Последний человек

«Смотрите! Я показываю вам последнего человека.
“Что такое любовь? Что такое творчество?
Что такое устремление? Что такое звезда?” — так спрашивает последний человек и моргает».
Фридрих Ницше
«Так говорил Заратустра»

Глава 1
Йодель шёл посередине того, что когда-то называлось проспектом. Ноги шаркали по растрескавшемуся асфальту, из трещин торчали пучки пырея и тонкие берёзки, белые, как кости. По обе стороны стояли дома-скелеты: двадцатиэтажные коробки с выбитыми глазницами окон, облупившейся плиткой, ржавыми рёбрами арматуры, торчащими из разломов. Мох полз по стенам густой, тёмный, как запёкшаяся кровь. Где-то на уровне пятого этажа из проёма росла целая рябина — тонкая, упрямая, с гроздьями красных ягод, которые никто не собирал.
Ветер гнал по дороге обрывки газет, полиэтилен. На ветру скрипела вывеска — половина букв отвалилась, осталось: «...ЛА... АПТЕ...». Ноги помнили, как обходить ямы. Как не наступать на ржавую решётку, под которой может быть подвал.
Впереди, там, где проспект упирался в мост, торчал остов кинотеатра. Крыша обвалилась внутрь, и из проёма росло дерево — толстое, с корнями, обвившими бетонные ступени, как пальцы гиганта.
Йодель остановился. Перевести дыхание. Сердце колотилось неровно, с паузами, будто забывало, зачем ему стучать. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Почувствовал привкус железа на языке.
И тут услышал шум. Голоса. Молодые, злые.
— ...быстрее ...быстрее...
— ...вдоль реки пошли, я видел след...
— Не след, а кровь. Кровь была на камне.
—Охотники — пронеслось в голове.
Йодель дёрнулся. Вжался в стену. Пальцы сами нащупали трещину в бетоне, вцепились. Сердце рванулось от слабости. Грудь сдавило. Он сглотнул, заставляя себя дышать тихо.
Шаги приближались. Трое. Нет, четверо. Голоса стали ближе.
Йодель шагнул в тень проёма. Сжался. Спина вжалась в холодный, влажный бетон.
И вдруг увидел её.
Дарья. Из общины. Худая, в рваной телогрейке. Она шла по другой стороне проспекта.
— Дурёха... — выдохнул Йодель. Голос получился хриплый, чужой. — Куда ж ты...
Он шагнул вперёд. Нога зацепилась за корень, тело качнулось. Он выставил руку, чтобы не упасть.
И в этот момент грянул выстрел.
Звук был плоский, сухой — как треск сучка. Дарья дёрнулась. Не упала сразу — ещё секунду стояла, удивлённо глядя на свою грудь. Она села на асфальт — мягко, почти аккуратно. И завалилась на бок.
Йодель побежал.
Ноги не слушались. Мозг кричал — беги, а тело шло рывками, спотыкаясь. Сердце колотило в горле.
Второй выстрел.
Что-то ударило в ногу. Не боль — толчок. Как будто кто-то ткнул пальцем. Йодель подкосился, рухнул на колено, схватился за голень. Пальцы нащупали что-то тёплое, липкое.
— Дарья! — крикнул он. Голос сорвался.
Охотники были ещё далеко. Голоса — за поворотом. Три минуты. Может, две.
Йодель пополз. Локти обдирались о бетон. Нога горела. Дотянулся до Дарьи. Схватил её за руку.
Глаза у неё были открыты. Мутные. Губы шевелились.
Йодель дёрнул её за рукав. К окну. Оконный проём первого этажа — без стекла, только бетонный подоконник. Он перевалился через него сам, потянул Дарью за собой. Тело было тяжёлое. Он упал на спину на пол бывшего магазина. Кафель. Разбитая плитка.
Запахло плесенью и старой краской.
Он потянул Дарью дальше. В провал в полу. Лестница вниз. Подвал. Темнота.
Они скатились. Йодель ударился спиной о ступеньку, но не почувствовал боли. В подвале пахло землёй, ржавчиной и старым гнильём.
Дарья зашевелилась. Губы дёрнулись. Из горла рвался звук — хриплый, булькающий.
Йодель зажал ей рот ладонью.
— Тихо, — прошептал он.
Её тело билось под его рукой. Горячее. Влажное. Глаза — широко раскрытые, с лопнувшими сосудами.
Сверху были слышны шаги. По кафельному полу. Скрип стекла под подошвами.
— Никого нет
— Они должны быть где-то здесь, — голос низкий, хриплый. Молодой. — Кровь на асфальте. Я видел.
— Посмотри за зданием, — второй голос, снаружи, приглушённый стеной. — Я проверю заросли у реки.
Шаги по кафельному. Ближе. Ближе. Йодель вжался в угол, прижимая Дарью к себе. Её дыхание обжигало его ладонь. Сердце колотилось так, что казалось — услышат.
Шаги остановились. Прямо над ними. Пыль сыпалась с потолка.
Потом — скрип. Шаги удалились. Сверху донёсся голос:
— Нету. Давай к реке.
Шаги. Голоса. Дальше. И тише.
Йодель не убирал руку. Десять секунд. Двадцать. Считал удары сердца. Тридцать. Сорок.
Убрал.
Дарья не кричала. Она смотрела на него. Губы шевелились. Он наклонился.
Он посмотрел на свои руки. И только тогда увидел — ладонь в крови. Густой, тёмной.
Посмотрел на ногу. Там была царапина. Маленькая. Едва сочится.
Кровь была Дарьи.
— Куда ты пошла?
—К стене. Там люди…
Кровь брызнула у нее изо рта
— Какая стена? Какие люди? Ты бы до реки не дошла.
— Я просто устала, Йодель... — голос был как шёпот сухой травы. — Скажи Савве, что я не хотела...так.
Йодель кивнул. Горло сжало.
Она закрыла глаза. Губы перестали шевелиться. Грудь не поднялась.
Он сидел ещё долго. Держал её руку. Кожа остывала. Медленно. Пальцы становились твёрже.
Потом встал. Накрыл её рваным одеялом, которое лежало в углу подвала. Пошёл к реке умыться.
Вода была холодной.
Он сидел и смотрел на реку. Внутри было пусто. Только стук сердца. Неровный. С паузами. Солнце садилось за крышами домов.
Надо было успеть добраться до ночлега.
— Тяжелый день — подумал Йодель — Эта стена, как наваждения. Никто не знает, что за ней. Но Идут. Группами. Поодиночке. Как зачарованные в поисках лучшей жизни. За стеной ли она? Говорят, там цивилизация. Как в книгах. Люди живут как до катастрофы. Электричество. Технологии. По верху стены ток. Синий. Трещит. Кто-то даже видел самолет над стеной.
 
