Киран Десаи. Суета среди гуав

  1.

  Тем летом жара окутала весь Шахкот мутной жёлтой дымкой. Беспорядочное нагромождение крыш и бельевых верёвок, которое обычно тянулось до самых предгорий на горизонте, размылось и слилось с пыльным небом.

  — «Проблемы возникли из-за перегрева кучевых облаков, — прочитал в газете мистер Чавла. — Это результат выброса  вулканического пепла во время последнего всплеска активности на Огненной Земле».

  А чуть позже он сообщал всем, кто мог его услышать:

  — «Проблема вызвана течениями у побережья Западной Африки и необъяснимым молекулярным движением в ледяных шапках на полюсах».

  И ещё:

  — «Ирак пытается перехватить муссон, намеренно создавая низкое давление над пустынными провинциями и отклоняя ветры от Индии».

  И даже:

  — «Венгерский музыкант предлагает переманить дождевые облака из Европы в Индию игрой на флейте».

 — Почему бы не подумать о серьёзных решениях? — спрашивал мистер Чавла. — Слишком жарко, чтобы забавляться с венгерскими музыкантами.

 Шахкот прославился чуть ли не самыми высокими температурами в стране, и здесь выдвигались десятки предложений по вызову  муссонов. Мистер Чавла лично подал в департамент лесного хозяйства предложение о создании тщательно продуманных узоров из растений путём их частичной вырубки; военные предложили  разделять облака на части и перемещать их с помощью реактивных самолётов, летящих особым геометрическим строем; полиция — проводить лягушачьи свадьбы с участием храмовых жрецов. Верма-джи из местного университета изобрёл гигантский вентилятор, который, как он надеялся, будет притягивать южные муссонные облака, создавая ветровую трубу, направленную на север, в сторону Гималаев, и обратился в Управление электроснабжения с просьбой выделить энергию для его тестирования. Учёные-любители, от  мистера Барналы из Портновского переулка до мисс Рэйны с Солдатских огородов, ходили по ярмаркам, где демонстрировали приборы, испускающие магнитные лучи и громкое жужжание. Все в городе были встревожены. Ртутный столбик термометра в полицейском отделении превысил все отметки, которые «Компания хорошей погоды Капур & сыновья» сочла нужным на нём установить, и выскочил за пределы памяти и воображения, превзошёл даже прогнозы матери мистера Чавлы, Аммы-джи, которая любила думать, что точно знает, чего ожидать от будущего.

 То лето вызвало в небе ошеломляющую лихорадочную пульсацию, отчего даже правила и законы, которые обычно были твёрдыми и целенаправленными, ослабевали и становились вялыми, как растения, выставленные на послеполуденное солнце. Жара размягчила дороги, превратив асфальт в лужи липкой смолы, и растопила воск на усах Бригадира, так что они распрямились и обвисли, бросая тень на его элегантный, свежий вид. Из-за неё дочь Малхотры стала слишком смуглой для приличного замужества, а вместо воды, если она вообще поступала, из кранов бил кипяток. Пчёлы летали пьяные от забродившего нектара; полицейские спали весь день в банановой роще; местный судья подкупил сотрудника иммиграционной службы и уехал к брату в Копенгаген. Иностранцы в туристических автобусах разворачивались и ехали домой, а шахкотийцы спорили за места под потолочными вентиляторами, отлучались из дома только на минутку в случае крайней нужды и спешили вернуться обратно. На рынке они опустошали лавки, где продавались веера из пальмовых листьев, и раскупали серые глыбы льда, которые дымились, как маленькие костры. Они прикладывали к голове прохладную поверхность дыни, прежде чем её разрезать, прижимали стаканы к щекам и ко лбу, прежде чем сделать глоток, обмахивались пучками шпината у плиты, прежде чем нехотя выпустить их из рук ради вечерней трапезы.

 Шли недели, но дожди всё не начинались. И к сентябрю все уже потеряли надежду.

 В том году у Кульфи родился сын — Сампатхх Чавла. Кульфи был 21 год, она недавно вышла замуж за мистера Чавлу и была беременна. К концу сентября из-за жары и отсутствия дождей наступила ужасная засуха. Живот становился всё больше, а положение всё хуже. Ситуация стала настолько тяжёлой, что к западу от Шахкота Красный Крест организовал лагеря помощи голодающим. Самолёты с припасами пролетали прямо над базаром, и шахкотийцы, задрав головы, смотрели им вслед и удивлялись, почему самолёты не прилетают и к ним тоже — ведь они, несомненно, страдали не меньше, чем те, кому так усердно помогали. Порции риса и чечевицы в магазине социальных товаров становились всё меньше. Фруктов было не найти, овощей тоже почти не было. Цены взлетели так, что никто не покупал тощих кур, сидевших в клетках у мясной лавки. В конце концов, бедному мяснику пришлось съесть их самому, после чего он был вынужден стать вегетарианцем, как и весь город.

 В эти месяцы Кульфи была такой огромной, что, казалось, стремилась забрать всю энергию земли, высосать её досуха, оставив землю иссохшей, сморщенной и жёлтой. Люди замирали от изумления, когда она шла по улице. Какой же она была большой! Они забывали о своих делах на опустевшем рынке. Они балансировали на велосипедах, чтобы, оглянувшись, ещё раз увидеть этот живот, который невероятным образом нависал спереди, как огромный нарост на тонком дереве. Однако её глаза были такими бездонно-чёрными, а взгляд таким яростным, что люди, повернувшие головы, чтобы получше её рассмотреть, быстро отворачивались, почему-то смутившись и растерявшись.  Она проходила мимо, не замечая их, будто их вовсе и не было. На её лице, в уголках рта и в линии подбородка застыло выражение целеустремлённости и решительности, но в то же время сдержанности и отстранённости, словно все её мысли были сосредоточены на чём-то невидимом для всех, кроме неё. Так и ходила она по Шахкоту - такая рассеянная, такая странная...

 — А чего вы хотите? — говорила  её свекровь Амма-джи, оправдываясь перед любопытными соседями, когда они  спрашивали  о душевном состоянии Кульфи. — Чего вы хотите от женщины, у которой в животе ребёнок, словно маленькая рыбка?

 Но Кульфи думала не о ребёнке в животе, похожем на маленькую рыбку. Она думала о настоящей рыбе. О  рыбе в разных видах. О рыбе, достаточно большой и вкусной, чтобы утолить голод, который в последние месяцы накрыл её волной. Она думала о рыбном карри и рыбном кебабе. О рыбе помфрет, бекти, рухи. О стаях усатых креветок. Об упругих мидиях. Она думала об изобильной еде во всех её многочисленных проявлениях. О пажитнике и верблюжьем молоке, батате и кукурузе. О манго, кокосах и кремовых яблоках. О грибах, которые, словно зонтики, появляются в сезон дождей. Об орехах с коричневой кожурой и молочно-белой мякотью, сморщившихся в своих скорлупках.

 Дом был слишком мал для её вожделений. Из крошечной голубой спальни она перемещалась в кухню, где стоял густой запах керосина, огибала стол со стульями, выходила на балкон и возвращалась обратно, спускалась по лестнице мимо соседей, которые качали головами, глядя на неё, а потом бродила вокруг дерева джамун, росшего в центре двора.


 — О Боже, что будет с этой женщиной? — восклицали Лакшми-джи, Райпуры,  учитель бенгальского языка и все остальные, когда выглядывали из окон, сплетничали в чайной или сидели в гостях друг у друга, совместно поедая арахис. — В ней всегда было что-то странное, — говорили они, — это было заметно с той минуты, как она появилась в Шахкоте.

 День за днём Кульфи ела только рис и чечевицу, и это не утоляло голод, который рос у неё внутри. Она подкупала торговцев овощных, фруктовых и мясных лавок шёлковыми платками с вышивкой, атласными нижними юбками, золотыми серьгами, серебряными щипцами для орехов — частицами своего приданого, которые ещё не были заложены. Она задаривала их до тех пор, пока у них оставалось хоть что-то, что они могли бы ей дать. К тому времени её голод стал таким свирепым, что напоминал большого рыскающего зверя. В её воображении баклажаны вырастали огромными, фиолетовыми, упругими, а затем на сковороде становились нежными и таяли во рту. Бамия была приправлена тамариндом и кориандром. Курица тушилась с гвоздикой и кардамоном. Она представляла, как измельчает и варит, как жарит, нарезает, перемешивает, протирает.

 — Что она вытворяет? — возмущался мистер Чавла, наблюдая за тем, как жена снова и снова исчезает на дороге, ведущей к рынку, и глядя, как в его доме опустошаются шкафы с посудой, исчезают вещи, пустеют полки. — На ком ты меня женила, мама? — гневно спрашивал он мать, которая тоже выглядела обеспокоенной. Однако, поскольку именно она несла ответственность за этот брак, Амма-джи старалась забыть о своих тревогах, успокаивающе цокала языком и говорила:

 — Твоя жена сейчас в очень деликатном положении. Подожди немного, и, может быть, она придёт в себя.

 — Придёт в себя, — хмыкал он. — Она и не собирается приходить в себя. А если ребёнок будет похож на неё, то мы действительно влипли.

 Странности, а также боль и страдания, приступы слёз и апатия, всегда вызывали у мистера Чавлы беспокойство, он боялся этих неконтролируемых, неряшливых проявлений жизни, этой неприятной человеческой природы вещей. Он намеревался свести своё участие в таких делах к минимуму и вместо этого упорно продвигался в направлении чистоты и порядка. Он пошёл в публичную библиотеку, чтобы найти книги о младенцах, и встал в очередь у Миссионерской школы, чтобы заранее записать туда ребёнка, так как знал, какие длинные там списки ожидания. Он приносил витамины и тонизирующие средства из государственной клиники.

 — «Вы должны кипятить питьевую воду в течение двадцати минут»,  — муж ходил за Кульфи по всему дому и читал вслух книгу, принесённую  из библиотеки, а она не обращала на него никакого внимания. Он поднял указательный палец. Несмотря на молодость и тщедушное сложение, Мистер Чавла чувствовал в себе мощную тягу к руководству.

