гуманитарной помощью, который сбился с курса из-за грозы. Определённо, это было волей богов. Улетающий самолёт поднялся высоко в небо и исчез среди клубящихся облаков, не обращая внимания на горожан, которые прыгали и махали ему вслед, выбегая под дождь, чтобы поприветствовать эту неожиданную щедрость. Среди листвы изломанного дерева они обнаружили упаковки с сахаром и чаем, смесями для восстановления водного баланса, сухим молоком, изюмом и диетическим печеньем. Там были и пачки с непонятными порошками, украшенные изображениями улыбающихся иностранок. А ещё множество орехов, сладостей и банок с детским питанием.

 Вскарабкавшись на дерево, уличные мальчишки сбрасывали вниз то, что застряло в сломанных ветвях. Мистер Чавла бегал туда-сюда, как глупая курица, наполняя продуктами хозяйственную сумку, а Амма-джи сообщала соседям о рождении ребёнка, крича из окна возле кровати Кульфи. Вскоре дом был полон поздравителей, которые возбуждённо галдели, не зная, о чём говорить: о ребёнке, о дожде или о еде.

 — Чудесно, — не уставали восклицать они, а вода стекала с их одежды, образуя лужи у ног. — Какой прекрасный малыш… и какой невероятный дождь! А еда! … Какой малыш!

 Только Кульфи сохраняла молчание. Она смотрела на крошечное существо в своих руках, существо, которое выглядело как нечто чуждое и странное, будто прилетело с другой планеты или было найдено в лесу. Глаза младенца были закрыты, а пальчики крепко сжаты. У него было красное личико и заострённый череп. Она смотрела на это странное существо и чувствовала, как на неё нисходят умиротворение и покой. Скоро буря утихнет, и в мире разольются тишина и благоухание, а воздух станет мягким, как в час сна. Скоро полетят крылатые муравьи, а ящерицы разжиреют от множества плодящихся насекомых. Вода станет мутной и тёплой. Двери разбухнут, и их невозможно будет ни открыть, ни закрыть. Зазеленеют и пышно разрастутся грибок и плесень, а в тумбочке под раковиной соберутся целые полчища грибов.
 
 Пытаясь поделиться радостным настроением с Кульфи, соседи уверяли, что её сына ждёт великое будущее, что огромный и загадочный мир, раскинувшийся за пределами Шахкота, обратил на него внимание.

 — Смотри! Даже люди из Швеции не забыли прислать подарок к его рождению.

 И ещё:

 — Давайте назовём его Сампатх — «Удача», — сказали они. Ибо, хотя он не был ни пухлым, ни светлокожим, он был бесспорно и триумфально мужского пола.

 В прекрасном настроении, пережёвывая сухой паёк из гуманитарной помощи, они отпраздновали это событие при свете множества свечей, потому что электричество, конечно же, отключили.

2

 Двадцать лет спустя в том же доме и в той же комнате Сампатх Чавла с тонкими и беспокойными руками и ногами, похожими на паучьи лапки, лежал без сна под вентилятором. Тот усердно крутился и раскачивался над ним, шумя, словно буря, хотя Сампатх чувствовал лишь лёгкую вибрацию от потока воздуха, который щекотал пальцы ног.

  Вокруг него лежала, похрапывая, вся семья: отец, мать, бабушка и младшая сестра Пинки, закутанная в органзу с цветочным узором. Хррр. Хррр. Фрррр. Пшшш. Хрррррр. Что за перепалка! Сампатх прислушивался к каждому неприятельскому вздоху. Даже во сне, с отвращением подумал он, его семья не способна проявить хоть каплю уважения. Привычно потакая  желаниям, они шумно пробирались сквозь свои сновидения, заставляя лишённого сна Сампатха ворочаться с боку на бок. Даже мать, которую он любил больше всех на свете, во сне забыла о нём.

  Он нетерпеливо дрыгнул ногой. «Ш-ш-ш-ш», — сказал он вслух, но это был жалкий, унылый звук, и они не обратили на него внимания. Пшшш. Хрррр. Хррррр. Как жаль, что они не так богаты, чтобы у каждого была своя комната и свой вентилятор. Однако Сампатх решил, что ради собственного блага ему лучше подавить досаду. Его семья, может, и не способна соблюдать священную тишину, которой должен быть окутан сон, но он не выйдет из себя.

