Киран Десаи. Суета среди гуав

  1.

 Тем летом жара окутала весь Шахкот мутной жёлтой дымкой. Беспорядочное нагромождение крыш и бельевых верёвок, которое обычно тянулось до самых предгорий на горизонте, размылось и слилось с пыльным небом.

 «Проблемы возникли из-за перегрева кучевых облаков, — прочитал в газете мистер Чавла. — Это результат выброса  вулканического пепла во время последнего всплеска активности на Огненной Земле».

 А чуть позже он сообщал всем, кто мог его услышать: «Проблема вызвана течениями у побережья Западной Африки и необъяснимым молекулярным движением в ледяных шапках на полюсах».

 И ещё: «Ирак пытается перехватить муссон, намеренно создавая низкое давление над пустынными провинциями и отклоняя ветры от Индии».

 И даже: «Венгерский музыкант предлагает переманить дождевые облака из Европы в Индию игрой на флейте».

 «Почему бы не подумать о серьёзных решениях? — спрашивал мистер Чавла. — Слишком жарко, чтобы забавляться с венгерскими музыкантами».

 Шахкот прославился чуть ли не самыми высокими температурами в стране, и здесь выдвигались десятки предложений по вызову  муссонов. Мистер Чавла лично подал в департамент лесного хозяйства предложение о создании тщательно продуманных узоров из растений путём их частичной вырубки; военные предложили  разделять облака на части и перемещать их с помощью реактивных самолётов, летящих особым геометрическим строем; полиция — проводить лягушачьи свадьбы с участием храмовых жрецов. Верма-джи из местного университета изобрёл гигантский вентилятор, который, как он надеялся, будет притягивать южные муссонные облака, создавая ветровую трубу, направленную на север, в сторону Гималаев, и обратился в Управление электроснабжения с просьбой выделить энергию для его тестирования. Учёные-любители, от  мистера Барналы из Портновского переулка до мисс Рэйны с Солдатских огородов, ходили по ярмаркам, где демонстрировали приборы, испускающие магнитные лучи и громкое жужжание. Все в городе были встревожены. Ртутный столбик термометра в полицейском отделении превысил все отметки, которые «Компания хорошей погоды Капур & сыновья» сочла нужным на нём установить, и выскочил за пределы памяти и воображения, превзошёл даже прогнозы матери мистера Чавлы, Аммы-джи, которая любила думать, что точно знает, чего ожидать от будущего.

 То лето вызвало в небе ошеломляющую лихорадочную пульсацию, отчего даже правила и законы, которые обычно были твёрдыми и целенаправленными, ослабевали и становились вялыми, как растения, выставленные на послеполуденное солнце. Жара размягчила дороги, превратив асфальт в лужи липкой смолы, и растопила воск на усах Бригадира, так что они распрямились и обвисли, бросая тень на его элегантный, свежий вид. Из-за неё дочь Малхотры стала слишком смуглой для приличного замужества, а вместо воды, если она вообще поступала, из кранов бил кипяток. Пчёлы летали пьяные от забродившего нектара; полицейские спали весь день в банановой роще; местный судья подкупил сотрудника иммиграционной службы и уехал к брату в Копенгаген. Иностранцы в туристических автобусах разворачивались и ехали домой, а шахкотийцы спорили за места под потолочными вентиляторами, отлучались из дома только на минутку в случае крайней нужды и спешили вернуться обратно. На рынке они опустошали лавки, где продавались веера из пальмовых листьев, и раскупали серые глыбы льда, которые дымились, как маленькие костры. Они прикладывали к голове прохладную поверхность дыни, прежде чем её разрезать, прижимали стаканы к щекам и ко лбу, прежде чем сделать глоток, обмахивались пучками шпината у плиты, прежде чем нехотя выпустить их из рук ради вечерней трапезы.

 Шли недели, но дожди всё не начинались. И к сентябрю все уже потеряли надежду.

 В том году у Кульфи родился сын — Сампатхх Чавла. Кульфи был 21 год, она недавно вышла замуж за мистера Чавлу и была беременна. К концу сентября из-за жары и отсутствия дождей наступила ужасная засуха. Живот становился всё больше, а положение всё хуже. Ситуация стала настолько тяжёлой, что к западу от Шахкота Красный Крест организовал лагеря помощи голодающим. Самолёты с припасами пролетали прямо над базаром, и шахкотийцы, задрав головы, смотрели им вслед и удивлялись, почему самолёты не прилетают и к ним тоже — ведь они, несомненно, страдали не меньше, чем те, кому так усердно помогали. Порции риса и чечевицы в магазине социальных товаров становились всё меньше. Фруктов было не найти, овощей тоже почти не было. Цены взлетели так, что никто не покупал тощих кур, сидевших в клетках у мясной лавки. В конце концов, бедному мяснику пришлось съесть их самому, после чего он был вынужден стать вегетарианцем, как и весь город.