 — «После любой физической нагрузки вы должны сесть и отдохнуть», — посоветовал он. 

 И далее:

 —«Вы должны вставать и регулярно, усердно выполнять физические упражнения».

 И ещё:

 — «Перестаньте есть сырые фрукты».

 А также:

 — «Не пойте песни и не переутомляйтесь. Не пейте чай натощак. Тщательно следите за чистотой тела. Вымойте голову, вздремните, поднимите ноги и делайте движения, как при езде на велосипеде».

 Он вытер платком пот со лба и продолжал ходить за женой по пятам, хотя было ясно, что ей совсем неинтересно то, что он говорит.

 У Амма-джи были свои представления о том, как нужно вести себя во время беременности. Она носилась с подушками и травами, со щётками для волос и флаконами пахучего массажного масла.

 — Пой песни, чтобы поднять ребёнку настроение, — советовала она. — Ходи в храм. Читай правильные молитвы. Следи за здоровьем ребёнка. Проверь, благоприятно ли расположение планет. Убедись, что у тебя нет вшей. Будь уверена, что от тебя приятно пахнет, тогда и от ребёнка тоже будет пахнуть приятно.

 Казалось, всё вокруг сделало глубокий вдох и затаило дыхание, не решаясь выдохнуть, пока не родится ребёнок — с облегчением и радостью, если это будет мальчик,  с разочарованием и обидой в противном случае.

 Сампатх в утробе Кульфи поначалу вёл себя тихо, как будто его там и не было. Потом, словно очнувшись, он становился всё смелее и активнее, пока не начал пинаться, ворочаться и даже подпрыгивать. Кульфи ходила туда-сюда, положив руки на живот, и думала, что скоро закричит и что, хочет она того или нет, будет кричать до самых родов, а может, и после. Её живот становился всё больше, а мечты о еде — всё экстравагантнее. Дом, казалось, уменьшился в размерах. Лето вокруг неё раскалялось добела и уходило в бесконечную даль. Наконец, отчаявшись увидеть  что-то новое за окном, она нашла в дальнем углу шкафа коробку старых цветных мелков и, почти впав в истерику, начала рисовать на грязных, покрытых пятнами стенах дома.  Она обводила картинки с младенцами, которые развесила Амма-джи: младенцы едят кашу, позируют с куклами и пушистыми жёлтыми цыплятами, пытаются делать сальто. Пухлые светлокожие мальчики, которые, как надеялась Амма-джи, в результате какого-то таинственного осмотического процесса повлияют на формирование её внука. Кульфи обводила эти картинки, а иногда рисовала и поверх них. Она нарисовала пруд —  тёмный, но бурлящий от разноцветных рыбок. Поле с яркими ананасами и свисающими сверху бледными змеевидными тыквами. Большой неуклюжий джекфрут на дереве и стайку  цыплят, скребущих коготками землю. Пока её муж и свекровь в ужасе пятились, не смея потревожить ни её, ни ребёнка, который всё ещё был у неё внутри, она нарисовала вереницу поваров: одни обезглавливают коз, другие бегут на рынок, где полно товаров, за которые можно поторговаться, третьи стоят с половниками над дымящимися котлами или толкут в ступке специи. Она нарисовала лианы и виноградную лозу, которые забирались в окно и покрывали стены буйством листьев. Она стала рисовать незнакомые ей фрукты, специи, которые ещё предстояло найти в потаённых стручках или в сердцевинах неведомых цветов. Она рисовала блюда, которые никогда не пробовала: чёрную антилопу, подвешенную над огнём, с рядом ингредиентов, которые должны были превратить её в нечто великолепное; павлина, резвящегося среди зубчиков чеснока; кабана, запутавшегося в густых зарослях папайи. У неё под ногами разрастался лук, сквозь половицы пробивались лианы, а из-под дверей выплывали рыбы.

 Из соседней комнаты доносились шаги мистера Чавлы, расхаживающего взад-вперёд.

 — Во что мы ввязались?

 Амма-джи шептала:

 — Подожди немного, сынок, подожди и увидишь.
 
Снаружи, в знойном небе, гудели самолёты Красного Креста.

 Когда места для рисования почти не осталось, когда стены, пол и потолок были заполнены до предела, родился Сампатх. И он родился при таких примечательных обстоятельствах, что жители Шахкота запомнили их навсегда.

 Однажды, когда Кульфи стояла у окна спальни и смотрела на улицу, готовясь провести ещё один бесконечный день в ожидании, пока Амма-джи, наконец, приготовит и подаст обед, на солнце вдруг упала тень, и волшебным образом, так же быстро, как зимний день сменяется сумрачным вечером, а затем и ночью, ясный день стал темнеть, приобретая оттенок старого пергамента. Во всех окнах взметнулись белые занавески. По улицам цвета индиго кружились обрывки газет и старые пластиковые пакеты. Воздух потерял густоту и зашевелился от ветерка, отчего по её рукам побежали мурашки.

 — Смотрите! — воскликнула Кульфи. — Дождь собирается!

 Она слышала, как на базаре раздаются радостные возгласы. И видела, как дети на улицах прыгают, словно лягушата, не в силах усидеть на месте от восторга.

 — Ой, как холодно! — кричали они и делали вид, что дрожат. — Сейчас дождь пойдёт!

 Они возились и боролись друг с другом, радуясь жизни, в то время как взрослые спешили в этом неверном, тусклом свете сбегать на рынок, занести в дом стираное бельё, затащить верёвочные кровати. Они махали руками, приветствуя друг друга:

 — Муссон! Наконец-то!

 Кто знает, пришёл ли он из-за гигантской ветровой трубы, лягушачьей свадьбы, флейтиста-Крысолова, из-за непредсказуемых сил природы или чудес магии? И, в конце концов, кого это волнует? В Шахкот пришёл дождь. Муссон был в городе. Кульфи с невероятным восторгом наблюдала за тем, как запах приближающегося дождя расцветал в воздухе, словно цветок, как облака, пришедшие с востока, достигли деревьев на окраине города и двинулись дальше.

 В доме Чавлы сам мистер Чавла возился с полиэтиленовой плёнкой, а Амма-джи выставила на улицу вёдра для сбора дождевой воды и принесла свечи и керосиновые лампы, готовясь к неизбежному отключению электричества. Они остановились, чтобы почувствовать, как усиливается ветер, и посмотрели вверх,  оценивая скорость, с которой надвигаются тучи. Когда они, наконец, закончили подготовку к ливню, то стали наблюдать за происходящим из окон — как и Кульфи, и остальные жители Шахкота, выглядывавшие с балконов, веранд, из-под навесов моторикш. Весь город с тревогой смотрел вверх, пока особенно яростный порыв ветра не разметал листья, как птиц от выстрела, и не принес первые капли воды, которые громко застучали по иссохшей земле.

 Кульфи наблюдала за дождём. Он был сильным и становился всё сильнее. Он заполнил собой всё небо. Его звук не был похож ни на один звук на земле, и уж точно не напоминал звук тонких струек воды из шахкотских кранов. Сначала дождь был чёрным, с пылью с неба и грязью с деревьев, а потом стал прозрачным. Но шёл всё сильнее и сильнее. Она вытянула руки, чтобы почувствовать тяжесть капель на ладонях, а потом подставила под них лицо, и так застыла, сияющая и бледная, в городе, окружённом тёмным сердцем муссона.

 В этот момент она почувствовала, как Сампатх толкнулся у неё в животе. Её сердце забилось чаще. Он толкался всё сильнее и сильнее. Дерево джамун во дворе скрипело, раскачиваясь из стороны в сторону. Дождь стекал по волосам Кульфи и заливал ей лицо. Муж крикнул:

 — Отойди от открытого окна!

 Она не обратила на него внимания. Он завернул её в полиэтиленовую плёнку, но она её стряхнула. Дождь полил как из ведра.

 Соседи резко отпрянули от окон, захлопнули их и заперли двери, но Кульфи тянулась всё дальше и дальше, пока дождь не заполнил всё пространство у неё в голове. Он завладел её разумом, массировал её и погружал в звучание водяных струй до тех пор, пока она не почувствовала, что сама может превратиться в бурю и исчезнуть в этих порывах ветра, раскатах грома, в сверкании молний, быстром, как взмах крыла мотылька. Стоит ей только оторваться от металлической оконной рамы, и она смогла бы обрушить на землю все эти утомительные летние дни, превратить их в воду, ветер и грохот.

 Раскат грома эхом отразился в ней, и она почувствовала, как напряглись её мышцы. Гром зарычал снова. Кульфи, насквозь промокшая, широко раскрыла рот и зарычала в ответ. Земля под ней исчезла. Вода собиралась в большие лужи, они сливались в озёра, а те растекались по улицам, превращаясь в реки. Реки заняли место дорог.

 Всего двумя часами позже, когда буря всё ещё бушевала, а дождь лил в окна, которые то и дело распахивались, и заливал пол под дверью, мистер Чавла и Амма-джи забегали туда-сюда с тряпками и горячей водой, и Сампатх появился на свет. Когда под радостные возгласы родных показалось его личико с коричневым родимым пятном на щеке, над головой раздался оглушительный грохот, от которого чуть не лопнули барабанные перепонки, а затем на улице что-то рухнуло.

 — Что это?! — нервно воскликнул мистер Чавла, когда содрогнулась земля. Неужели рождение его сына совпало с концом света? Оставив Кульфи и новорождённого, они с Аммой-джи подбежали к окну посмотреть, что происходит, и обнаружили, что это было не столько концом, сколько началом.

 На своём старом джамуне они увидели ящик с припасами от Красного Креста, сброшенный шведским самолётом с гуманитарной помощью, который сбился с курса из-за грозы. Определённо, это было волей богов. Улетающий самолёт поднялся высоко в небо и исчез среди клубящихся облаков, не обращая внимания на горожан, которые прыгали и махали ему вслед, выбегая под дождь, чтобы поприветствовать эту неожиданную щедрость. Среди листвы изломанного дерева они обнаружили упаковки с сахаром и чаем, смесями для восстановления водного баланса, сухим молоком, изюмом и диетическим печеньем. Там были и пачки с непонятными порошками, украшенные изображениями улыбающихся иностранок. А ещё множество орехов, сладостей и банок с детским питанием.