Он перешел через мост. Конструкция из белого бетона. Без перил. Асфальт вздулся, потрескался, и в трещинах торчала трава. Внизу текла вода. Тёмная, медленная, с островками нанесённого мусора. По ту сторону стоял скелет гостиницы. «Украина». Йодель не помнил, откуда знает это слово. Башня торчала в сером небе, облепленная диким виноградом, с провалами окон, из которых росли тонкие деревца.
Он опирался на палку. Нога ныла. Каждый шаг отдавался в груди тупым, глухим ударом.
И тут он услышал крики и ругань.
У подножия башни, на площадке перед бывшим входом, горел костёр. Небольшой — доски, обломки мебели. Двое стояли друг против друга. Молодой — худой, жилистый, с вихром тёмных волос и лихорадочным блеском в глазах. В руке — нож. Напротив — пожилой. В засаленной куртке. Глаза пустые.
— Мое! — кричал молодой. Голос срывался, петушился. — Моя комната!
Йодель подошёл ближе. Оба обернулись.
Что происходит? — сказал Йодель.
Молодой — Фрол — дёрнулся. Лезвие блеснуло. Но что-то в голосе старика остановило его.
— Йодель! — проговорил он.
— Сядьте, — перебил Йодель. Кивнул на костёр.
Они сели. Не сразу. Не глядя друг на друга. Йодель опустился на камень. Нога ныла. Сердце пропустило удар. Поднимался жар. Он устал, но заставил себя дышать.
— Рассказывайте.
Фрол заговорил первым. Быстро, сбивчиво:
— Я ему продал помещение. Вон там, в девятиэтажке, третий этаж. Обжитое. Стены целые. Крыша не течёт. Я его два месяца обустраивал. Доски таскал, щели конопатил. А он мне — ружьё и нож. Справедливо? Справедливо...
— Потом, — перебил пожилой. Голос был ровный, усталый. Михей. Вспомнил Йодель имя.
— Я зашёл. Обжился. Убрал. Смотрю там тайник. Под полом. Доска отошла. Там крупа. Тушёнка. Восемь банок. Спички. Соль. Два рулона бинта. И... — он помолчал. — Несколько флаконов с таблетками…
— И что? — сказал Йодель.
— А то! — Фрол вскочил. — Я ему продал *помещение*. Стены. Пол. Крышу. А не то, что под полом! Тайник — мой!
— Ты продал помещение, — сказал Михей. Ровно. Как ставил точку. — Всё, что в нём — моё. Так уговор был.
— Не всё! Тайник — не помещение! Тайник не внутри!
— А пол — это помещение или нет?
Они закричали. Перебивая, тыча пальцами. Фрол снова схватился за нож.
Йодель стукнул палкой о бетон.
Громко. Оба замолчали.
— Дураки вы оба, — сказал Йодель. Голос был грубый, тяжёлый. — Сядьте. Оба. Сядьте, я сказал.
Они сели.
Йодель дышал. Сердце колотилось. Он подождал, пока утихнет.
— Слушайте сюда, — сказал он. — Поделите съестное пополам. Крупу, тушёнку, соль, спички. Таблетки.
Фрол открыл рот. Йодель поднял палку.
— И вот что. Не расходитесь. Останьтесь вдвоём. Охраняйте склад. По очереди. Двоим легче. По одному вас прирежут за три банки тушёнки. За сутки! Вы серьезно думаете, что охотники не узнают? Убьёте один другого. Завтра второй будет в канаве валяться. А еду на запад утащат. В Новую Москву.
Все замолчали.
Фрол почесал затылок. Посмотрел на Михея. Михей посмотрел на Фрола. Потом старик кивнул. Медленно. Один раз.
— Пополам, значит, — сказал Михей.
— Пополам, — кивнул Фрол. Тихо. Без злости.
Йодель встал. Палка упёрлась в бетон. Нога заныла. Мир качнулся. Он ухватился за дерево.
Набрался сил и пошёл. Медленно. Шаркая. Не оглядываясь.
— Йодель!
Он остановился. Обернулся.
Фрол догнал его. В руках было две банки тушёнки. Мятые, с выцветшей этикеткой.
— На. Возьми.
Йодель посмотрел на банки. На руки Фрола. Молодые, сильные, с грязными ногтями. Взял. Сунул за пазуху.
— Думайте, — Он хлопнул Фрола по голове. По затылку. Слегка. Ладонь задержалась на вихре тёмных волос.
Фрол не дёрнулся.
Йодель убрал руку. Повернулся. Пошёл дальше.
— Йодель!
Он остановился. Обернулся. Фрол стоял. Переминался с ноги на ногу. Вихрь тёмных волос торчал. Глаза бегали.
— А ты... слышал про стену?
— Что?
— Ну... — Фрол махнул рукой куда-то на юг. На запад. В никуда. — Говорят
осенью три группы объединились. Копали подкоп. Уже до середины дошли. Ещё год — и выйдут на ту сторону.
— Год, — повторил Йодель.
— Да. Говорят, год. Может, меньше. Если грунт мягкий.
Йодель смотрел на Фрола. На его горящие глаза. На руки, которые ещё час назад сжимали нож над Михеем.
Он хотел что-то сказать, но только сейчас понял как устал. Капли пота выступили на лбу. Он качнулся.

— Йодель, с тобой все в порядке? — кинулся к нему Фрол.
— Надо отдохнуть. Пойду домой
Йодель развернулся. За спиной Фрол что-то крикнул. Йодель не разобрал.
Нога ныла.
Он шёл. Не быстро. За спиной костёр догорал — Фрол и Михей, наверное, уже делили тушёнку. Или снова ругались.
Впереди темнела башня. Его угол. Его мох.
Палка стукнула в последний раз. Он вошёл в тень здания. Стало темно и тихо. Пахло мхом и старой краской.
Он помазал рану, выпил припасённые на такой случай таблетки и лёг без сил. Банки тушёнки давили под рёбра.
Закрыл глаза.
;
Глава 2