  Приложив ещё одно усилие и начав всё сначала, он перевернулся так, что голова оказалась там, где раньше были ноги. Лёгкий ветерок подхватил прядь волос, и она защекотала лицо, как муха. Он схватил прядь, отбросил её, почесал лицо и снова постарался успокоиться.

  Вентилятор заскрипел. Сампатху показалось, что тот может рухнуть на него и расплющить лицо, превратив его в детский рисунок. Эта мысль становилась всё более навязчивой. Ведь вентилятор только что почистил электрик Банти Чопра, а всему Шахкоту известно, что он работает из рук вон плохо.

  Сампатх выбрался из-под этого опасного прибора и устроился на полу, как можно шире раздвинув руки, ноги и пальцы, чтобы ни одна часть его взмокшего, измученного тела не соприкасалась с другой. Он лежал плашмя с широко раскрытым ртом, чтобы облегчить доступ воздуха и, как он надеялся, ускорить приход снов. Но как только он расположился таким образом, электричество отключилось и вентилятор замедлился и остановился. Вместо того чтобы раствориться в неких  блаженных, заоблачных сферах, Сампатх остро почувствовал, как кости соприкасаются с твёрдым полом. И снова невольно услышал храп своей семьи, которая теперь, когда он лежал на полу, угрожающе нависала над ним, будто неприступные горы.

  Как, спрашивается, может он отдохнуть, когда они рычат и сотрясаются, словно великаны? Когда их храп долетает до самого потолка, звучит со всех сторон? Когда они общими усилиями давят на него, как каменный жёрнов? В комнате было жарко и душно. Тело Сампатха стало тяжёлым и вялым. На миг ему показалось, что он больше никогда не сможет двигаться. Он тонул. Камнем шёл ко дну, погружался в какие-то тёмные морские глубины. Охваченный паникой, Сампатх сделал героическое усилие и собрал всю волю в кулак. В порыве решимости он поднялся, никем не замеченный, пробежал через гостиную, распахнул дверь и выскочил на крышу.

  Однако наверху было так же жарко, как и внизу, в комнате. Тусклая луна была похожа на плесень — просто безжизненное грязное пятно на ночном небе. Ни один уличный фонарь не горел, и все знали, что они не будут работать до следующих местных выборов. Потом начнётся ажиотаж, разработка планов из пяти или даже десяти пунктов по улучшению электроснабжения, и, как всегда, обещания современных технологий, которые позволят Шахкоту и его жителям совершить прыжок в XXI век. Сампатх ходил взад-вперёд, и слабый отсвет его белой пижамной курты был единственным движущимся предметом в этой ночи — настолько неподвижной, что, казалось, она облепила его тело, словно вторая кожа. Он знал: стряхнуть её невозможно, она всегда будет липнуть к нему, даже если он станет прыгать или размахивать палкой.

  Взад-вперёд, туда-сюда. Он ходил, чтобы успокоиться, как ходят с ребёнком, который всё плачет, и плачет, и не может уснуть. На небе не было звёзд, только время от времени мелькали огни самолётов, летевших Бог знает куда. В Калькутту? В Мадрас? В Мадурай? В Англию или Америку? Было ужасно бодрствовать, пока одни люди летели, пронося мир у него над головой, а другие спали, выбивая его из-под ног. Однако ему было приятно ощущение шершавых и бугристых кирпичей под ногами с их неровной поверхностью и тонкими выпуклыми перекрестьями; ощущение прохладной гладкости опавших листьев, на которые он наступал. Сампатх поднимал их один за другим и, поднося к губам, подражал монотонному стрекотанию сверчка, катал их по щеке и в горячих липких пальцах, пока они тоже не становились влажными и тёплыми. Он попробовал квашеный имбирь из банки, которая была выставлена на крышу для созревания вместе с банками квашеного манго, лайма и тыквы. Пока тянулась ночь, он перепробовал понемногу из всех банок, чтобы решить, нравятся ли ему эти соления и какое из них самое вкусное. И между тем, сам того не замечая, запел:

  — Рано или поздно, — тихо напевал он, — наступит волшебный час, когда я увижу принцессу из княжества Куч-Бихар.