 Вскарабкавшись на дерево, уличные мальчишки сбрасывали вниз то, что застряло в сломанных ветвях. Мистер Чавла бегал туда-сюда, как глупая курица, наполняя продуктами хозяйственную сумку, а Амма-джи сообщала соседям о рождении ребёнка, крича из окна возле кровати Кульфи. Вскоре дом был полон поздравителей, которые возбуждённо галдели, не зная, о чём говорить: о ребёнке, о дожде или о еде.

 — Чудесно, — не уставали восклицать они, а вода стекала с их одежды, образуя лужи у ног. — Какой прекрасный малыш… и какой невероятный дождь! А еда! … Какой малыш!

 Только Кульфи сохраняла молчание. Она смотрела на крошечное существо в своих руках, существо, которое выглядело как нечто чуждое и странное, будто прилетело с другой планеты или было найдено в лесу. Глаза младенца были закрыты, а пальчики крепко сжаты. У него было красное личико и заострённый череп. Она смотрела на это странное существо и чувствовала, как на неё нисходят умиротворение и покой. Скоро буря утихнет, и в мире разольются тишина и благоухание, а воздух станет мягким, как в час сна. Скоро полетят крылатые муравьи, а ящерицы разжиреют от множества плодящихся насекомых. Вода станет мутной и тёплой. Двери разбухнут, и их невозможно будет ни открыть, ни закрыть. Зазеленеют и пышно разрастутся грибок и плесень, а в тумбочке под раковиной соберутся целые полчища грибов.
 
 Пытаясь поделиться радостным настроением с Кульфи, соседи уверяли, что её сына ждёт великое будущее, что огромный и загадочный мир, раскинувшийся за пределами Шахкота, обратил на него внимание.

 — Смотри! Даже люди из Швеции не забыли прислать подарок к его рождению.

 И ещё:

 — Давайте назовём его Сампатх — «Удача», — сказали они. Ибо, хотя он не был ни пухлым, ни светлокожим, он был бесспорно и триумфально мужского пола.

 В прекрасном настроении, пережёвывая сухой паёк из гуманитарной помощи, они отпраздновали это событие при свете множества свечей, потому что электричество, конечно же, отключили.

2

 Двадцать лет спустя в том же доме и в той же комнате Сампатх Чавла с тонкими и беспокойными руками и ногами, похожими на паучьи лапки, лежал без сна под вентилятором. Тот усердно крутился и раскачивался над ним, шумя, словно буря, хотя Сампатх чувствовал лишь лёгкую вибрацию от потока воздуха, который щекотал пальцы ног.

  Вокруг него лежала, похрапывая, вся семья: отец, мать, бабушка и младшая сестра Пинки, закутанная в органзу с цветочным узором. Хррр. Хррр. Фрррр. Пшшш. Хрррррр. Что за перепалка! Сампатх прислушивался к каждому неприятельскому вздоху. Даже во сне, с отвращением подумал он, его семья не способна проявить хоть каплю уважения. Привычно потакая  желаниям, они шумно пробирались сквозь свои сновидения, заставляя лишённого сна Сампатха ворочаться с боку на бок. Даже мать, которую он любил больше всех на свете, во сне забыла о нём.

  Он нетерпеливо дрыгнул ногой. «Ш-ш-ш-ш», — сказал он вслух, но это был жалкий, унылый звук, и они не обратили на него внимания. Пшшш. Хрррр. Хррррр. Как жаль, что они не так богаты, чтобы у каждого была своя комната и свой вентилятор. Однако Сампатх решил, что ради собственного блага ему лучше подавить досаду. Его семья, может, и не способна соблюдать священную тишину, которой должен быть окутан сон, но он не выйдет из себя.

  Приложив ещё одно усилие и начав всё сначала, он перевернулся так, что голова оказалась там, где раньше были ноги. Лёгкий ветерок подхватил прядь волос, и она защекотала лицо, как муха. Он схватил прядь, отбросил её, почесал лицо и снова постарался успокоиться.

  Вентилятор заскрипел. Сампатху показалось, что тот может рухнуть на него и расплющить лицо, превратив его в детский рисунок. Эта мысль становилась всё более навязчивой. Ведь вентилятор только что почистил электрик Банти Чопра, а всему Шахкоту известно, что он работает из рук вон плохо.

  Сампатх выбрался из-под этого опасного прибора и устроился на полу, как можно шире раздвинув руки, ноги и пальцы, чтобы ни одна часть его взмокшего, измученного тела не соприкасалась с другой. Он лежал плашмя с широко раскрытым ртом, чтобы облегчить доступ воздуха и, как он надеялся, ускорить приход снов. Но как только он расположился таким образом, электричество отключилось и вентилятор замедлился и остановился. Вместо того чтобы раствориться в неких  блаженных, заоблачных сферах, Сампатх остро почувствовал, как кости соприкасаются с твёрдым полом. И снова невольно услышал храп своей семьи, которая теперь, когда он лежал на полу, угрожающе нависала над ним, будто неприступные горы.

  Как, спрашивается, может он отдохнуть, когда они рычат и сотрясаются, словно великаны? Когда их храп долетает до самого потолка, звучит со всех сторон? Когда они общими усилиями давят на него, как каменный жёрнов? В комнате было жарко и душно. Тело Сампатха стало тяжёлым и вялым. На миг ему показалось, что он больше никогда не сможет двигаться. Он тонул. Камнем шёл ко дну, погружался в какие-то тёмные морские глубины. Охваченный паникой, Сампатх сделал героическое усилие и собрал всю волю в кулак. В порыве решимости он поднялся, никем не замеченный, пробежал через гостиную, распахнул дверь и выскочил на крышу.

  Однако наверху было так же жарко, как и внизу, в комнате. Тусклая луна была похожа на плесень — просто безжизненное грязное пятно на ночном небе. Ни один уличный фонарь не горел, и все знали, что они не будут работать до следующих местных выборов. Потом начнётся ажиотаж, разработка планов из пяти или даже десяти пунктов по улучшению электроснабжения, и, как всегда, обещания современных технологий, которые позволят Шахкоту и его жителям совершить прыжок в XXI век. Сампатх ходил взад-вперёд, и слабый отсвет его белой пижамной курты был единственным движущимся предметом в этой ночи — настолько неподвижной, что, казалось, она облепила его тело, словно вторая кожа. Он знал: стряхнуть её невозможно, она всегда будет липнуть к нему, даже если он станет прыгать или размахивать палкой.

  Взад-вперёд, туда-сюда. Он ходил, чтобы успокоиться, как ходят с ребёнком, который всё плачет, и плачет, и не может уснуть. На небе не было звёзд, только время от времени мелькали огни самолётов, летевших Бог знает куда. В Калькутту? В Мадрас? В Мадурай? В Англию или Америку? Было ужасно бодрствовать, пока одни люди летели, пронося мир у него над головой, а другие спали, выбивая его из-под ног. Однако ему было приятно ощущение шершавых и бугристых кирпичей под ногами с их неровной поверхностью и тонкими выпуклыми перекрестьями; ощущение прохладной гладкости опавших листьев, на которые он наступал. Сампатх поднимал их один за другим и, поднося к губам, подражал монотонному стрекотанию сверчка, катал их по щеке и в горячих липких пальцах, пока они тоже не становились влажными и тёплыми. Он попробовал квашеный имбирь из банки, которая была выставлена на крышу для созревания вместе с банками квашеного манго, лайма и тыквы. Пока тянулась ночь, он перепробовал понемногу из всех банок, чтобы решить, нравятся ли ему эти соления и какое из них самое вкусное. И между тем, сам того не замечая, запел:

  — Рано или поздно, — тихо напевал он, — наступит волшебный час, когда я увижу принцессу из княжества Куч-Бихар.

  Свет фар проезжающей машины, причудливый и зыбкий, метнулся по деревьям и стенам домов, являя взору не цвета и дневную твёрдость вещей, а мир тёмных провалов, вырезанных из пустой оболочки света.

  — Когда я открою рот, у меня не найдётся слов, и эта прекрасная леди продолжит свой путь. Прощай, моя принцесса из Куч-Бихара, надеюсь, мы ещё встретимся…

  Звук собственного тихого голоса, распевавшего так храбро, немного взбодрил его.

  К тому времени, как мимо проехал на велосипеде ночной сторож, возвращавшийся с работы из богатого района, Сампатх едва держался на ногах от недосыпа.
 
  — Фьють… фью-и-ть… фьють, — сторож дул в свисток, словно из вредности пытаясь разбудить тех, кто ещё спал.

  Сампатх наблюдал, как отступают тени и перед ним снова предстаёт Шахкот, целый и невредимый, с переполненными мусорными баками и лабиринтом улиц. Постепенно он увидел путаницу проводов на верхушке электрического столба и грязные, в пятнах, стены домов, возвышающихся вокруг него, со всеми  деталями их крыш и веранд; беспорядочное нагромождение телевизионных антенн, бельевые верёвки и дворы, заполненные велосипедами, чахлыми растениями и прочими атрибутами больших шумных семей. Включили городское водоснабжение. Из всех кухонь и ванных комнат Шахкота донеслись звуки водяных насосов, и тонкие струйки воды начали наполнять длинные вереницы вёдер и разной кухонной утвари. Внизу появился отец Сампатха с ковриком для йоги. Женщины выплывали из разных домов и сливались в единый поток, направлявшийся к молочной лавке «Mother Dairy». Из храма в конце улицы донеслось пение священников. Их голоса были богаче и сильнее, чем у Сампатха, и гимны поднимались, волнами разливаясь над крышами.