 В эти месяцы Кульфи была такой огромной, что, казалось, стремилась забрать всю энергию земли, высосать её досуха, оставив землю иссохшей, сморщенной и жёлтой. Люди замирали от изумления, когда она шла по улице. Какой же она была большой! Они забывали о своих делах на опустевшем рынке. Они балансировали на велосипедах, чтобы, оглянувшись, ещё раз увидеть этот живот, который невероятным образом нависал спереди, как огромный нарост на тонком дереве. Однако её глаза были такими бездонно-чёрными, а взгляд таким яростным, что люди, повернувшие головы, чтобы получше её рассмотреть, быстро отворачивались, почему-то смутившись и растерявшись.  Она проходила мимо, не замечая их, будто их вовсе и не было. На её лице, в уголках рта и в линии подбородка застыло выражение целеустремлённости и решительности, но в то же время сдержанности и отстранённости, словно все её мысли были сосредоточены на чём-то невидимом для всех, кроме неё. Так и ходила она по Шахкоту - такая рассеянная, такая странная...

 «А чего вы хотите? — говорила  её свекровь Амма-джи, оправдываясь перед любопытными соседями, когда они  спрашивали  о душевном состоянии Кульфи. — Чего вы хотите от женщины, у которой в животе ребёнок, словно маленькая рыбка?»

 Но Кульфи думала не о ребёнке в животе, похожем на маленькую рыбку. Она думала о настоящей рыбе. О  рыбе в разных видах. О рыбе, достаточно большой и вкусной, чтобы утолить голод, который в последние месяцы накрыл её волной. Она думала о рыбном карри и рыбном кебабе. О рыбе помфрет, бекти, рухи. О стаях усатых креветок. Об упругих мидиях. Она думала об изобильной еде во всех её многочисленных проявлениях. О пажитнике и верблюжьем молоке, батате и кукурузе. О манго, кокосах и кремовых яблоках. О грибах, которые, словно зонтики, появляются в сезон дождей. Об орехах с коричневой кожурой и молочно-белой мякотью, сморщившихся в своих скорлупках.

 Дом был слишком мал для её вожделений. Из крошечной голубой спальни она перемещалась в кухню, где стоял густой запах керосина, огибала стол со стульями, выходила на балкон и возвращалась обратно, спускалась по лестнице мимо соседей, которые качали головами, глядя на неё, а потом бродила вокруг дерева джамун, росшего в центре двора.


 «О Боже, что будет с этой женщиной?» — восклицали Лакшми-джи, Райпуры,  учитель бенгальского языка и все остальные, когда выглядывали из окон, сплетничали в чайной или сидели в гостях друг у друга, совместно поедая арахис. «В ней всегда было что-то странное, — говорили они, — это было заметно с той минуты, как она появилась в Шахкоте».

 День за днём Кульфи ела только рис и чечевицу, и это не утоляло голод, который рос у неё внутри. Она подкупала торговцев овощных, фруктовых и мясных лавок шёлковыми платками с вышивкой, атласными нижними юбками, золотыми серьгами, серебряными щипцами для орехов — частицами своего приданого, которые ещё не были заложены. Она задаривала их до тех пор, пока у них оставалось хоть что-то, что они могли бы ей дать. К тому времени её голод стал таким свирепым, что напоминал большого рыскающего зверя. В её воображении баклажаны вырастали огромными, фиолетовыми, упругими, а затем на сковороде становились нежными и таяли во рту. Бамия была приправлена тамариндом и кориандром. Курица тушилась с гвоздикой и кардамоном. Она представляла, как измельчает и варит, как жарит, нарезает, перемешивает, протирает.

 «Что она вытворяет?» — возмущался мистер Чавла, наблюдая за тем, как жена снова и снова исчезает на дороге, ведущей к рынку, и глядя, как в его доме опустошаются шкафы с посудой, исчезают вещи, пустеют полки. «На ком ты меня женила, мама?» — гневно спрашивал он мать, которая тоже выглядела обеспокоенной. Однако, поскольку именно она несла ответственность за этот брак, Амма-джи старалась забыть о своих тревогах, успокаивающе цокала языком и говорила:

 — Твоя жена сейчас в очень деликатном положении. Подожди немного, и, может быть, она придёт в себя.