  Свет фар проезжающей машины, причудливый и зыбкий, метнулся по деревьям и стенам домов, являя взору не цвета и дневную твёрдость вещей, а мир тёмных провалов, вырезанных из пустой оболочки света.

  — Когда я открою рот, у меня не найдётся слов, и эта прекрасная леди продолжит свой путь. Прощай, моя принцесса из Куч-Бихара, надеюсь, мы ещё встретимся…

  Звук собственного тихого голоса, распевавшего так храбро, немного взбодрил его.

  К тому времени, как мимо проехал на велосипеде ночной сторож, возвращавшийся с работы из богатого района, Сампатх едва держался на ногах от недосыпа.
 
  — Фьють… фью-и-ть… фьють, — сторож дул в свисток, словно из вредности пытаясь разбудить тех, кто ещё спал.

  Сампатх наблюдал, как отступают тени и перед ним снова предстаёт Шахкот, целый и невредимый, с переполненными мусорными баками и лабиринтом улиц. Постепенно он увидел путаницу проводов на верхушке электрического столба и грязные, в пятнах, стены домов, возвышающихся вокруг него, со всеми  деталями их крыш и веранд; беспорядочное нагромождение телевизионных антенн, бельевые верёвки и дворы, заполненные велосипедами, чахлыми растениями и прочими атрибутами больших шумных семей. Включили городское водоснабжение. Из всех кухонь и ванных комнат Шахкота донеслись звуки водяных насосов, и тонкие струйки воды начали наполнять длинные вереницы вёдер и разной кухонной утвари. Внизу появился отец Сампатха с ковриком для йоги. Женщины выплывали из разных домов и сливались в единый поток, направлявшийся к молочной лавке «Mother Dairy». Из храма в конце улицы донеслось пение священников. Их голоса были богаче и сильнее, чем у Сампатха, и гимны поднимались, волнами разливаясь над крышами.

  Сампатх раздумывал, избавит ли от тумана в голове крепкий утренний чай и тщательная чистка зубов и удастся ли когда-нибудь избавиться от пустоты в желудке. Спускаясь по ступенькам в дом, он встретил Амма-джи в небрежно надетом белом сари, которая выходила из дома с бидоном для молока. Она была похожа на бледное морское существо, выброшенное на берег, истрёпанное волнами, помятое и морщинистое.

  Амма-джи взглянула в усталые глаза внука. 

  — Ты что, не спал? — спросила она. — Как же ты продержишься целый день? — Она с нежным упрёком ущипнула его за щёку.

  3.

  Внизу, во дворе, мистер Чавла приступил к утренней разминке. Намереваясь начать день осмысленно, в соответствии с режимом и привычками, он выплюнул остатки сонной одури вместе с радужной струёй слюны, попавшей точно в цель. Он стоял в лучах солнца, там, куда не дотягивалась тень от дерева джамун. В той части дерева, куда в ночь рождения сына упал ящик Красного Креста, всё ещё зияла брешь, нарушавшая его изящные пропорции. Мистер Чавла наклонился вперёд, чтобы коснуться пальцев ног, а затем прогнулся, образовав идеальную дугу, достаточно упругую и тугую для того, чтобы катапультироваться в небо.

  — Омммммм, — его торжествующий клич разнёсся над крышами домов. — Омммммммм, — проревел он, сверкая зубами в лучах утреннего солнца. — Омммммм.
 
  Он сообщал миру, что он, мистер Р.К.Чавла (бакалавр гуманитарных наук, базовый курс), старший клерк Резервного банка Шахкота, готов к новому дню. Воздух задрожал, словно пронзённый стрелами. Ему было сорок лет, он был здоров и полон сил. А то, что он немного облысел и отрастил  небольшой животик… что ж, ему нравился этот образ — он придавал весомости его словам и внушал уважение. Мистер Чавла уверенно шагнул в этот мир, посрамив жалких юнцов, которые слонялись по городу, игнорируя свои обязанности. Похлопывая себя по груди и энергично работая руками, он бегал трусцой по двору.

  Потом, намазываясь кокосовым маслом в маленькой ванной, он выкрикивал из-за закрытой двери:

 — Зубной порошок на исходе. Купили бы ещё в Diana Stores. 