  Сампатх раздумывал, избавит ли от тумана в голове крепкий утренний чай и тщательная чистка зубов и удастся ли когда-нибудь избавиться от пустоты в желудке. Спускаясь по ступенькам в дом, он встретил Амма-джи в небрежно надетом белом сари, которая выходила из дома с бидоном для молока. Она была похожа на бледное морское существо, выброшенное на берег, истрёпанное волнами, помятое и морщинистое.

  Амма-джи взглянула в усталые глаза внука. 

  — Ты что, не спал? — спросила она. — Как же ты продержишься целый день? — Она с нежным упрёком ущипнула его за щёку.

  3.

  Внизу, во дворе, мистер Чавла приступил к утренней разминке. Намереваясь начать день осмысленно, в соответствии с режимом и привычками, он выплюнул остатки сонной одури вместе с радужной струёй слюны, попавшей точно в цель. Он стоял в лучах солнца, там, куда не дотягивалась тень от дерева джамун. В той части дерева, куда в ночь рождения сына упал ящик Красного Креста, всё ещё зияла брешь, нарушавшая его изящные пропорции. Мистер Чавла наклонился вперёд, чтобы коснуться пальцев ног, а затем прогнулся, образовав идеальную дугу, достаточно упругую и тугую для того, чтобы катапультироваться в небо.

  — Омммммм, — его торжествующий клич разнёсся над крышами домов. — Омммммммм, — проревел он, сверкая зубами в лучах утреннего солнца. — Омммммм.
 
  Он сообщал миру, что он, мистер Р.К.Чавла (бакалавр гуманитарных наук, базовый курс), старший клерк Резервного банка Шахкота, готов к новому дню. Воздух задрожал, словно пронзённый стрелами. Ему было сорок лет, он был здоров и полон сил. А то, что он немного облысел и отрастил  небольшой животик… что ж, ему нравился этот образ — он придавал весомости его словам и внушал уважение. Мистер Чавла уверенно шагнул в этот мир, посрамив жалких юнцов, которые слонялись по городу, игнорируя свои обязанности. Похлопывая себя по груди и энергично работая руками, он бегал трусцой по двору.

  Потом, намазываясь кокосовым маслом в маленькой ванной, он выкрикивал из-за закрытой двери:

 — Зубной порошок на исходе. Купили бы ещё в Diana Stores. 

 Или:

 — Почему бы вам не проведать Лакшми-джи? Узнайте, спала ли у неё температура.

 Или:

 — Нужно прочистить слив. Не приходите ко мне жаловаться, когда нас атакует самая большая в мире популяция тараканов.

  Мистер Чавла надеялся пробудить в своей семье стремление прожить день так же интересно и плодотворно, как он сам. Принимая ванну, он громко лязгал металлическими вёдрами и энергично обливался водой из кружки, заливая всю ванную комнату так, что из-под двери выплёскивались миниатюрные волны. Когда же он вышел — свежий, гладко выбритый, благоухающий мылом Lifebuoy, то поднял в доме такой переполох, который, по общему мнению домочадцев, вывел всех из равновесия на целый день.

  Его рубашка нуждалась в глажке. Туфли оказались пыльными и грязными, а вовсе не надраенными до блеска, как ожидалось. Носки его расстроили: они сползали гармошкой, вместо того чтобы щелкнуть с приятным звуком упругой резинки на желаемом уровне, а именно на середине икры. Амма-джи и Пинки сбились с ног, стараясь ему угодить.

  Координируя разнообразные действия, необходимые для решения этих проблем, г-н Чавла, по обыкновению, зачитывал выдержки из газеты. 

  — Что я вам говорил? — радостно воскликнул он. — Ещё один продажный политик! Не успели мы оправиться от одного международного скандала, как вляпались в другой. Наши политики совсем распустились. У них больше счетов в швейцарских банках, чем шапок ганди, которыми они пытаются нас дурачить. Во всей стране нет ни одного честного политика. Да у нас весь парламент состоит из воров, и каждый из них отчитывается перед самым большим вором — премьер-министром. Посмотрите, как хорошо он устроился: с каждой новой фотографией становится всё толще и толще.

  Но Кульфи это не интересовало. Она сидела у окна и думала о сокровенном мире глубоких ароматов душистого перца, коры коричника, бутонов гвоздики и кассии, шафрановых рылец  крокуса. На стенах позади неё виднелись следы рисунков, которые она сделала так много лет назад и которые всё ещё можно было различить под тонким слоем побелки. К тому времени все уже признали, что она, мягко говоря, немного эксцентрична. Голод, который она испытывала во время первой, а затем и второй беременности, перерос в постоянную одержимость едой. С годами Кульфи становилась всё более странной. Полностью игнорируя шум, поднятый мужем, она продолжала смотреть в окно, а её дочь тем временем жаловалась на выбор новостей для чтения вслух:
 
  — Да ладно, — сказала Пинки, раздражённо взмахнув полотенцем и остановившись на пути в ванную, — есть из-за чего распаляться! Всё та же старая история. Каждый год одни и те же грязные сплетни. Почему бы тебе не почитать что-нибудь, что касается нас? Например, про Кинохулигана. Есть что-нибудь про Кинохулигана?

  — Какого хулигана? — изумлённо спросил отец.

  — Видишь, ты совершенно не в курсе местных проблем! Весь прошлый месяц лангур устраивал беспорядки возле кинотеатра, приставал к женщинам и дёргал их за сари, пока они не бросали свои рожки с арахисом. А все эти парни из университета — они специально ходят в кинотеатр не фильм посмотреть, а просто  постоять снаружи и поглазеть, как эта обезьяна срывает с девушек одежду! Да-да, я теперь боюсь туда ходить.

  Отец усмехнулся.

  — Почему бы тебе не взять с собой Сампатха? — предложила Амма-джи, пытаясь найти подходящие носки для мистера Чавлы и одновременно прихлёбывая чай из блюдца. — Он тебя защитит.

  — Сампатх! — фыркнула Пинки. — Какой толк от Сампатха! Если со мной будет Сампатх,  обезьяна, скорее всего, именно на меня и нацелится.

  — Что правда, то правда, — согласилась Амма-джи и сделала ещё глоток. — У него не очень-то грозный вид. Бедняга Сампатх, — вздохнула она. — Посмотрите на него: сидит себе сиднем, и ни повышения зарплаты, ни продвижения по службе — ничего не предвидится.

  Мистер Чавла посмотрел туда, где его сын сидел, сгорбившись  над тарелкой с завтраком в окружении неряшливо разбросанных  крошек. Перед ним, жужжа, как самолёт, кружила  муха, опускаясь  всё ниже и ниже над вазой с фруктами, которые жена мистера Чавлы после долгих раздумий купила во фруктовой лавке. Осторожно, как опытный пилот, она приземлилась на самую спелую сливу. Представьте её восторг от такой находки в доме. Она бегала взад-вперёд, чтобы оценить размеры своего открытия, и лишь изредка замирала, потирая тонкие чёрные лапки, как алчная бизнес-леди. Сампатх поднял румяный шарик сливы, чтобы лучше рассмотреть лицо насекомого с длинным хоботком, и тут мимо его  носа что-то просвистело — это мистер Чавла, заметив удручающую безынициативность сына, обрушил на муху свёрнутую газету — бум! — жёстко, на лету, не оставив ничего, кроме слабых ножек, болтающихся над грязной, вязкой жижей, и остатков радужного крыла.

  — Где твоя голова? — воскликнул мистер Чавла. — Одному Богу известно, с каких навозных куч и мусорных свалок прилетают эти мухи. Давай, ешь. — Он сел за стол напротив сына и отложил газету. — Как дела на работе?

  — Хорошо, — пробормотал Сампатх.

  Ответ разозлил мистера Чавлу:
 
  — Хорошо!.. Хорошо? — воскликнул он, подняв брови. — Не очень-то ты уверен. Если бы всё было хорошо, ты бы не получал ту же зарплату, что и в прошлом году, и в позапрошлом, верно?

  Постепенно все одноклассники Сампатха нашли работу. Даже те, у кого в школьном табеле были такие же оценки, как у него. Красных оценок F —  «неуд» — в таких табелях было столько, что, казалось,  эта буква размножается бесконтрольно, пользуясь отсутствием конкуренции со стороны остальных букв алфавита. Только Сампатх оставался без дела и проводил много счастливых часов, мечтая в чайных и напевая себе под нос в скверах, пока наконец мистер Чавла не нашёл для сына подходящую работу.

  — И что это за работа?  — спрашивали любопытные жители Шахкота, которым до всего есть дело.

  Этим людям мистер Чавла отвечал:

  — Он на государственной службе.

  Государственная служба! Люди представляли себе  послеобеденные сиесты. Мальчиков, которые целый день бегают туда-сюда со стаканами дымящегося чая с молоком. Они вспоминали о бесплатных лекарствах в аптеке и пенсиях. О продуктовых карточках и телефонах. О том, как легко подключить газ. Они думали, что в этой стране много выходных дней и праздников. И что на каждый из них государственные учреждения закрываются. Они воображали работу, на которой, даже если начальник окажется неприятным человеком, всегда будет много людей, на которых можно накричать — накричать даже громче, чем начальник накричал на вас. Например, на уборщика или посыльного. Можно было сказать: «Где твои мозги? Потерял по дороге на работу?» Или: «Берегись, а то получишь такой пинок, что улетишь из Шахкота в Бенгальский залив». Какое удовольствие можно получить от такой работы! На самом деле здорово иметь сына в правительстве. Люди думали о Министерстве финансов. О Министерстве промышленности. О Комиссии по делам женщин и Министерстве лесного хозяйства. О Министерстве рыболовства. Искусства и культуры. Транспорта.

  Однако Сампатх, трудившийся на задворках почтового отделения Шахкота, не считал, что ему так уж сильно повезло.

  Мистер Чавла проглотил целый зубчик чеснока для очистки крови и запил его водой, громко сглотнув. Сын так его раздражал! Он вспомнил, каким сам был в молодости — деятельным, подающим большие надежды. Он был умным, ловким и быстрым — полная противоположность своему сыну, который теперь, когда муха была мертва, сидел с пустым и безнадежным выражением лица и задумчиво смотрел, как разрастаются облака молочных пузырьков в чае.