Лиана толщиной с руку обвилась вокруг ржавой арматуры, проросшей сквозь бетонный пол. Где-то вверху, сквозь провал в потолке, пробивался сероватый свет — над ночной Москвой, хотя луны не было видно уже третий день.
Йодель ворочался на куче сухого мха, расстеленной в углу своего помещения заброшенного здания. Кожа на его руках, тонкая, как пергамент, в тёмных пятнах — вздрагивала.
Ему снилось: он стоит в белом халате. Под ногами — кафель. Над головой — лампы дневного света. Воздух пахнет озоном и спиртом.
— Игнатий Петрович, — голос резкий, металлический. — Подтвердите код.
Он поднимает голову. Лица вокруг — чужие, но знакомые. Военные в форме, учёные в таких же белых халатах. На столе — чёрный пульт. На пульте — два ряда кнопок. Красные, чёрные.
— Код подтверждён, — говорит он. Голос — не его. Молодой, твёрдый. — Ждём приказа.
Кто-то рядом шепчет:
— Не надо. Игнатий, не надо. Что мы делаем?
Он оборачивается. Лицо — знакомое до боли. Коллега. Друг. Тот, кто ещё вчера спорил с ним о квантовой запутанности за чашкой кофе. Сейчас глаза у друга — стеклянные, влажные.
— Остановись. Мы не должны, — шепчет друг. — Это же миллионы жизней.
— Мы имеем приказ, — отвечает он. И чувствует, как рука сама тянется к пульту.
— Мы не знаем всей ситуации. Приказ, есть приказ, — говорит другой в белом халате, кладя руку на плечо Игната.
Трое выходят, не желая участвовать. Дверь закрывается. Остаются — те, кто за. Те, кто считает, что долг — есть долг.
Генерал кивает: «Приведение в исполнение».
Игнат нажимает.
Палец ложится на кнопку. Холодный пластик. Он давит. Щелчок.
Экраны гаснут. Гудение ламп стихает. Кто-то дышит тяжело, как после бега. Ждут. Через сорок минут — доложат с полигона согласно плану.
Проходит десять.
Сирена.
Низкая, рвущая нутро. Красный свет. Мигающий.
— Ответный! — кричит кто-то.
Пол уходит из-под ног.
Звук. Это стена, которая бьёт в грудь, в голову, в зубы. Бетон трещит. Лампы лопаются, осыпая стеклянным дождём. Он падает. Кафель поднимается, бьёт в лицо.
— Игнат!
Чья-то рука хватает его за халат. Тянет. Но пол уже ходит ходуном. Он падает.
Дёргается.
И открывает глаза.  Но сон не отпускает.
Перекатывается на бок, сбивает сухой мох, но веки не поднимаются. Тьма за ним меняет плотность — становится тёплой, медовой, втягивает в себя с тихим вздохом.

Белые стены. Купола, обшитые чеканным золотом, горят в утреннем свете, но солнце не слепит — оно мягкое, как ладонь. Воздух густой, напоённый запахом разогретого воска, сухой полыни и мокрой после ночного дождя земли. По каменным дорожкам, стёртым веками шагов до зеркального блеска, ложатся кружевные тени от старых яблонь и лип. В кустах сирени перебирают трели птицы. Где-то за высокой оградой бубнит колокол — низкий, протяжный, вибрирующий под рёбрами.
Он стоит во внутреннем дворе. На нём — грубая шерстяная ряса, на груди — деревянный крест, тёплый от тела. Руки — молодые, без пятен, пальцы длинные, спокойные. Он не спрашивает себя, как сюда попал. Он просто знал: это его место.

Женщина в потемневшем платке, сгорбленная. Старик с дрожащими губами сжимает в кулаке потёртый платок. Девушка с глазами, выжженными безмолвной тревогой. Они выстраиваются.
Он принимает их. Берёт за руки. Кладёт ладони на плечи, на запястья. Молиться. Слушает. В его голосе ровное, терпеливое присутствие. Он разминает затёкшие суставы, шепчет слова. Даёт отвар из сушёных трав, крестит лоб большим пальцем, смоченным в родниковой воде.

.Даёт отвар из сушёных трав, крестит лоб большим пальцем, смоченным в родниковой воде.

К нему подошла женщина в потемневшем платке. Она не шла, а почти ползла.

— Отче... — её голос был сухим — Мой сын... врачи дают мало шансов…

Она зарыдала.

— Тихо…тихо… — говорит Йодель

Берет ее за руку. Закрывает глаза. 

И вдруг видит не темноту, а свет — тусклый, красноватый. Он смотрел сквозь кожу ребёнка, сквозь тонкие рёбра, в крошечную грудную клетку. Там, где должно было быть сердце, пульсировало что-то тёмное, воспалённое. Лёгкие — два маленьких мешочка — были заполнены густой, мутной жидкостью. Он видел, как она медленно поднимается, перекрывая дыхательные пути.
Но вместе с видением пришло знание. Именно знание, как будто кто-то вложил ему в голову готовый ответ. Он увидел растение — невысокое, с узкими листьями и маленькими белыми цветами. У дороги. Корень — тонкий, белый. Нужно отварить. Дать по чайной ложке каждые два часа.
Йодель открывает глаза. Женщина смотрела на него с надеждой и страхом.
— Слушай меня, — сказал он, и голос его звучал не как у старика, а как у человека, который говорит от имени чего-то большего. — У дороги, за твоим домом, где бетон треснул, растёт трава. Низкая, с белыми цветами. Выкопай корень. Белый, тонкий. Отвари в воде, пока не станет жёлтым. Дай ему по чайной ложке каждые два часа. Сегодня. Сейчас.
Женщина замерла.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она.
— Не я знаю, Бог знает! — ответил Йодель.
Он положил ладонь на лоб женщины и прошептал:
— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Он перекрестил ее и чувствует, как что-то ушло из него, что-то большее чем сила.

Тени ползут по брусчатке, удлиняются, ложатся на белые стены. Колокол звонит к вечерне.
Все бегут на вечернюю. И он просыпается.
Серый свет. Потолок. Стены — бетон, облупившийся, в трещинах, по которым ползёт плющ. Где-то далеко каркает ворона.
Садится. Дрожит. Руки — те же, в пятнах. Но во сне они были другими. Молодыми. Твёрдыми.
Игнатий Петрович. Имя всплывает и тонет, как щепка в мутной воде. Он не знает, чьё оно. Ему говорят — Йодель. Так зовут его те, кто остался. Молодые. Те, кто родился уже после.
Он трёт лицо. Кожа — сухая, как кора.
За окном — Москва. Высокие башни, стеклянные, сверкающие. Здесь — скелеты башен, обросшие мхом. Машины — ржавые коробки, вросшие в асфальт, с пробитыми стёклами. Деревья — там, где должны быть улицы.