 — Придёт в себя, — хмыкал он. — Она и не собирается приходить в себя. А если ребёнок будет похож на неё, то мы действительно влипли.

 Странности, а также боль и страдания, приступы слёз и апатия, всегда вызывали у мистера Чавлы беспокойство, он боялся этих неконтролируемых, неряшливых проявлений жизни, этой неприятной человеческой природы вещей. Он намеревался свести своё участие в таких делах к минимуму и вместо этого упорно продвигался в направлении чистоты и порядка. Он пошёл в публичную библиотеку, чтобы найти книги о младенцах, и встал в очередь у Миссионерской школы, чтобы заранее записать туда ребёнка, так как знал, какие длинные там списки ожидания. Он приносил витамины и тонизирующие средства из государственной клиники.

 «Вы должны кипятить питьевую воду в течение двадцати минут»,  — муж ходил за Кульфи по всему дому и читал вслух книгу, принесённую  из библиотеки, а она не обращала на него никакого внимания. Он поднял указательный палец. Несмотря на молодость и тщедушное сложение, Мистер Чавла чувствовал в себе мощную тягу к руководству. «После любой физической нагрузки вы должны сесть и отдохнуть», — посоветовал он. И далее: «Вы должны вставать и регулярно, усердно выполнять физические упражнения». И ещё: «Перестаньте есть сырые фрукты». А также: «Не пойте песни и не переутомляйтесь. Не пейте чай натощак. Тщательно следите за чистотой тела. Вымойте голову, вздремните, поднимите ноги и делайте движения, как при езде на велосипеде». Он вытер платком пот со лба и продолжал ходить за женой по пятам, хотя было ясно, что ей совсем неинтересно то, что он говорит.

 У Амма-джи были свои представления о том, как нужно вести себя во время беременности. Она носилась с подушками и травами, со щётками для волос и флаконами пахучего массажного масла.
«Пой песни, чтобы поднять ребёнку настроение, — советовала она. — Ходи в храм. Читай правильные молитвы. Следи за здоровьем ребёнка. Проверь, благоприятно ли расположение планет. Убедись, что у тебя нет вшей. Будь уверена, что от тебя приятно пахнет, тогда и от ребёнка тоже будет пахнуть приятно».

 Казалось, всё вокруг сделало глубокий вдох и затаило дыхание, не решаясь выдохнуть, пока не родится ребёнок — с облегчением и радостью, если это будет мальчик,  с разочарованием и обидой в противном случае.

 Сампатх в утробе Кульфи поначалу вёл себя тихо, как будто его там и не было. Потом, словно очнувшись, он становился всё смелее и активнее, пока не начал пинаться, ворочаться и даже подпрыгивать. Кульфи ходила туда-сюда, положив руки на живот, и думала, что скоро закричит и что, хочет она того или нет, будет кричать до самых родов, а может, и после. Её живот становился всё больше, а мечты о еде — всё экстравагантнее. Дом, казалось, уменьшился в размерах. Лето вокруг неё раскалялось добела и уходило в бесконечную даль. Наконец, отчаявшись увидеть  что-то новое за окном, она нашла в дальнем углу шкафа коробку старых цветных мелков и, почти впав в истерику, начала рисовать на грязных, покрытых пятнами стенах дома.  Она обводила картинки с младенцами, которые развесила Амма-джи: младенцы едят кашу, позируют с куклами и пушистыми жёлтыми цыплятами, пытаются делать сальто. Пухлые светлокожие мальчики, которые, как надеялась Амма-джи, в результате какого-то таинственного осмотического процесса повлияют на формирование её внука. Кульфи обводила эти картинки, а иногда рисовала и поверх них. Она нарисовала пруд —  тёмный, но бурлящий от разноцветных рыбок. Поле с яркими ананасами и свисающими сверху бледными змеевидными тыквами. Большой неуклюжий джекфрут на дереве и стайку  цыплят, скребущих коготками землю. Пока её муж и свекровь в ужасе пятились, не смея потревожить ни её, ни ребёнка, который всё ещё был у неё внутри, она нарисовала вереницу поваров: одни обезглавливают коз, другие бегут на рынок, где полно товаров, за которые можно поторговаться, третьи стоят с половниками над дымящимися котлами или толкут в ступке специи. Она нарисовала лианы и виноградную лозу, которые забирались в окно и покрывали стены буйством листьев. Она стала рисовать незнакомые ей фрукты, специи, которые ещё предстояло найти в потаённых стручках или в сердцевинах неведомых цветов. Она рисовала блюда, которые никогда не пробовала: чёрную антилопу, подвешенную над огнём, с рядом ингредиентов, которые должны были превратить её в нечто великолепное; павлина, резвящегося среди зубчиков чеснока; кабана, запутавшегося в густых зарослях папайи. У неё под ногами разрастался лук, сквозь половицы пробивались лианы, а из-под дверей выплывали рыбы.