  — Работа, — сказал отец, начиная одну из тех лекций, которые он считал себя обязанным время от времени читать Сампатху, — работа имеет две основные стороны. И неважно, кто ты — премьер-министр или мальчик-подметальщик, суть от этого не меняется. Во-первых, сама работа. Всегда старайся показать себя с лучшей стороны. Даже если для этого нужно сделать кое-что сверх обязанностей, например, забронировать для начальника билеты на поезд. Не жалуйся, это мелочь.

  Амма-джи выглянула из кухни, где собирала еду в ланч-боксы. Кульфи готовила только тогда, когда её посещало вдохновение, рутинную работу она оставляла свекрови.

  — Вы хотите на обед обычные лепёшки или с редисом? — спросила Амма-джи.

  — Я бы хотела павлинов с гранатом, — сказала Кульфи так тихо, что никто её не услышал.

  Мистер Чавла нетерпеливо замахал рукой, отвечая и за себя, и за Сампатха:

  — Редис, — сказал он, отмахиваясь от Аммы-джи. — Когда с тобой говорит начальник, всегда вставай — нет ничего плохого в том, чтобы проявить уважение — и говори: «Я сейчас же займусь этим, сэр». Это подводит нас ко второму важному пункту.

  Мать появилась снова:

  — Если лепёшек мало, я могу приготовить вам хрустящий картофель алу бхаджи, — сказала она.

  — Фазанов, павлинов, гранаты, — пробормотала Кульфи.

  Но её снова никто не услышал, а мистер Чавла обернулся к матери:

  — Мы ведём важный разговор, а ты влезаешь со своими  коробками с едой! Хочешь алу бхаджи, хочешь редис… а мы тут говорим  о перспективах карьерного роста Сампатха.

  — А я о чём? — возразила она. — Я тоже говорю о перспективах Сампатха. Если бы он не ел как следует, он бы даже до офиса не добрался. Свалился бы в придорожную канаву от голода. Сам посуди, как можно сидеть целый день и складывать цифры, когда в желудке пустота? — торжествующе спросила она.

  — Да клади в ланч-боксы что хочешь, — раздражённо крикнул он ей в ответ. — Какая разница? Почему бы тебе для разнообразия не подумать о чём-нибудь другом? Какое тебе дело, если небо рухнет на голову твоему внуку, лишь бы у него во рту был сладкий гулаб-джамун. Неудивительно, что мальчик вырос таким, прозябая всю жизнь в ничтожестве.

  Сампатх сидел между ними с таким видом, будто вот-вот упадёт в обморок.

  — Он такой, какой есть, — сказала Пинки, покрывая лаком ногти в лучах утреннего солнца, проникавшего в комнату через окно, и с удовлетворением рассматривая руки. — Он такой от природы. Но ему стоило бы купить новые ботинки в «Bata». С таким луком он ничего не добьётся.

  — О, оставьте его в покое, — сказала Амма-джи. — У него хорошие звёзды. Это просто временные трудности. Ему нужно каждый день делать  массаж головы, и препятствия на пути его прогресса исчезнут.

  — Пф! — фыркнул мистер Чавла. — Прогресс! С самого рождения этот парень неуклонно движется в обратном направлении. Вместо того чтобы пытаться подняться наверх, он стал катиться вниз и теперь уже почти достиг дна.

  — Но мир круглый, — возразила Амма-джи, довольная собственной сообразительностью. — Вот увидишь! Даже если кажется, что сейчас он катится вниз, то поднимется с другой стороны. Да-да, на вершину мира. Просто он выбирает длинный путь.

  — Говорю тебе, ничего он не выбирает. Он вообще сбился с пути. Просто сидит в сторонке и играет с мухами, — мистер Чавла повернулся к Сампатху, который закрыл глаза, представляя себе долгий и спокойный сон в прохладном тёмном месте.

  — Давай, — поторопил его отец, — собирайся на работу. Уже девять часов. Почему ты всё ещё сидишь здесь, как мешок с картошкой? — Его передёрнуло от раздражения.

 — Что происходит с этой семьёй? Я единственный, у кого есть хоть какое-то чувство ответственности, хоть какое-то представление о том, как устроен этот мир. Если бы не я, Сампатх сидел бы в специальном музее для существ, которые представляют собой гибрид картошки с человеком.

  Тоном экскурсовода он произнёс:

  — Посмотрите, как проводит день этот необычный овощ, — и, чтобы показать своё отношение к тому, как этот странный овощ проводит день, он взял ланч-бокс, твёрдой поступью спустился по лестнице и отправился на работу.

  — Фазаны, павлины, гранаты, картошка… бедный Сампатх, — пробормотала Кульфи себе под нос.

  4

  Почтовое отделение, как и многие другие административные здания, было выкрашено в жёлтый цвет. С годами краска выцвела, и теперь оно идеально совпадало по цвету с облаком пыли, которое  каждый раз окутывало Сампатха, когда он ехал на работу на велосипеде. Обычно он срезал путь, проезжая через базар, по территории больницы, а потом под оградой из колючей проволоки, которая была установлена вокруг почтового отделения, чтобы обозначить его как место, где царят официальный порядок и служебный долг. В первозданном виде ограда, естественно, не сохранилась, потому что жители Шахкота, никогда не отличавшиеся уважением к подобным глупым затеям, сразу же принялись за работу, чтобы как можно быстрее убрать это злосчастное препятствие. Они обнаружили, что проволока срочно нужна в их домах, а также в садах и во дворах. И в течение всего дня, когда они, скажем, выковыривали застрявший между зубами кусочек ореха бетеля или, положив ноги на колени кому-то из друзей, наслаждались массажем стоп, их вдруг осеняло, как можно её использовать. Им всегда хотелось нацарапать своё имя на стволе какого-то дерева или на куполе охраняемого памятника. Им нужны были крючки для занавески. Запор для ворот. Было одно растение, которое никак не хотело расти прямо. Коза, которая пыталась съесть это растение. Собака, которая норовила укусить козу. Была острая необходимость огородить территорию рядом с домом. Вскоре повсюду в ограде появились бреши, а там, где их не было, проволоку подняли на колья или втоптали в землю, чтобы можно было свободно передвигаться по городу.

  И вот уже почтовое отделение оказалось в самом центре кипучей жизни Шахкота: школьники, нищие, гончары и изготовители вывесок; коровы, свиньи и водяные буйволы; преподаватели икебаны из политеха; репетиторы по математике; сотрудники Центра лечения астмы и повара; женщины-врачи и главврач психиатрической больницы; бухгалтеры; продавцы чулочно-носочных изделий; мастера по ремонту зонтов; продавец хлеба и яиц; продавщица рыбы; мухи; постирщик, едва виднеющийся из-под кипы простыней и полотенец; садху в охряном одеянии — он улыбается и кланяется, несмотря на жару (воистину, Индия — страна чудес); скутеры и рикши, грузовики и легковушки; всевозможные матери, отцы, дядюшки, невестки, четвероюродные и пятиюродные братья и прочая седьмая вода на киселе. И Сампатх, который ехал на работу. Пинки сидела у него за спиной, а он выписывал зигзаги в поисках спасительной прохлады возле стен, под деревьями и навесами — утреннее солнце уже припекало. Бросаясь из одного голубого оазиса тени в другой, он беспорядочно двигался сквозь толпу, которая отвечала фырканьем и криками, громким гудением клаксонов и полной сумятицей.

  — Стой! — ткнула брата Пинки. — Я тут едва держусь. Ты что, даже ездить прямо не умеешь? 

  Они проехали ещё немного.  Она заколотила его в спину:

  — Это уж слишком. Дай мне сойти.  Лучше я поеду на автобусе. Меня из-за тебя тошнит.

  Сампат остановился, и Пинки, бросив на него сердитый взгляд, поправила свой фантастический наряд из полиэстера цвета заката и зашагала к автобусной остановке. Он наблюдал за ней, сделав минутную передышку, чтобы выпить стакан ледяной воды с уличной тележки.

  Когда из-за поворота показался автобус, как всегда, набитый до отказа, Пинки вытащила из волос шпильку, чтобы иметь оружие против мужчин, которые могли бы повести себя неподобающим образом, увидев рядом такую симпатичную девушку. Запрыгнув на забитые людьми ступеньки и повиснув на поручнях в надежде куда-нибудь поставить ноги, она ткнула шпилькой мужчину, который, по её мнению, не только занимал слишком много места, но и совершил ошибку, подмигнув ей, поскольку не подозревал, с кем имеет дело. Сампатх услышал, как тот испуганно вскрикнул — его голос  вырвался из окна автобуса и разнёсся по улице.

  Все пассажиры тоже закричали. Одни пытались восстановить спокойствие:

  — Ну почему ты поднимаешь столько шума из-за такого пустяка?

  Другие подбадривали:

  — Так и надо. Молодец. Покажи ему.

  Третьи неодобрительно и сдержанно замечали:

  — Некоторых дам следовало бы заставлять ходить на работу пешком.

  И автобус скрылся, обдав всех клубами выхлопных газов.

  Когда Сампатх, наконец, прокашлялся, он двинулся дальше, срезав путь через территорию больницы. Подъезжая к почтовому отделению, он, как обычно, забыл достаточно низко нагнуть голову, чтобы проехать под сооружённой им аркой из проволоки, и на ней остался висеть большой клок его волос. Возможно, потом вороны сочтут их отличным материалом для гнезда. Интересно, задавался  он вопросом, не слишком ли щедро он поддерживает растущую популяцию шахкотских ворон? Не приведёт ли это к преждевременному облысению? Или, может быть, от такого прореживания его волосы станут ещё гуще и крепче, чем прежде?

  Сампатх обратился со своими вопросами к проходившей мимо корове. В ответ та посмотрела на него грустными глазами, из которых, казалось, вот-вот покатятся крупные слёзы. Не успев огорчиться из-за её молчания, он сам ответил за корову:

  — Кто знает?