В груди кольнуло. Тупо, глухо — словно кто-то сжал сердце мокрой тряпкой. Он замер, прислонившись спиной к холодной стене, и стал считать удары. Раз. Два. Три. На четвёртом — пропустил. На пятом — сердце рванулось, догоняя пропущенное, и затихло. Он выдохнул. Привкус железа на языке.
Сколько раз сегодня он вставал? Помнил, что ходил к реке. Или это было вчера? Или позавчера? Дни смешались.
Но сны, подумал он, они приходят. И в них он каждый раз другой.

Глава 3

Кир. Молодой, худой, с вихром светлых волос и вечной усмешкой. В руках вертел прут — срезал его с берёзы и обгладывал кору.
— Слушай, дед, — сказал Кир, не глядя на Йоделя. — По другим племенам слух идёт. Будто ты маг и колдун.
— А ты что думаешь? — хмыкнул Йодель.
Кир пожал плечами.
— Я думаю, ты чудак.
— И на том хорошо, — кивнул Йодель.
Он хотел встать, но ноги не послушались. Словно кто-то вынул из костей стержень. Он сел обратно на плиту. Камень был холодным даже через штаны.
Кир помолчал. Потом повернулся, посмотрел прямо. Глаза — ясные, почти детские.
— Но мне кажется… Ты что-то придумаешь. Должен придумать. Ты же старый, ты помнишь.
Йодель покачал головой. Медленно, тяжело.
— Что я могу, Кир? Что я помню. Я даже не помню, кто я.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки — в пятнах, в морщинах, с узловатыми пальцами.
 — Мне сегодня два сна приснилось.
Кир замер. Прут повис в воздухе.
— Да. В одном я — учёный. Ядерщик. Это слово я знаю, а что оно значит — не помню. Мы стоим в белой комнате. Перед нами пульт. Красные кнопки. Кто-то кричит. Потом — вспышка. И всё.
Он провёл ладонью по лицу. — В другом сне я — монах. В рясе. В монастыре. Ко мне идут люди.
Кир присвистнул.
— И что, оба — про тебя?
— Не знаю. — Йодель посмотрел на реку. — Я совсем плох стал. Иногда стою посреди тропы и не помню — куда шёл. А ты говоришь, что я что-то могу придумать.
Кир хотел что-то сказать, но тут из-за поворота тропы вышла женщина.
— Йодель, — позвала она тихо. — Помоги, пожалуйста. Голова раскалывается. Уже второй день.
Йодель кивнул.
Он поднялся. Мир качнулся. Земля под ногами на мгновение стала мягкой, как болото. Он схватился за колено, будто проверяя, что оно на месте, и заставил себя выпрямиться.

— Сядь, — проговорил он.
Йодель положил ладонь ей на макушку. Кожа была горячей, влажной.
Что-то тёплое пошло от руки. Как от камня, нагретого солнцем. Женщина вздрогнула, потом выдохнула. Плечи опустились.
Он почувствовал, как сила уходит из него вместе с теплом. Рука задрожала. Он убрал её, сжав в кулак на колене.
— Легче? — спросил он.
Она кивнула.
— Легче. Спасибо.
Кир долго смотрел на Йоделя. Потом сказал тихо:
— Савва в тебя верит. Говорит, ты — наш шанс.
Йодель усмехнулся.
— Савва — хороший человек.
— Может, сны — это и есть то, что надо вспомнить?
Йодель не ответил. Посмотрел на реку. На скелет машины. На траву, пробивающую бетон.
— Слушай, дед. А ты слышал? Говорят, на западе, за Новой Москвой, люди собираются. Не пять, не десять. Сотни. Целый город из руин строят. Стены. Охрана. Говорят, у них лекарства. Из старого мира.
Йодель молчал. Смотрел на реку.
— И на востоке тоже, — продолжил Кир. Голос стал тише. — В Гольяново, вдоль Щёлковского. Там другие. Те книги читают. Чертежи чертят. Говорят, воду провели. По трубам. Как раньше.
— Как раньше, — повторил Йодель. Слова были чужие. Плоские.
— Да. Как раньше. — Кир бросил прут. — Может, нам к ним? А, дед? Может, там... лучше?
Йодель посмотрел на него. Долго.
— Может, — сказал он. — А может, и нет. Иди. Скажи Савве, что приду завтра.

— Ладно. Ты только… не забывай, ладно? Записывай всё.

— Записываю.

Кир встал и ушел.
 
Йодель двинулся в сторону дома. Дорога заняла больше времени, чем обычно.

Тропа вильнула к оврагу. Он остановился.
Запах. Едкий, сладковатый. Не дерево. Горела бумага.
Он спустился. На дне оврага, в яме, выложенной кирпичом, лежала зола. Чёрная, жирная, ещё тёплая. Ветер шевелил пепел, и из него проступали обугленные корешки, скрюченные страницы, спекшиеся в чёрные кирпичи. Йодель наклонился. Поднял один. Уголёк рассыпался в пальцах. Но на обгоревшем корешке ещё читалось тиснение: «...Государ...». Дальше — пепел.
Рядом, на камне, кто-то нацарапал острым: «НЕ ВЕРНЁТСЯ». Два слова. Жирные, злые.
Йодель стоял долго. Сердце колотилось. Не от ходьбы. От узнавания.
Он помнил. Люди собирались у костров и шептали: государство. Слово было как рана. Как болезнь, которой боялись. Говорили: государство — это война. Государство — это донос, расстрел. Не справедливость. Лучше без него. Лучше маленькими группами. Лучше по трое, по пятеро. Общиной. Без границ. Чтобы никто не стоял над тобой. Чтобы никто не сказал: ты должен.
И книги жгли. Не от злобы. От страха. От той самой дрожи в коленях, которая остаётся, когда ты однажды потерял все. Жгли Джона Стюарт Милля, Маркса, Локка, Руссо. Жгли Эриха Фромма. Всё, где написано слово «власть», слово «закон», слово «народ». Жгли, потому что в этих словах пахло казённым домом и винтовочным дулом.
Йодель бросил обугленный корешок обратно в яму. Пепел поднялся, полетел, осел на траву чёрными хлопьями.
— Боятся — подумал он — Прошлого боятся? Или Себя?
Он пошёл дальше. Нога ныла. В груди было пусто и горько, как после гари.
Два раза он останавливался, прислоняясь к стенам, и ждал, пока сердце успокоится. Один раз сел прямо на землю, потому что ноги отказали. Отдыхая, он смотрел на трещину в асфальте, из которой рос одуванчик.
Дошел до дома. В углу — лежанка из сухого мха. Стол. Уголь.
— Записать. Да. Записать сны.
Сел. Пододвинул бумагу.
Рука тряслась. Он прижал запястье к столу, дождался, пока дрожь утихнет.
Первый сон. Белая комната. Пульт. Красные кнопки. Имя — Игнатий Петрович. Вспышка.
Второй сон. Монастырь. Ряса.
Он писал медленно. Буквы выходили кривыми, но разборчивыми.
«Сегодня на тропе у реки меня снова скрутило. Сердце билось где-то в горле, а ноги стали ватными. Я упал на колени, и земля показалась мне огромной, равнодушной плитой.
Сколько же мне лет? Восемьдесят? Сто?
Смотрю на детей в общине. Детьми их уже не назовешь, хотя им едва за двадцать. У нас не принято доживать до тридцати. Софья ушла в восемнадцать. Саша — в двадцать. Просто угасли. Начнется кашель, поднимется жар, и через неделю место у костра пустеет.
Он замешкался. Что ещё? Было что-то ещё. Лицо. Или голос. Кто-то говорил ему о корне. Нет, это другой сон. Он смотрел на написанное, и буквы казались ему чужими. Он перечитал строку «Имя — Игнатий Петрович» и не мог вспомнить, откуда знает это имя. Из сна? Из жизни?
Рука помнила, как держать уголёк. Как вести строку. Этого он не забывал.
Пока не забыл.