 Или:

 — Почему бы вам не проведать Лакшми-джи? Узнайте, спала ли у неё температура.

 Или:

 — Нужно прочистить слив. Не приходите ко мне жаловаться, когда нас атакует самая большая в мире популяция тараканов.

  Мистер Чавла надеялся пробудить в своей семье стремление прожить день так же интересно и плодотворно, как он сам. Принимая ванну, он громко лязгал металлическими вёдрами и энергично обливался водой из кружки, заливая всю ванную комнату так, что из-под двери выплёскивались миниатюрные волны. Когда же он вышел — свежий, гладко выбритый, благоухающий мылом Lifebuoy, то поднял в доме такой переполох, который, по общему мнению домочадцев, вывел всех из равновесия на целый день.

  Его рубашка нуждалась в глажке. Туфли оказались пыльными и грязными, а вовсе не надраенными до блеска, как ожидалось. Носки его расстроили: они сползали гармошкой, вместо того чтобы щелкнуть с приятным звуком упругой резинки на желаемом уровне, а именно на середине икры. Амма-джи и Пинки сбились с ног, стараясь ему угодить.

  Координируя разнообразные действия, необходимые для решения этих проблем, г-н Чавла, по обыкновению, зачитывал выдержки из газеты. 

  — Что я вам говорил? — радостно воскликнул он. — Ещё один продажный политик! Не успели мы оправиться от одного международного скандала, как вляпались в другой. Наши политики совсем распустились. У них больше счетов в швейцарских банках, чем шапок ганди, которыми они пытаются нас дурачить. Во всей стране нет ни одного честного политика. Да у нас весь парламент состоит из воров, и каждый из них отчитывается перед самым большим вором — премьер-министром. Посмотрите, как хорошо он устроился: с каждой новой фотографией становится всё толще и толще.

  Но Кульфи это не интересовало. Она сидела у окна и думала о сокровенном мире глубоких ароматов душистого перца, коры коричника, бутонов гвоздики и кассии, шафрановых рылец  крокуса. На стенах позади неё виднелись следы рисунков, которые она сделала так много лет назад и которые всё ещё можно было различить под тонким слоем побелки. К тому времени все уже признали, что она, мягко говоря, немного эксцентрична. Голод, который она испытывала во время первой, а затем и второй беременности, перерос в постоянную одержимость едой. С годами Кульфи становилась всё более странной. Полностью игнорируя шум, поднятый мужем, она продолжала смотреть в окно, а её дочь тем временем жаловалась на выбор новостей для чтения вслух:
 
  — Да ладно, — сказала Пинки, раздражённо взмахнув полотенцем и остановившись на пути в ванную, — есть из-за чего распаляться! Всё та же старая история. Каждый год одни и те же грязные сплетни. Почему бы тебе не почитать что-нибудь, что касается нас? Например, про Кинохулигана. Есть что-нибудь про Кинохулигана?

  — Какого хулигана? — изумлённо спросил отец.

  — Видишь, ты совершенно не в курсе местных проблем! Весь прошлый месяц лангур устраивал беспорядки возле кинотеатра, приставал к женщинам и дёргал их за сари, пока они не бросали свои рожки с арахисом. А все эти парни из университета — они специально ходят в кинотеатр не фильм посмотреть, а просто  постоять снаружи и поглазеть, как эта обезьяна срывает с девушек одежду! Да-да, я теперь боюсь туда ходить.

  Отец усмехнулся.

  — Почему бы тебе не взять с собой Сампатха? — предложила Амма-джи, пытаясь найти подходящие носки для мистера Чавлы и одновременно прихлёбывая чай из блюдца. — Он тебя защитит.

  — Сампатх! — фыркнула Пинки. — Какой толк от Сампатха! Если со мной будет Сампатх,  обезьяна, скорее всего, именно на меня и нацелится.

  — Что правда, то правда, — согласилась Амма-джи и сделала ещё глоток. — У него не очень-то грозный вид. Бедняга Сампатх, — вздохнула она. — Посмотрите на него: сидит себе сиднем, и ни повышения зарплаты, ни продвижения по службе — ничего не предвидится.