  Затем, прислонив велосипед к столбу, неопределённо взмахнул рукой  — «кто знает?» — и поспешил в отдел сортировки.

  Внутри почтового отделения было темно и грязно. По непонятной причине единственным окном в нём было то маленькое окошко, через которое продавали марки, но и оно ещё было наглухо закрыто. По грязному серому полу были разбросаны скрепки, бланки и папки, а верхушки шатких башен из древних бухгалтерских книг и писем, почерневших от пыли, скрывались в бесцветной мутной мгле над головой.

  Сампатх стоял в дверном проёме, зажмурившись, чтобы глаза успели привыкнуть к переходу от яркого света к тени. В конце концов, он всю ночь не спал — нужно было быть особенно осторожным. Он медленно разлепил веки, позволив зрачкам  привыкнуть к окружающему сумраку, к воздуху, наполненному тенями и мутью, как вода в пруду. Летом всегда так: пейзаж радует  лишь несколькими блёклыми красками, а чувства перегружены резким контрастом между светом и тенью.
 
  — А, Сампатх, —   воскликнули  два голоса с явным облегчением от того, что это он, а не начальник почтового отделения, и продолжили разговор, который уже шёл полным ходом. Вскоре Сампатх разглядел своих коллег, которые сидели в полумраке, закинув ноги на стулья друг друга, и обсуждали того самого лангура, на которого утром  жаловалась Пинки.

  — Мне было так неловко, — сказала мисс Джъёцна. — Не успела я опомниться, как эта обезьяна порвала мои шальвары, выхватила рожок с арахисом и убежала. Теперь мне приходится шить новые шальвары, и вы даже представить не можете, какие проблемы у меня возникли с портным. Я ему говорю: «Либо вы не умеете пользоваться сантиметром, либо за ночь я уменьшилась вдвое. Как я могу ходить в таком огромном шатре? Как на меня будут смотреть?» А он отвечает: «На вас будут оборачиваться, тётушка, потому что шальвар-камиз вам очень идёт». «Не называйте меня тётушкой, — говорю я. — Думаете, я такая старая, что вы можете называть меня тётушкой?» И посмотрите, что он сделал с моей нижней юбкой…  — приподняв сари, она показала оборку с рюшами, которая была пришита из рук вон плохо.

  Сампатх был потрясён. Мисс Джъёцна взмахнула ногами. (Какие красные ногти! Словно драгоценные камни, словно жуки, чудесные красные ногти!) Ему показалось, что его уши слегка присыпали перцем.

  Мистер Гупта, вовсе не склонный, подобно Сампатху, наблюдать со стороны, воспользовался этой возможностью, чтобы проявить себя.

  — О, нет! — он помахал пальцем у неё перед носом, — нет-нет-нет! Никогда не носи такой оттенок зелёного. Посмотри, он совсем не подходит к твоему цвету лица.

  — Арре, мистер Гупта, что вы говорите? — воскликнула мисс Джъёцна с притворным ужасом, который заставил его рассмеяться. (Зубы у него были ослепительно белыми — такая   белизна в этой пыльной и жёлтой стране встречается только в некоторых особо защищённых местах, например во рту.)

  — Ты что, никогда не смотришься в зеркало? — поддразнил он. — Посмотри, и увидишь, что я прав. Как всегда. — Он подмигнул ей.

  — Будете моим фэшн-консультантом на свадьбе? — Она тоже рассмеялась. — Вы явно разбираетесь в этом лучше меня. Верно, Сампатх?

  Она кокетливо ткнула мистера Гупту линейкой, и он захихикал ещё сильнее.

 — Что скажете? Посоветуете, что мне надеть на свадьбу?

  Свадьба дочери начальника почтового отделения должна была состояться в Садах Бадшаха, примыкающих к его дому, в начале свадебного сезона. И в этот самый момент работникам почты следовало усердно заниматься организацией выступлений музыкантов, кебабами, рикшами и сотнями других важных задач, которые необходимо решить в подобном случае. Потому что всем ясно: когда дело касается свадьбы, вся официальная работа должна быть приостановлена, и сотрудники любого офиса, в семье начальника которого происходит свадьба, должны помочь с организацией торжества. Это общепринятый офисный протокол. Каждому из них были поручены определённые задачи.

  Когда вошёл этот начальник — Директор Почтовой и телеграфной Службы Шахкота, они тут же вскочили.

  — Доброе утро, сэр, — мисс Джъёцна быстро поправила сари.

  — Будьте любезны, приступайте к работе, — сказал мистер ДПС — Почтовое отделение должно быть закрыто. Займитесь цветочными гирляндами. Свяжитесь с продавцом сладостей и поварами, которые готовят бирьяни. Найдите людей для установки шатра. Распорядитесь, чтобы поставили стулья. Будьте любезны,  забронируйте билеты на вокзале. Квитанции должны лежать у меня на столе. Будьте любезны, организуйте всё это.

  Можно было подумать, что он выучил первые слова — а за ними и все последующие — по какой-то методичке.

  — Будьте любезны, засучите рукава и начинайте! — рявкнул он.

  В голове у Сампатха всё закружилось: все эти нижние юбки, ногти на ногах и обезьяны. Его накрыла волна сонливости. Но внезапно он вспомнил совет, который получил утром, и, подражая тону отца, затараторил:

  — Да, сэр. Я сейчас же займусь этим, сэр.

  Однако, он сам был так изумлён и шокирован собственными словами, что  вторая  половина  фразы — «займусь этим, сэр» — прозвучала растерянно и затихла, устремившись к высокому потолку, где с неровным трепетом, похожим на прерывистое сердцебиение, вращался опутанный паутиной вентилятор. Все обернулись и удивлённо уставились на Сампатха. Никогда ещё они не слышали, чтобы он произносил такие слова. Это было совсем на него не похоже. Осознав, как странно он себя повёл, Сампатх покраснел, развернулся и юркнул за свой стол в тёмном углу почтового отделения.

  — Я за тобой присматриваю, — бросил вслед ему начальник. — Будь любезен, веди себя прилично.

  Какое-то время Сампатх без особого энтузиазма пытался подсчитать расходы на свадьбу в бухгалтерской книге. Устроившись на старом телефонном справочнике, чтобы не провалиться сквозь сломанное сиденье стула, он начал заполнять страницу цифрами из счетов и квитанций. Но квитанций и счетов было так много, и все они были так похожи друг на друга, что он запутался и был вынужден начинать снова и снова, складывая их вместе и разделяя на кучки, раскладывая в обратном порядке и теряя. Сампатх пытался проследить за рядами цифр до самой нижней строчки с надписью «Итого», но как бы он ни старался, как бы ни силился заострить своё внимание, словно иглу, на которую можно нанизывать число за числом, его мысли путались всё больше и больше, и ему опять приходилось начинать сначала. Когда же знойный день разгорелся в полную силу, зевота встала непреодолимой преградой между ним и пыльными страницами, и он переключился на свежую почту.

  Мистер ДПС отправился по делам к ювелирам. Мисс Джъёцна и мистер Гупта продолжали подшучивать друг над другом. Сампатх просматривал  только что прибывшие на автобусе из Дели открытки и письма, которые нужно было разложить в  порядке доставки. Он переворачивал их, нюхал, разглядывал марки, изучал названия, напоминающие имена диковинных птиц: Бомбалапетти, Пудуккоттай, Аурангабад, Тонк, Коимбатур, Куваппалли, Пиплу, Тхимпху, Кампала, Каир, Альбукерке. Он подносил их к свету —   конверты, наполненные надеждой и возможностями, связанными с другими мирами. Он отпаривал их над кружкой чая или просто вскрывал, так как из-за влажности воздуха клей почти полностью терял свои свойства, и весь остаток дня не торопясь изучал их содержимое. С тех пор как Сампатх начал работать на почте, большую часть времени он проводил за этим занятием. Он читал о семейных распрях и любовных интригах, о заключении браков, о рождении детей, о смерти людей и возвращении призраков, о расставаниях и новых встречах. Он читал о стихийных бедствиях, наводнениях и землетрясениях, а также о таких незначительных вещах, как нехватка шампуня. О больших городах и о деревнях, которые были намного меньше Шахкота. В некоторых странах люди принимали ванну только раз в неделю, а женщины  даже в старости носили короткие платья. Он узнавал много интересного. Время от времени из-за границы приходили открытки, адресованные жителям престижных районов Шахкота, и Сампатх часами размышлял, например, над изображением пальмы на фоне моря, такого синего, будто его покрасили краской, или деревенской красавицы из Швейцарии в платье с тугой шнуровкой и двумя толстыми жёлтыми косами, которые так и хотелось съесть. Швейцария — холодная страна, где нет ни пятнышка грязи. Здесь, в полуденной жаре Шахкота, Сампатх так живо представлял себе холод и чистоту, что у него волосы вставали дыбом.

  Когда к вечеру выяснилось, что он не выполнил ни одного из заданий, его отправили домой, пригрозив ужасными последствиями. На следующий день он должен был прийти раньше всех и закончить работу. Как же они его мучили! Он так хорошо проводил время, когда ему никто не мешал. И как вообще он может  сосредоточиться? Прошлую ночь он провёл без сна, как и предыдущую, и, без сомнения, не заснёт и этой ночью.

  Любопытно, что сонливость одолевала его, когда нужно было работать, но он чудесным образом забывал о ней, когда находил что-то интересное. По дороге домой он вспомнил, что видел открытку с изображением обезьяны с огромным страшным красным задом.

5.

  Несколько месяцев спустя, когда в Шахкот пришла зима, когда ночи стали прохладными, а город украсился цветами, наступил день свадьбы дочери мистера ДПС. Вскоре после восхода солнца весь персонал почтового отделения в соответствии с указаниями начальника приступил к выполнению таких необходимых задач, как  развешивание бархатцев и перца чили в дверных проёмах,  доставка  световых гирлянд  для украшения деревьев, а также молодых и нежных козлят для приготовления бирьяни. Мисс Джъёцна и мистер Гупта взялись за дело с огромным энтузиазмом: они бранили музыкантов и монтажников шатра за нерадивость, пробовали кебабы на мягкость, встречали родственников на вокзале, радостно бегали с набитыми сумками к портным и обратно. В такой момент никого нельзя подводить.