Глава 4
Йодель лёг на мох, подложив под голову свёрнутую рубаху. Сердце колотилось неровно, с паузами, потом грудь сдавило.
Он закрыл глаза. Тяжёлое веко опустилось, отсекая серые руины. Тело провалилось в знакомую, обманчивую теплоту. Сон пришёл не сразу. Сначала — запахи. Тёплое молоко и корочка свежего хлеба.
Огромные руки. Они поднимают его — он летит. Потолок уходит вверх, люстра кружится, он смеётся, воздух свистит в ушах. Огромное лицо — отец. Щетина колет щеку, когда тот прижимает его к себе. Пахнет табаком и чем-то ещё — тёплым, родным.
Кухня. Мама танцует одна. Напевает что-то бессмысленное, кружится с деревянной ложкой в руке. Солнце в окне — янтарное, густое. Пылинки плавают в луче, как золотые рыбки. Он сидит на полу, смотрит. Мир — огромный, тёплый, бесконечный.
Пляж. Волны накатывают, отступают. Песок горячий, обжигает ступни. Впереди бежит Лиза. Оборачивается, машет рукой, волосы развеваются. Ноги лёгкие, послушные. Впереди — море. Жизнь.
Первый поцелуй. Неловкий. Она смеётся, отворачивается. Он чувствует, как краснеет. Сердце колотится где-то в горле.
Поезд. Окно. Мелькают поля, деревья, станции. Она спит у него на плече. Он смотрит в окно и думает: так будет всегда.
Лиза открывает глаза, шевелит губами, хочет что-то сказать.
И он просыпается.
Потолок — бетон, облупившийся, в трещинах, по которым в темноте полз плющ.
Он снова закрывает глаза, пытается сбежать от серого света. Тьма за веками начинает менять плотность — становится тёплой, медовой, втягивает в себя. И он опять проваливается в сон.
Сначала — ощущения. Запахи. Духи с ванилью. Кофе из университетской столовой.
Он идёт по аллее. В руках — тонкая папка с конспектами. Рядом смеялась девушка в белом платье, с длинными волосами. Кто она? Лиза, не Лиза? Лицо знакомое, родное. Она что-то говорит, но он не слушает слов, только смотрит, как солнце играет в её волосах.
Они садятся на скамейку. Она достаёт из сумки яблоко, надкусывает, сок стекает по пальцам. Она, рассмеявшись, вытирает руку о его рубашку. Он не возражает. Смотрит на неё — на то, как она морщит нос, как смеётся, откидывая голову назад.
Здесь нет войны, нет ощущения, что где-то далеко стреляют. Нет тревоги. Как в других снах. Только сладкое щемящее чувство ожидания.
Он думал только о том, что вечером они пойдут в кино, а потом будут гулять по набережной. Она будет рядом. Положит голову ему на плечо.
Он тянется к ней. Она наклоняется. Их губы встречаются — мягкие, тёплые, пахнущие яблоком.
Вдруг кто-то рядом толкнул его в плечо. «Эй, ты чего застыл? Бежим, электричка уходит!» Он делает шаг. Ноги лёгкие, послушные, они не знают, что такое боль. Он бежит. Ветер бьет в лицо, перехватывает дыхание. В груди — огромный, распирающий шар. Только уверенность: впереди, будет только лучше. Они не знают слов «в жизни что-то может пойти не так», «кризис», «радиация». Они знают только слово «сейчас». И только светлое, лёгкое, дразнящее завтра.
Он протягивает руку, чтобы поймать поручень электрички, но металл под пальцами становится шершавым, холодным и влажным.
Смех обрывается. Вместо него — резкие, отрывистые звуки птиц.
Йодель открыл глаза.
Сквозь провал в стене уже пробивался рассвет.
Он сел, закрыл глаза. Но в памяти остался только привкус железа на языке.
Он попытался вспомнить имя девушки из сна. Той, что бежала впереди, смеялась, с веснушками на носу. Имя было на кончике языка, вертелось где-то рядом, но ускользало. Лиза? Нет. Не Лиза.
Он закрыл глаза, пытаясь удержать её лицо, но черты размывались, таяли, как лёд на солнце. Остался только запах — ваниль и яблоко.
Посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали.
Посмотрел в пролом стены.
Внизу, там, где когда-то была Пресненская набережная, шумел молодой лес. Скелеты башен «Москва-Сити» торчали вдали, обросшие мхом и диким виноградом.
Напротив, панельная девятиэтажка, когда-то белая, теперь серо-зеленная от мха и лишайника. С балкона третьего этажа свисает арматура — плита перекрытия рухнула, но прутья держат её на весу, как сухожилия.
Внизу асфальт взломан корнями. Берёза проросла прямо посередине проезжей части — ствол толщиной с бедро, белый, как кость. Рядом, в трещине, — ржавый остов «Жигулей», вросший в землю по ступицы. Лобовое стекло мутное, как бельмо.
Чуть левее кривые качели — одна цепь оборвана, сиденье висит на одной, раскачиваясь на ветру с тихим скрипом. Горка — металлическая, когда-то зелёная, теперь оранжевая от ржавчины — прогнулась посередине, и в прогибе скопилась дождевая вода. Рядом из земли одиноко торчали четыре чугунные ножки — всё, что осталось от дворовой скамейки.
Он попытался встать. Ноги не слушались. С третьей попытки он поднялся. Мир качнулся. Стены наклонились. Он схватился за косяк проёма, чтобы не упасть.
В голове вспыхнуло: "Где я?".
Мгновение. Сознание вернулось. Йодель. Сны. Хижина. Община. Но жгучее напряжение осталось.
Сел за сбитый из досок стол. Перед ним лежал лист грубой бумаги из коры. Он взял мел в руку и замер. О сне писать не хотелось. К этому хрупкому видению страшно прикасаться, как бы не испортить, не разрушить. Он перечитал последний абзац. Сжал уголёк и начал старательно выводить буквы.
Люди думают, что беда в том, что нет лекарств. Глупцы. Беда в том, как мы живем.
Находят ребята нетронутый бункер, склад с антибиотиками или чем там еще, из тех, что остались от прежней жизни. И что дальше? Начинается резня. Вырезают две, три общины. Льется кровь, гниют трупы в оврагах, а победители тащат пузыри к себе в пещеры. Жрут их горстями, как ягоды, или меняют на еду, пока запасы не кончатся. А ведь если бы отложить образцы... Разобрать состав. Понять формулу. Химия никуда не делась, она в камнях, в травах, в самой земле. Можно было бы научиться варить это. Хватило бы на всех. Но мы разучились.
Пытались ведь сплотить людей. Приходили сильные, кричали о великой идее, о новом братстве, о том, что надо объединиться. Но идея не уменьшает болезней. Идея не останавливает жадность и убийства. В конце концов всё разваливалось.
Ходят слухи. Говорят, на западе, в Новой Москве, и на востоке, вдоль Щёлковского шоссе в районе Гольяново, выросли огромные общины. Целые города из руин. Может, они что-то поняли? Все только и говорят о стене.   Может, там есть те, кто нашел в книгах ответы, а не только научились их сжигать? Но мне кажется это все не то. Ответы зарыты где-то в другом месте.
Пойду завтра к Савве. Он хороший человек, но он ждёт от меня чуда. Ждёт, что Йодель вспомнит, то что мы забыли. А я не помню. Не знаю, что ему сказать. Как я могу зажечь свет в мире, в котором все что пробовали оборачивается Тьмой. 
Завтра я запишу сны. Если они мне снятся, значит, кто-то хочет, чтобы я вспомнил»