  Мистер Чавла посмотрел туда, где его сын сидел, сгорбившись  над тарелкой с завтраком в окружении неряшливо разбросанных  крошек. Перед ним, жужжа, как самолёт, кружила  муха, опускаясь  всё ниже и ниже над вазой с фруктами, которые жена мистера Чавлы после долгих раздумий купила во фруктовой лавке. Осторожно, как опытный пилот, она приземлилась на самую спелую сливу. Представьте её восторг от такой находки в доме. Она бегала взад-вперёд, чтобы оценить размеры своего открытия, и лишь изредка замирала, потирая тонкие чёрные лапки, как алчная бизнес-леди. Сампатх поднял румяный шарик сливы, чтобы лучше рассмотреть лицо насекомого с длинным хоботком, и тут мимо его  носа что-то просвистело — это мистер Чавла, заметив удручающую безынициативность сына, обрушил на муху свёрнутую газету — бум! — жёстко, на лету, не оставив ничего, кроме слабых ножек, болтающихся над грязной, вязкой жижей, и остатков радужного крыла.

  — Где твоя голова? — воскликнул мистер Чавла. — Одному Богу известно, с каких навозных куч и мусорных свалок прилетают эти мухи. Давай, ешь. — Он сел за стол напротив сына и отложил газету. — Как дела на работе?

  — Хорошо, — пробормотал Сампатх.

  Ответ разозлил мистера Чавлу:
 
  — Хорошо!.. Хорошо? — воскликнул он, подняв брови. — Не очень-то ты уверен. Если бы всё было хорошо, ты бы не получал ту же зарплату, что и в прошлом году, и в позапрошлом, верно?

  Постепенно все одноклассники Сампатха нашли работу. Даже те, у кого в школьном табеле были такие же оценки, как у него. Красных оценок F —  «неуд» — в таких табелях было столько, что, казалось,  эта буква размножается бесконтрольно, пользуясь отсутствием конкуренции со стороны остальных букв алфавита. Только Сампатх оставался без дела и проводил много счастливых часов, мечтая в чайных и напевая себе под нос в скверах, пока наконец мистер Чавла не нашёл для сына подходящую работу.

  — И что это за работа?  — спрашивали любопытные жители Шахкота, которым до всего есть дело.

  Этим людям мистер Чавла отвечал:

  — Он на государственной службе.

  Государственная служба! Люди представляли себе  послеобеденные сиесты. Мальчиков, которые целый день бегают туда-сюда со стаканами дымящегося чая с молоком. Они вспоминали о бесплатных лекарствах в аптеке и пенсиях. О продуктовых карточках и телефонах. О том, как легко подключить газ. Они думали, что в этой стране много выходных дней и праздников. И что на каждый из них государственные учреждения закрываются. Они воображали работу, на которой, даже если начальник окажется неприятным человеком, всегда будет много людей, на которых можно накричать — накричать даже громче, чем начальник накричал на вас. Например, на уборщика или посыльного. Можно было сказать: «Где твои мозги? Потерял по дороге на работу?» Или: «Берегись, а то получишь такой пинок, что улетишь из Шахкота в Бенгальский залив». Какое удовольствие можно получить от такой работы! На самом деле здорово иметь сына в правительстве. Люди думали о Министерстве финансов. О Министерстве промышленности. О Комиссии по делам женщин и Министерстве лесного хозяйства. О Министерстве рыболовства. Искусства и культуры. Транспорта.

  Однако Сампатх, трудившийся на задворках почтового отделения Шахкота, не считал, что ему так уж сильно повезло.

  Мистер Чавла проглотил целый зубчик чеснока для очистки крови и запил его водой, громко сглотнув. Сын так его раздражал! Он вспомнил, каким сам был в молодости — деятельным, подающим большие надежды. Он был умным, ловким и быстрым — полная противоположность своему сыну, который теперь, когда муха была мертва, сидел с пустым и безнадежным выражением лица и задумчиво смотрел, как разрастаются облака молочных пузырьков в чае.

  — Работа, — сказал отец, начиная одну из тех лекций, которые он считал себя обязанным время от времени читать Сампатху, — работа имеет две основные стороны. И неважно, кто ты — премьер-министр или мальчик-подметальщик, суть от этого не меняется. Во-первых, сама работа. Всегда старайся показать себя с лучшей стороны. Даже если для этого нужно сделать кое-что сверх обязанностей, например, забронировать для начальника билеты на поезд. Не жалуйся, это мелочь.