 Из соседней комнаты доносились шаги мистера Чавлы, расхаживающего взад-вперёд.
 — Во что мы ввязались?
 Амма-джи шептала:
 — Подожди немного, сынок, подожди и увидишь. 
Снаружи, в знойном небе, гудели самолёты Красного Креста.

 Когда места для рисования почти не осталось, когда стены, пол и потолок были заполнены до предела, родился Сампатх. И он родился при таких примечательных обстоятельствах, что жители Шахкота запомнили их навсегда.

 Однажды, когда Кульфи стояла у окна спальни и смотрела на улицу, готовясь провести ещё один бесконечный день в ожидании, пока Амма-джи, наконец, приготовит и подаст обед, на солнце вдруг упала тень, и волшебным образом, так же быстро, как зимний день сменяется сумрачным вечером, а затем и ночью, ясный день стал темнеть, приобретая оттенок старого пергамента. Во всех окнах взметнулись белые занавески. По улицам цвета индиго кружились обрывки газет и старые пластиковые пакеты. Воздух потерял густоту и зашевелился от ветерка, отчего по её рукам побежали мурашки. «Смотрите! — воскликнула Кульфи. — Дождь собирается!»

 Она слышала, как на базаре раздаются радостные возгласы. И видела, как дети на улицах прыгают, словно лягушата, не в силах усидеть на месте от восторга. «Ой, как холодно! — кричали они и делали вид, что дрожат. — Сейчас дождь пойдёт!» Они возились и боролись друг с другом, радуясь жизни, в то время как взрослые спешили в этом неверном, тусклом свете сбегать на рынок, занести в дом стираное бельё, затащить верёвочные кровати. Они махали руками, приветствуя друг друга: «Муссон! Наконец-то!» Кто знает, пришёл ли он из-за гигантской ветровой трубы, лягушачьей свадьбы, флейтиста-Крысолова, из-за непредсказуемых сил природы или чудес магии? И, в конце концов, кого это волнует? В Шахкот пришёл дождь. Муссон был в городе. Кульфи с невероятным восторгом наблюдала за тем, как запах приближающегося дождя расцветал в воздухе, словно цветок, как облака, пришедшие с востока, достигли деревьев на окраине города и двинулись дальше.

 В доме Чавлы сам мистер Чавла возился с полиэтиленовой плёнкой, а Амма-джи выставила на улицу вёдра для сбора дождевой воды и принесла свечи и керосиновые лампы, готовясь к неизбежному отключению электричества. Они остановились, чтобы почувствовать, как усиливается ветер, и посмотрели вверх,  оценивая скорость, с которой надвигаются тучи. Когда они, наконец, закончили подготовку к ливню, то стали наблюдать за происходящим из окон — как и Кульфи, и остальные жители Шахкота, выглядывавшие с балконов, веранд, из-под навесов моторикш. Весь город с тревогой смотрел вверх, пока особенно яростный порыв ветра не разметал листья, как птиц от выстрела, и не принес первые капли воды, которые громко застучали по иссохшей земле.

 Кульфи наблюдала за дождём. Он был сильным и становился всё сильнее. Он заполнил собой всё небо. Его звук не был похож ни на один звук на земле, и уж точно не напоминал звук тонких струек воды из шахкотских кранов. Сначала дождь был чёрным, с пылью с неба и грязью с деревьев, а потом стал прозрачным. Но шёл всё сильнее и сильнее. Она вытянула руки, чтобы почувствовать тяжесть капель на ладонях, а потом подставила под них лицо, и так застыла, сияющая и бледная, в городе, окружённом тёмным сердцем муссона.

 В этот момент она почувствовала, как Сампатх толкнулся у неё в животе. Её сердце забилось чаще. Он толкался всё сильнее и сильнее. Дерево джамун во дворе скрипело, раскачиваясь из стороны в сторону. Дождь стекал по волосам Кульфи и заливал ей лицо. Муж крикнул: «Отойди от открытого окна!» Она не обратила на него внимания. Он завернул её в полиэтиленовую плёнку, но она её стряхнула. Дождь полил как из ведра.