Глава 5
Община Саввы ютилась в остове бывшего торгово-развлекательного центра.
Йодель шёл по центру «галереи». Сердце билось неровно, с паузами, словно забывало, зачем ему вообще стучать. Он шёл, опираясь на палку, чувствуя, как холодный бетон забирает у него тепло.
Вокруг кипела жизнь.
У колонны, на куче мусора, сидел Кузьма. Его пальцы, почерневшие от масла, лихорадочно скручивали медную проволоку, пытаясь соединить ржавый автомобильный аккумулятор с разбитым фонарём.
— Плюс... Минус... — бормотал Кузьма, блестя безумными, воспалёнными глазами. — Если соединить — вернётся свет.
В дальнем углу «галереи», у колонны, обросшей бледным мхом, сидели трое. Старик с седой щетиной до глаз. И двое молодых. Между ними на камне лежала книга — распухшая, с отсыревшими страницами.
Старик водил пальцем по строчке. Губы шевелились.
— Читай, — сказал он молодому. Ткнул пальцем. — Вот это. Здесь.
Молодой нахмурился.
— «...Все люди рождаются свободными и равными в достоинстве и правах...»
Старик кивнул. Закрыл глаза. Улыбнулся.
— Декларация, — прошептал он. — Девятьсот сорок восьмой год. Дед мне читал.
Второй молодой перевернул страницу. Там была другая книга — тонкая, потрёпанная.
— А это что?
— «Государство и революция». Ленин. Не бойся слова. Читай. Думай своей головой. Не их, кто кричит: «Зло». Своей.
Йодель остановился. Посмотрел на старика.

Он вспомнил другого старика. Неделю назад. Или две. На восточной окраине. Тот тоже учил. Читал вслух тем, кто собирался у его костра. «Общественный договор» Руссо. «О духе законов» Монтескьё. «Капитал». Первую главу. Дальше не успел.
Пришли ночью. Трое. С факелами. Вытащили старика из его угла. Ударили. Подожгли книги. А потом — его. Говорили потом: нечему учить. Нечего вспоминать. Мы свободны от прошлого.
Йодель сжал палку. Костяшки побелели.
Он посмотрел на старика у колонны. На его губы, шевелящиеся над строчкой. На двух молодых, которые морщили лбы, складывая буквы в слова.
Все ищут. Все в чем-то ошибаются. Но в чем?

Рядом на скамье сидела Марфа. Она качала на руках младенца, обёрнутого в грязный, когда-то дорогой плед. Ребёнок хрипел, его кожа была горячей. Марфа шептала ему, перебирая слова, которые когда-то давно, в детстве, увидела на огромных светящихся щитах:
— ...Сбербанк… Скидка пятьдесят процентов... Всегда с вами... Мир… труд… май…
Это была молитва.
Йодель закрыл глаза. В его голове снова вспыхнули красные кнопки из первого сна.
У поворота галереи его перехватила другая женщина. Он её не знал. Она кричала — тихо, надрывно.
— Йодель! Помоги! Пожалуйста! Он не дышит!
Она сунула ему в руки свёрток. Ребёнок был горячий, как уголь из печи. Кожа синеватая. Глаза закатились. Грудь не поднималась.
— Он с утра горячий…а сейчас не дышит — голос её сорвался на визг.
Йодель посмотрел на ребёнка. И почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Я уже видел это. В одном из снов.
— Положи его, — сказал он хрипло.
Женщина опустила ребёнка на каменный пол. Йодель встал на колени. Положил ладонь на крошечную грудь. Закрыл глаза.
Не этого. Ее сегодня.
Он почувствовал, как тепло пошло из руки. Но теперь оно шло не просто как от камня — оно шло из него самого. Из крови. Из костей. Из тех запасов, которые он копил всю свою непонятную, провальную жизнь.
Ребёнок дёрнулся. Вдохнул. Закашлялся. Кожа начала розоветь.
Мать ахнула, схватила ребёнка, прижала к себе, залепетала что-то бессвязное, целуя его в макушку.
А Йодель покачнулся. Мир поплыл. Он успел упереться рукой в стену, чтобы не упасть. Из носа потекла кровь — густая, тёмная. Капли упали на каменный пол, оставляя чёрные пятна.
— Йодель! — Женщина подняла на него глаза, полные ужаса и благодарности. — Что с тобой?
— Ничего, — прошептал он, вытирая кровь рукавом. — Иди. Корми его. Не трать время.
Она кивнула, прижала ребёнка крепче и убежала. А Йодель остался стоять, прижавшись лбом к холодной стене. Сердце колотилось. А во рту стоял привкус меди.
Ещё один. Ещё одна жизнь. Ещё одна капля из меня.
Он дошёл до «директорской», где жил Савва.
Савва сидел на перевёрнутом ящике и чинил рваный брезент. Он был старше Йоделя на вид, хотя ему не было и пятидесяти. Лицо — как кора дуба, руки — в глубоких шрамах.
— Савва, — хрипло позвал Йодель.
Тот поднял голову. В его глазах была такая бездна усталости, что Йодель отвёл взгляд.
— Йодель. Садись. Дыхание у тебя тяжёлое. Опять сердце?
— Пройдёт, — Йодель сел, чувствуя, как мир слегка качнулся. — Как люди?
— Ты сам всё видишь, — коротко ответил Савва. — Марфин мальчик не доживёт до зимы. Кузьма сожжёт все руки и не получит света. А я... я смотрю на них и не знаю, что сказать.
Савва замолчал, глядя на свои руки.
— Но к нам пришёл человек. Он видел другие общины. Был у стены. Может, они что-то знает? Может, там есть те, кто научился жить, а не только выживать? Пойдём к огню. Поговорим с ним.
Йодель хотел встать, но в груди вдруг сжало. Резко. Больно. Словно кто-то сжал сердце мокрой, холодной тряпкой и выкрутил. Он схватился за грудь, наклонился, сплёвывая на пол привкус железа.
— Йодель! — Савва рванулся к нему.
— Не надо... — прошептал Йодель, отмахиваясь. — Я пойду. Я должен... услышать.
 