  Амма-джи выглянула из кухни, где собирала еду в ланч-боксы. Кульфи готовила только тогда, когда её посещало вдохновение, рутинную работу она оставляла свекрови.

  — Вы хотите на обед обычные лепёшки или с редисом? — спросила Амма-джи.

  — Я бы хотела павлинов с гранатом, — сказала Кульфи так тихо, что никто её не услышал.

  Мистер Чавла нетерпеливо замахал рукой, отвечая и за себя, и за Сампатха:

  — Редис, — сказал он, отмахиваясь от Аммы-джи. — Когда с тобой говорит начальник, всегда вставай — нет ничего плохого в том, чтобы проявить уважение — и говори: «Я сейчас же займусь этим, сэр». Это подводит нас ко второму важному пункту.

  Мать появилась снова:

  — Если лепёшек мало, я могу приготовить вам хрустящий картофель алу бхаджи, — сказала она.

  — Фазанов, павлинов, гранаты, — пробормотала Кульфи.

  Но её снова никто не услышал, а мистер Чавла обернулся к матери:

  — Мы ведём важный разговор, а ты влезаешь со своими  коробками с едой! Хочешь алу бхаджи, хочешь редис… а мы тут говорим  о перспективах карьерного роста Сампатха».

  — А я о чём? — возразила она. — Я тоже говорю о перспективах Сампатха. Если бы он не ел как следует, он бы даже до офиса не добрался. Свалился бы в придорожную канаву от голода. Сам посуди, как можно сидеть целый день и складывать цифры, когда в желудке пустота? — торжествующе спросила она.

  — Да клади в ланч-боксы что хочешь, — раздражённо крикнул он ей в ответ. — Какая разница? Почему бы тебе для разнообразия не подумать о чём-нибудь другом? Какое тебе дело, если небо рухнет на голову твоему внуку, лишь бы у него во рту был сладкий гулаб-джамун. Неудивительно, что мальчик вырос таким, прозябая всю жизнь в ничтожестве.

  Сампатх сидел между ними с таким видом, будто вот-вот упадёт в обморок.

  — Он такой, какой есть, — сказала Пинки, покрывая лаком ногти в лучах утреннего солнца, проникавшего в комнату через окно, и с удовлетворением рассматривая руки. — Он такой от природы. Но ему стоило бы купить новые ботинки в «Bata». С таким луком он ничего не добьётся.

  — О, оставьте его в покое, — сказала Амма-джи. — У него хорошие звёзды. Это просто временные трудности. Ему нужно каждый день делать  массаж головы, и препятствия на пути его прогресса исчезнут.

  — Пф! — фыркнул мистер Чавла. — Прогресс! С самого рождения этот парень неуклонно движется в обратном направлении. Вместо того чтобы пытаться подняться наверх, он стал катиться вниз и теперь уже почти достиг дна.

  — Но мир круглый, — возразила Амма-джи, довольная собственной сообразительностью. — Вот увидишь! Даже если кажется, что сейчас он катится вниз, то поднимется с другой стороны. Да-да, на вершину мира. Просто он выбирает длинный путь.

  — Говорю тебе, ничего он не выбирает. Он вообще сбился с пути. Просто сидит в сторонке и играет с мухами, — мистер Чавла повернулся к Сампатху, который закрыл глаза, представляя себе долгий и спокойный сон в прохладном тёмном месте.

  — Давай, — поторопил его отец, — собирайся на работу. Уже девять часов. Почему ты всё ещё сидишь здесь, как мешок с картошкой? — Его передёрнуло от раздражения.

 — Что происходит с этой семьёй? Я единственный, у кого есть хоть какое-то чувство ответственности, хоть какое-то представление о том, как устроен этот мир. Если бы не я, Сампатх сидел бы в специальном музее для существ, которые представляют собой гибрид картошки с человеком.

  Тоном экскурсовода он произнёс:

  — Посмотрите, как проводит день этот необычный овощ, — и, чтобы показать своё отношение к тому, как этот странный овощ проводит день, он взял ланч-бокс, твёрдой поступью спустился по лестнице и отправился на работу.

  — Фазаны, павлины, гранаты, картошка… бедный Сампатх, — пробормотала Кульфи себе под нос.