  Сампатху поручили наполнять стаканы шербетом, мыть, когда гости их опустошат, а затем наполнять снова. На общем совете было  решено, что такую простую  работу можно доверить даже ему. Но ведь так скучно  наполнять и мыть сотни стаканов, особенно когда сам уже напился вволю. Сампатх начал бросать лакомые кусочки еды бродячим собакам, которые собрались на задворках свадебного шатра в надежде урвать что-нибудь с праздничного стола. А когда повара пригрозили ему: «Прекрати, а то пустим тебя на фарш с луком», — он решил осмотреться, чтобы изучить устройство дома. Он открыл двери и заглянул в шкафы с посудой. Перебрал содержимое комода. Но всё оказалось довольно подержанным и пыльным. В доме мистера ДПС Сампатху не попадалось ничего особенно интересного, пока в конце коридора он не набрёл на комнату, заваленную свадебными нарядами. В ней сестрички-кузины переоделись, помогая друг другу, а потом в спешке убежали, оставив свои вещи в полном беспорядке. Конечно, то было не приданое невесты, которое хранилось под замком, и не драгоценности тётушек, которые тоже были заперты на ключ, но всё же здесь было много любопытного. На полу, кроватях и стульях была разбросана одежда, предназначенная для нескольких дней празднования.

  Он видел оборки из павлиньего шёлка и крошечные складки из розового атласа, отрезы ткани и сари всех мыслимых цветов, материю, пронизанную золотыми нитями, усыпанную блёстками и осколками стекла, с вышитыми попугаями и цветами лотоса из серебряных нитей. Были узоры пейсли глубоких сливовых и сияющих янтарных оттенков. Были бархатные ткани тёмных и бледных, молочно-пастельных тонов, лишь слегка отливающие розовым или фисташковым. У ног Сампатха волнами  вздымалось множество белоснежных нижних юбок.

  Он откупорил бутылку с розовой водой, и её аромат смешался с насыщенным мясным запахом бирьяни, долетавшим снаружи. Сампатх, чьё обоняние обострилось за годы пристального изучения диковинных ароматов, которые преподносил ему мир, мог также различить запахи мускуса, нафталина, бархатцев и детской присыпки. И сандалового масла. О, благоухающий мир! Он почувствовал, как легко стало на сердце. Он прижал ткани к щеке, позволил их скользкой тяжести, струясь, перетекать из одной руки в другую. Он заворачивался в розовые, зелёные и жёлтые, как куркума, ткани, пока не стал похож на коробку конфет в праздничной обёртке. Открыв шкатулку с украшениями сестричек-кузин, Сампатх рассматривал причудливые переливы жемчужин на серебряных стебельках, камень, сияющий, как глаз, и изящную раковину. Он представлял себе солнце, спрятавшееся в чаше цветка. Он положил в рот голубой камень, потом вынул его, прохладный и круглый, и покатал по руке. К носу он прикрепил кольцо, украшенное блестящими стеклянными подвесками-каплями, какие бывают на люстре. Сампатх задался вопросом, можно ли назвать его прекрасным.

  В комнате стоял полумрак, потому что Сампатх закрыл и окно, и дверь, чтобы проводить своё исследование без помех. Желая  рассмотреть себя во всей красе, он зажёг свечу у зеркала и стал наблюдать, как превращается в великолепную птицу, в роскошное насекомое. Зеркало было мутное, покрытое пятнами от старости. Ему казалось, что он находится где-то далеко, в другом измерении. В этой раме он мог бы быть фотографией, картиной, сказочным персонажем. И из этого далека, окутанный тайной, согретый романтикой происходящего, Сампатх почувствовал внезапную острую тоску, жажду воображаемого мира, чего-то, чего никогда не знал, но ощущал глубоко внутри себя. Его палец тянулся к свече, словно мотылёк, и он водил им взад-вперёд по жёлто-голубому пламени.


  Сампатх вспомнил, как совсем ещё недавно допоздна сидел над книгами, пока остальная семья спала, и готовился к экзамену, тесту или писал развёрнутый ответ на какой-нибудь вопрос. Он обёртывал голову влажной тканью в надежде, что станет прохладнее, но пот всё равно щекотал спину, как быстрые лапки жука, ручка скользила в руке, а чернила расплывались, оставляя на странице сине-чёрные кляксы, похожие на отпечатки лап чудовища. Он вспомнил, как даже тогда, если под рукой стояла свеча, его палец отрывался от строчки, которую он надеялся запомнить, и, подобно слетавшимся к нему мотылькам, тоже иногда попадал в пламя и обжигался.

  Он знал, что на следующий день  вместо ответов на вопросы, написанные мелом на доске, — десять самых важных политических реформ, проведённых царём Ашокой, или преимущества и недостатки кастовой системы — в его тетради останется пустое место. Перед мысленным взором Сампатха эти вопросы сливались в одну смутную картину вместе с требованиями к почве и высоте над уровнем моря для хорошего урожая пшеницы, стадиями размножения инфузории туфельки и доказательством того, что в  треугольнике внешний угол равен сумме внутренних противоположных углов.

  Он смотрел, как в ночи вспыхивал и съёживался клочок бумаги. Скатав капающий воск, мягкий и жирный, в дюжину шариков разного размера, он разрезал их чертёжными инструментами; изучал качающийся шар света сквозь стенки пустого стакана; гладил пальцем рассохшееся дерево стола. С открытых перед ним страниц в его сознание проникали лишь отдельные бессвязные слова. Фрагменты предложений. Мысль о тёмной реке, протекающей по светлой стране. Прохладные «о» в слове «Гонконг», которые ласкают язык, как вода. Он обводил контуры карты, на которой были изображены саванны мира, проводил пальцем по горным хребтам в атласе, по венам голубых рек. Но забывал о том, что нужно срочно закончить работу, что завтра предстоит важный экзамен.

  Он тогда держал свечу на таком расстоянии, чтобы не чувствовать её тепла, но оставаться в круге света. Он вспомнил, как подносил свечу к зеркалу. Как пламя, обдавая лицо горячим, нетерпеливым дыханием, выхватывало из темноты подбородок и щёку или руку, нос, рот. Он смотрел, как губы произносят слова, случайные слова: иногда просто «привет» или даже «ммм». Их след на мгновение повисал в воздухе, а затем растворялся в тишине, как рябь на воде от маленького камешка, и уступал место покою. Иногда он вообще не издавал ни звука, а, как рыба, просто шевелил губами в тусклом свете, втягивая ртом воздух, словно воду.


  Теперь Сампатх обвёл взглядом контуры лица в зеркале и свой фантастический наряд. Он улыбнулся и поклонился отражению, как будто оно было его почётным гостем. Ящерицы на стене смотрели на Сампатха суровом взглядом. Он показал им язык и вдруг почувствовал себя до смешного счастливым. Может, он был создан для жизни, украшенной парчой с изысканными узорами из драгоценных камней. Может, он был создан для того, чтобы носить  туфли из шёлка и одним взмахом руки привлекать внимание всего мира. Приняв эффектную позу, высокомерно задрав нос и взмахнув рукой для пущего  драматизма, он запел, сочиняя собственные слова на популярную мелодию:

  — Мой костюм японский, тра-ля-ля, мой обед китайский, тра-ля-ля, но пусть где-то я скитаюсь, тра-ля-ля, сердце дома оставляю. Не волнуйтесь, папа с мамой, сердце дома оставляю. — При этом он вращал бёдрами, описывая идеальные круги.

  Когда Сампатх вышел из комнаты и направился туда, где только что начался праздник, он воспрял духом, почувствовав запахи бирьяни и кебаба. Его воодушевил блеск элегантных нарядов и украшений, звон тарелок и мисок для омовения пальцев, смех прибывающих гостей, а также шипение сладостей, которые жарились в топлёном масле неподалёку от шатра. От входа в мандал до фонтана, расположенного в центре, тянулась красная ковровая дорожка. Сампатх принялся скакать по ней взад и вперёд, дрыгая ногами и раскачивая  кольцом в носу. Мистер ДПС и его жена, угощавшие семью будущего зятя напитками и закусками, встретили его приближение ошеломлённым молчанием. Сампатху казалось, что его ноги не касаются земли, как будто он парит в каком-то безвоздушном пространстве и не чувствует тяжести головы и  тела. 

  — Завтра будет слишком поздно, — пропел он, и под носом  задрожали капли, похожие на подвески люстры. Он залез на бортик фонтана и прыгнул в струи воды, окатив почтенных дам, так что они разбежались, визжа от испуга. 

  — Встретимся под банановым деревом, — прощебетал Сампатх, — и больше не будет разговоров о сердечной боли.

  И медленно, с наслаждением, чувствуя, что поступает правильно, он начал раздеваться. Зрители в ужасе завопили. Однако в этот волнующий момент он принял их крики за возгласы восхищения. В собственном, неповторимом стиле Сампатх сбрасывал с себя сари и дупатты. Он развернул последний блестящий кусок ткани, но чувствовал, что всё ещё не достиг ослепительной вершины своего представления, к которой стремился, которой жаждал всем существом. Сампатх не мог позволить себе сдаться и начал расстёгивать рубашку. Он подбросил её в воздух, как герой, отбрасывающий тряпку, которой протирал оружие, чтобы убить врага. Под визг и вопли, становившиеся всё громче, он опустил руку к брюкам. 

  — Остановите его, — крикнул мистер ДПС, и несколько человек бросились вперёд. Но Сампатх ловко взобрался на верхний ярус фонтана и одним быстрым движением спустил и брюки, и трусы. Повернувшись спиной к толпе, он выставил свой смуглый зад и принялся бешено им трясти, в экстазе наслаждаясь вечерним развлечением, которое сам только что устроил.

  — Ай-яй-я-а-й! Что ты натворил! — закричала семья, когда Сампатх вернулся домой, промокший до нитки, пришедший в себя и уволенный с работы. 