Глава 6

У костра сидел Путник. Лицо его было обветренным, шрам пересекал губу, а глаза были цвета стёртого стекла. Он грел руки над огнём и не смотрел ни на кого.
Савва подошёл первым, ведя Йоделя под руку. Каждый шаг требовал отдельного усилия воли.
— Здорово, странник, — тихо сказал Савва, опускаясь на камень, напротив. — Это Йодель. Наш... — он запнулся, подбирая слово, — наш старейшина.
Путник поднял глаза. Внимательно, без любопытства, но и без участия. Посмотрел на Йоделя — на его впалые щёки, на дрожащие руки, на мутные, остекленевшие глаза.
Йодель вдруг замер. Мир закружился. Он посмотрел на костёр, на лица вокруг. Он потупил взгляд, вцепившись пальцами в рукав своей рубахи. Пальцы нащупали грубую ткань, и это вернуло его.
— Со странностями он, — продолжил Савва, и в его голосе прозвучала тёплая, бережная интонация. — Память у него как решето. Иногда стоит посреди тропы и не помнит, куда шёл. Но он очень старый. И очень мудрый. Он помнит то, что не помнит уже никто.
Путник кивнул. Молча. Подвинулся, освобождая место у огня.
Камни у костра были тёплыми. Это тепло вошло в него через штаны, через кожу, и на секунду ему показалось, что он снова в той белой комнате, где пахнет озоном и спиртом. Он зажмурился, отгоняя видение.
— Рассказывай, — тихо попросил Савва, протягивая ему жестяную кружку. — Что там, кругом, дорогой? Жизнь есть?
Путник сделал глоток, поморщился от вкуса ржавой воды и посмотрел в огонь. — Жизнь есть. Только разная. На западе, в Новой Москве, община заняла большую территорию, нашли большой медицинский центр с запасами лекарств. И даже несколько целых жилых комплексов. Надо отдать должное — к людям относятся хорошо. Гостеприимно. Люди там улыбчивы. Тебя усадят на мягкий мох, накормят последним консервированным персиком, укроют пледом. Но глаза у них — стеклянные, не видящие дальше кончика носа. Они курят сладкий дым, от которого время течёт вспять, и сплетаются телами в тёплой траве, чтобы не думать о завтра. Они не сеют. Они только собирают то, что ещё не сгнило в старых подвалах.
Путник помолчал, глядя, как искра взлетает в чёрное небо. — А на востоке, в каменных мешках старых заводов, там другое. Там пахнет пылью, мелом и серостью промышленных районов. Они собрали все книги, что нашли. Сидят по ночам, водят пальцами по буквам, учат детей чертить схемы и отличать ржавчину от стали. Они строят стены, проводят воду, сортируют семена. Ремонтируют дороги. Казалось бы — спасение. Но... — Путник сглотнул, и в его голосе дрогнуло. — Есть одна проблема. Безразличие. На востоке каждый сам за себя. Если там человек оступится и упадёт, через него перешагнут. Просто чтобы не отвлекаться от дел. Если ребёнок родился хилым, его оставят в холодной комнате — «ткань на пелёнки нужнее для здоровых». Они читают книги, но в их глазах нет света. Только сухая, холодная сметка. Они учатся, как строить дом. Но вряд ли помнят, как в нём жить. Там холодно и неуютно.
Йодель слушал, и каждое слово отзывалось глухой болью в груди. Запад тонет в сладкой дымке, не видя неба. Восток перешагивает через слабых, не видя брата. Оба пути — тупик. Один убил дух ради мягкой неги, другой — ради холодной пользы. Оба что-то забыли. Но что?
— А книги? — хрипло спросил Йодель. — Они нашли знания? Как лечить? Как строить?
— Восточные забрали все учебники, — кивнул Путник. — Алгоритмы, физику, инженерию, агрономию. А «художку», философию и старые фолианты побросали в подвал центральной библиотеки. Сказали: «Сейчас не до нее. А бумага для растопки не годится, слишком плотная. В ней нет пользы».

Путник помолчал. Глядя, как искра взлетает в чёрное небо. Сделал ещё глоток. Поморщился.
— Люди бегают из одной общины в другую. Из Новой Москвы — в Гольяново. Из Гольяново — обратно. Ищут. Где теплее. Где сытнее. А везде одинаково. Пародия на жизнь. Не цивилизация, а огрызок того, что было. А... — он махнул рукой, не договорил.
Йодель смотрел в огонь. Сердце билось неровно.
— А стена? — спросил он тихо. 
Путник усмехнулся. Криво. Горько.
— Стена. Да. Была стена.
— Была?
— Была.
Йодель подался вперёд. Сердце пропустило удар.
— Как?
Путник поставил кружку. Посмотрел на Йоделя.
— Копали. Три группы. Месяц. Может, два. Дошли до середины. В том месте, где грунт мягкий, где фундамент просел. Обвалился кусок. Образовался проём. Узкий. Человек протиснулся.
— И что?
— Прошли. Трое. Смелые. — Путник помолчал. — В общем ничего. Поле. Чёрное. Как после пожара. Трещины. Ни травы. Ни деревьев. Ни воды.
Костёр щёлкнул.
— А люди? — прошептал Йодель.
— Скелеты. Обгоревшие. Старые. Рядом — банки. Жестяные. Обёртки. Остатки еды.
Йодель закрыл глаза. В груди давило. Не болью. Тяжестью. Как будто на грудь положили плиту.
— А ток? — спросил он.
Путник кивнул.
— Ток был. По верху проволока. И искра.