 Соседи резко отпрянули от окон, захлопнули их и заперли двери, но Кульфи тянулась всё дальше и дальше, пока дождь не заполнил всё пространство у неё в голове. Он завладел её разумом, массировал её и погружал в звучание водяных струй до тех пор, пока она не почувствовала, что сама может превратиться в бурю и исчезнуть в этих порывах ветра, раскатах грома, в сверкании молний, быстром, как взмах крыла мотылька. Стоит ей только оторваться от металлической оконной рамы, и она смогла бы обрушить на землю все эти утомительные летние дни, превратить их в воду, ветер и грохот.

 Раскат грома эхом отразился в ней, и она почувствовала, как напряглись её мышцы. Гром зарычал снова. Кульфи, насквозь промокшая, широко раскрыла рот и зарычала в ответ. Земля под ней исчезла. Вода собиралась в большие лужи, они сливались в озёра, а те растекались по улицам, превращаясь в реки. Реки заняли место дорог.

 Всего двумя часами позже, когда буря всё ещё бушевала, а дождь лил в окна, которые то и дело распахивались, и заливал пол под дверью, мистер Чавла и Амма-джи забегали туда-сюда с тряпками и горячей водой, и Сампатх появился на свет. Когда под радостные возгласы родных показалось его личико с коричневым родимым пятном на щеке, над головой раздался оглушительный грохот, от которого чуть не лопнули барабанные перепонки, а затем на улице что-то рухнуло.

 «Что это?!» — нервно воскликнул мистер Чавла, когда содрогнулась земля. Неужели рождение его сына совпало с концом света? Оставив Кульфи и новорождённого, они с Аммой-джи подбежали к окну посмотреть, что происходит, и обнаружили, что это было не столько концом, сколько началом.

 На своём старом джамуне они увидели ящик с припасами от Красного Креста, сброшенный шведским самолётом с гуманитарной помощью, который сбился с курса из-за грозы. Определённо, это было волей богов. Улетающий самолёт поднялся высоко в небо и исчез среди клубящихся облаков, не обращая внимания на горожан, которые прыгали и махали ему вслед, выбегая под дождь, чтобы поприветствовать эту неожиданную щедрость. Среди листвы изломанного дерева они обнаружили упаковки с сахаром и чаем, смесями для восстановления водного баланса, сухим молоком, изюмом и диетическим печеньем. Там были и пачки с непонятными порошками, украшенные изображениями улыбающихся иностранок. А ещё множество орехов, сладостей и банок с детским питанием.

 Вскарабкавшись на дерево, уличные мальчишки сбрасывали вниз то, что застряло в сломанных ветвях. Господин Чавла бегал туда-сюда, как глупая курица, наполняя продуктами хозяйственную сумку, а Амма-джи сообщала соседям о рождении ребёнка, крича из окна возле кровати Кульфи. Вскоре дом был полон поздравителей, которые возбуждённо галдели, не зная, о чём говорить: о ребёнке, о дожде или о еде. «Чудесно, — не уставали восклицать они, а вода стекала с их одежды, образуя лужи у ног. — Какой прекрасный малыш… и какие невероятные дожди! А еда! … Какой малыш!»

 Только Кульфи сохраняла молчание. Она смотрела на крошечное существо в своих руках, существо, которое выглядело как нечто чуждое и странное, будто прилетело с другой планеты или было найдено в лесу. Глаза младенца были закрыты, а пальчики крепко сжаты. У него было красное личико и заострённый череп. Она смотрела на это странное существо и чувствовала, как на неё нисходят умиротворение и покой. Скоро буря утихнет, и в мире разольются тишина и благоухание, а воздух станет мягким, как в час сна. Скоро полетят крылатые муравьи, а ящерицы разжиреют от множества плодящихся насекомых. Вода станет мутной и тёплой. Двери разбухнут, и их невозможно будет ни открыть, ни закрыть. Зазеленеют и пышно разрастутся грибок и плесень, а в тумбочке под раковиной соберутся целые полчища грибов.
 
 Пытаясь поделиться радостным настроением с Кульфи, соседи уверяли, что её сына ждёт великое будущее, что огромный и загадочный мир, раскинувшийся за пределами Шахкота, обратил на него внимание. «Смотри! Даже люди из Швеции не забыли прислать подарок к его рождению». И ещё: «Давайте назовём его Сампатх — «Удача», — сказали они. Ибо, хотя он не был ни пухлым, ни светлокожим, он был бесспорно и триумфально мужского пола.

 В прекрасном настроении, пережёвывая сухой паёк из гуманитарной помощи, они отпраздновали это событие при свете множества свечей, потому что электричество, конечно же, отключили.