  — Будь любезен, убирайся, — сказал ему мистер ДПС таким холодным тоном, что у Сампатха кровь застыла в жилах. — Тебе больше не нужно являться на работу.

  Впрочем, эту работу он всё равно ненавидел. Она была ему в тягость. Он не желал и не мог её выполнять и не хотел никакой другой работы. Он и с ней бы не справился. Сампатх почувствовал, как в нём растёт решимость. Но...

  — Что?! Ты потерял работу?!

  — Ай-ай, от этого парня одни беды и несчастья.

  — У тебя нет ни капли здравого смысла.

  — Тебе в нос попала вода?

  — Что же нам теперь делать?

  — Ты что, правда снял трусы?

  — Ты весь в синих пятнах от мокрой одежды. Иди, вымойся с мылом.

  — С завтрашнего дня начинай искать новую работу.

  — От мокрых волос бывает переохлаждение головы. Массаж головы с кунжутным маслом согреет мозг.

  — Завтра утром отправляйся в Управление общественного транспорта и подай заявку на вакансию.

  — Неужели ты открыл рот в фонтане? Это же очищенные сточные воды. Ты мог наглотаться крошечных червячков.

  — Подумай о стратегиях проведения интервью.

  — Если ходить босиком по грязной воде, через пальцы ног в организм попадут всевозможные микробы. Надевай носки и обувь.

  — Ты совершенно никчёмный человек. Сходи завтра днём в Статистическое бюро и узнай, есть ли у них вакансии. Сходи в больницу, в монастырь, в сельскохозяйственный центр, в офис электросбытовой компании… На молочную ферму Ану, на производство сливочного масла Уттерли Баттерли Делишез.

  Выразить соболезнования пришли мистер Гупта и мисс Джъёцна.

  — Арре, Сампатх-джи, как ты мог такое натворить?

  — Теперь тебя и правда пустят на фарш для кебаба.

  — Теперь тебе крышка...

   Как же громко все они говорили и кричали! И всё это продолжалось и продолжалось без конца!

  Сампатху казалось, что они сговорились сплести вокруг него сеть из криков и воплей, чтобы поймать и связать навеки. Их вопросы его терзали. У него болела голова и щемило сердце. Ему было ужасно себя жалко.

  — Что я такого сделал?! — закричал он. — Я ничего не сделал. Хватит на меня кричать. Хватит говорить. Замолчите. Замолчите. Замолчите. — Он вышел на балкон и захлопнул за собой дверь. Но они не умолкали. Он слышал их даже через дверь. Сампатх поднялся на крышу.

  Как же он ненавидел свою жизнь. Это был нескончаемый поток страданий. Он родился и жил в тюрьме. Единственный раз в жизни  ему удалось немного повеселиться — и его тут же одернули и наказали. Он родился невезучим, вот в чём дело. Вокруг него возвышались  соседские дома, которые казались ловушкой, лабиринтом из лестниц и стен, и окна в них открывались только для того, чтобы смотреть в другие окна.

  На душе у него стало горько. Конечно, подумал он, такое окружение вредит психическому здоровью. Небо над ним было чередой квадратов и прямоугольников между бельевыми верёвками и телевизионными антеннами, балконами, цветочными горшками и баками для воды. Похоже на кусочки пазла.

  "Как бы вы подошли к решению этой проблемы?"


  Как ни странно, по какой-то необъяснимой причине он вспомнил насмешливый голос Отца Мэтью Математика, стоявшего у классной доски в  Миссионерской школе.

  "Чтобы получить хорошую оценку, покажите все шаги, ведущие к достижению конечного результата".

  Он снова и снова прокручивал в голове свои дни, работу, жизнь и даже мысли. Всё те же дни. Всё то же место. Та же дорога... и почтовое отделение в конце пути — как точка в конце предложения.

  Он не хотел другой работы.

  Он хотел простора.

  Широкого простора и свободных дней, которые он мог бы заполнять чем пожелает— или вообще ничем. Здесь же тишина и пространство человеческого существования сжимались и искажались, вынужденно принимая скрытые формы, и Сампатх мог обнаружить их лишь в немногих местах: на работе в те минуты, когда он отвлекался от служебных обязанностей; между взглядом и строками газеты, которую держал в руках тот, кто никогда не переворачивал страниц; в глазах женщины, смотревшей куда-то вдаль сквозь мельканье вязальных спиц; за бормотанием молитв; изредка — во взоре, способном пронзить всё вокруг, чтобы отыскать открытые пространства. Но нет, Сампатху не суждено было обрести покой. Его разоблачали и изгоняли из каждого убежища, которое он пытался найти.

  — Ай, ай, что будет с этим парнем?

  — Мне потребовался целый год, чтобы найти эту работу на почте…

  Вокруг него в цветочных горшках ворковали и суетились большие семейства голубей, словно пытаясь окружить себя коконом пушистого комфорта. Сампатх, внезапно разозлившись, топнул ногой, чтобы напугать их. Они взлетели, но тут же опустились обратно. Воркованье и суета, воркование и суета.


  Из окна под ним показалась голова матери. Видимо, ей тоже хотелось немного побыть в тишине после всего этого шума. Он смотрел, как она высовывается из окна, вытягивая шею, чтобы заглянуть в сумку с покупками, которые кто-то нёс с базара. Он услышал, как она взволнованно бормочет про себя: «Джекфрут». А потом от волнения произносит это слово неправильно: «Кек-фурит. Но от него у всей семьи будет учащённое сердцебиение!»

  Он видел и старого учителя бенгальского языка, который сидел с пишущей машинкой на верёвочной кровати у ворот. Он громко стучал по клавишам, и, когда в конце каждой строки раздавался звон каретки, делал паузу и зачитывал написанное вслух.

  Мистер и миссис Райпур, обитавшие в задней комнатушке большого обветшалого семейного дома Райпуров, вышли погулять с младенцем среди канн в своём саду.

  — Какая красивая малышка, — умилялся мистер Райпур. — О, какая красавица. Смотри, её личико так похоже на моё.

  — И совсем не похоже, — возразила миссис Райпур. И запела  «Маленький носик»: — Носик-горошинка, розы бутон, пусть, моя радость, придёт к тебе сон.

  Где-то вдалеке загудел генератор.

  "xy = 0 и x ; 0, тогда y = 0. Если есть x и y, и результат равен нулю. Если x не равен нулю, значит, y равен нулю".

  Сампатх вспомнил, что ему ни разу не удалось решить задачу, которую задавал Отец Мэтью Математик, ни разу не удалось расчистить эти заросли цифр и букв на доске и выстроить их аккуратными рядами, следуя упорядоченной последовательности стрелок, чтобы получить решение, совпадающее с ответом в конце учебника.

  "Употребление джекфрута в пищу летом вызывает беспокойство, а у некоторых людей — раздражительность".

  — Маленькая звёздочка, — пела миссис Райпур, — ты цветок прелестный. Роза, луноцвет и жасмина цвет.

  — И цветная капуста, — добавил мистер Райпур.

  — Редис. Это редис? Нет, картофель. Картофель? Нет, редис.

   Где-то зашипела скороварка. Кульфи Чавла с гуавой в руках поднялась по лестнице, ведущей с балкона на крышу. Жалея сына, она незаметно подошла к нему сзади. 

  — Хочешь гуаву?  — Она не смогла удержаться и купила её, хотя сезон только начинался и гуава была твёрдой. Она ласково потянула его за ухо.

  Его мысли вернулись к почтовому отделению.

  Ему хотелось крикнуть: «Нет! Не хочу я никакой гуавы». Но у него заурчало в животе, и он взял фрукт в руки. Он был зол и раздражён. Гуава была прохладной, зелёной, её вид успокаивал.

  Почта. Почта. Почта. Сампатха от неё тошнило. Он решил больше не думать о ней.

  Гуавы вкусные, они освежают, их нужно есть как можно чаще.

  Он смотрел на фрукт и мечтал впитать в себя всю его прохладу, всю его тишину и спокойствие.

  — Ну что же мне делать? — вдруг спросил он вслух. — Что, что, что? — Он пристальным, яростным, горящим взглядом уставился на гуаву и встряхнул её. И почувствовал, как она расширяется в ответ, вспухая под его пальцами.

  — Что мне делать?! — воскликнул он, в отчаянии встряхнув её снова. — Я не хочу работать. Мне не нравится так жить, — простонал он… И вдруг прямо под его изумлённым взглядом поверхность гуавы поднялась ещё выше… и она взорвалась с оглушительным «Бум!». Нежная мякоть распалась на мелкие кусочки, которые  взмыли высоко в небо, а семена разлетелись во все стороны и осыпали людей на балконах, на крышах, и даже на улице.

  — Ого! — воскликнула Лакшми-джи, которой что-то попало в глаз. — Что там происходит? В этом доме вечно случается что-нибудь странное.

  Но ей никто не ответил. Наверху, на крыше Сампатх почувствовал, как его тело наполняется прохладной зеленью, а сердце разбухает от таинственной дикой сладости. Он ощутил, как по жилам течёт бодрящий прозрачный сок, совсем не похожий на человеческую кровь. Как такое возможно? Он мог бы поклясться, что в него вселилась неведомая сила, и внутри у него происходит что-то необычное. Он как-то странно содрогнулся, а потом его лицо озарила улыбка.

  — О боже, — сказала Кульфи. — Сампатх, сынок, я пожалуюсь продавцу фруктов. Может, хочешь яйцо?

  Босые ноги Сампатха чувствовали холод, идущий от пола. Ветерок сдувал волосы со лба. По рукам бегали мурашки. Он подумал об общественном транспорте, о Статистическом бюро, о массаже головы, о носках и обуви, о стратегиях ведения интервью. О том, что его никогда не оставляли в покое, о том, что он не мог уснуть, и о том, как отец поучал и наставлял его в комнате внизу.

  — Нет, — ответил Сампатх. Сердце в его груди было огромным. — Нет, я не хочу яйцо, — сказал он. — Я хочу свободу.