— Откуда же ток? 
— Солнечные панели — сказал Путник— На той стороне стены, наверху, в ряд. Старые. Грязные. Но целые. Установленные до взрыва. Солнце встаёт — панели греются — ток идёт. По проволоке. Автоматика.
— А самолёт? — не сдавался Йодель
Путник фыркнул. Махнул рукой.
— Да какой самолёт. Придумали. Или показалось. Может, птица крупная. Может, кусок жести ветром подняло. Может, кто накурился сладкого дыма из Новой Москве и увидел, что хотел.

 — Что по сути мы потеряли? — думал Йодель — Ну были бы там цивилизация?  Что они увидят? Дикарей. Зверей. Существа, которые режут друг друга за три банки тушёнки. Которые убивают старика за то, что он читает вслух. Которые боятся собственного прошлого.
И что сделала бы та цивилизация за стеной? Пожалеет? Возьмёт к себе? Научит?
Или посмотрит и скажет: они не люди. Они — мусор. Отстрелять. Отгородиться. Или использовать.
В мире, где выживает сильнейший, слабый не гость. Он добыча.
Йодель сжал кулаки. Ногти впились в ладони.
Не туда смотрят. Не туда идут.
Ключ — в другом. В том, что они потеряли раньше, чем взорвалось небо. Раньше, чем рухнули башни. Раньше, чем первый человек поднял нож на второго.
Но как? Как научить этому тех, кто умеет только бояться и хватать? Как вернуть то, у чего нет ни формулы, ни чертежа, ни алгоритма?
В груди рвануло. Не сжало — именно рвануло. Будто лопнула нить.
Йодель схватился за край камня.
— Йодель! — голос Саввы доносился как из-под воды.
Он знал. Знал, где искать. Не в стене. Не на востоке. Не на западе. Не в государстве. Не в устройстве. Не в форме. Не снаружи. А внутри. В книгах должно быть то что меняет нас изнутри.
В пыли. В том, что выбросили. В том, что сожгли. В том, что сказали — нет пользы.

Мир поплыл. Костёр превратился в размытое оранжевое пятно.
— Йодель! — еще раз позвал Савва
— Библиотека... — прошептал Йодель. — Мне нужно... в библиотеку.
Он встал. Мир качнулся, но он удержался. Опираясь на стену, он побрёл в темноту, прочь от костра, прочь от общины.
— Йодель, куда ты! — крикнул Савва.
Но Йодель уже не слышал. Он шёл на ощупь, в сторону центра города, туда, где возвышались колонны старой библиотеки.

Каждый шаг давался ему ценой нечеловеческого усилия. Сердце не билось — оно трепетало, как раненая птица, готовая выпасть из груди. Дойти. Я должен дойти.
Он вошёл внутрь. Пахло пылью, сыростью и старой бумагой. Этот запах был странным образом знаком. Он пах... покоем. Как в монастыре из его второго сна.
Йодель нащупал лестницу вниз. В подвал.
Тьма здесь была густой. Он чиркнул кремнем, зажёг маленький факел. Свет выхватил стеллажи, заваленные книгами. Тысячи книг. Те, от которых отказались, потому что в них не было «пользы».
Он потянул первую книгу. Плотный коленкор, тиснение золотом почти стёрлось. Сэмюэл Смайлс, «Самопомощь». Он поставил книгу обратно.
Вторая. Толстый том в выцветшей суперобложке. Эрнст Геккель, «Загадка мира». Он сунул том на полку.
Третья. Герберт Уэллс, «История человечества».
Йодель опустил руку. Подошёл к следующему стеллажу. Рука дрожала. Он потянул тяжёлый, кожаный том.
Это Библия. Старое, синодальное издание.
Йодель сел на пыльный пол, прижав книгу к груди. Сердце сделало ещё один болезненный, неровный удар. В книге была закладка. Он поднёс факел ближе.
Буквы плясали, но он заставил себя читать.
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».
Йодель замер. Закрыл глаза, тихо прошептал: «Укажи…» — и открыл книгу наугад. Поднёс факел ближе. Буквы плясали в дрожащем свете, но он заставил себя читать.
«И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное». (Иезекииль 36:26).
Йодель выдохнул. Сердце каменное... Это про Восток. Про тех, кто перешагивает через упавшего, кто оставляет хилых детей в холодных комнатах, потому что «ткань нужнее для здоровых». Они выжили, потому что вырезали себе сердце, заменив его сухим чертежом и холодной сметкой. Но пророк говорит: нужно не каменное. Нужно плотяное. То, которое может болеть. То, которое живо.
Он судорожно перелистнул страницу. Пальцы оставляли на пожелтевшей бумаге пыльные следы.
«Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, и страдающих, как и сами вы находитесь в теле».
Йодель выдохнул. В теле... Вот оно. То, что они потеряли.
Перелистнул ещё.
Слёзы, горячие и солёные, сами покатились по его щекам, прорезая чистые дорожки в слоях пыли. Он судорожно перелистнул страницу, ища ответа.
«Жертва Богу — дух сокрушенный; сердце сокрушенное и смиренное Ты не презришь, Боже».
Сокрушенное сердце... Не сломанный мир. Не разрушенная империя. Не идеальная система. А сердце.
Покаяние — это не старый ритуал. Это когда ты наконец признаешь, что ты пуст без Бога. без друга, без брата, Без мира в душе.
Сердце сделало ещё один страшный, неровный удар. Боль была такой, что факел выпал из его руки и покатился по полу. Йодель упал на спину, книга осталась лежать у него на груди, раскрытая на другом месте. Он прочёл последние строки, и они добили его.
«Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих наименьших, то сделали Мне». (Матфея 25:40).
Оба мира — и тот, что жрёт, и тот, что считает — отвергли их. Отвергли слабых. А здесь... здесь Бог прячется в самом слабом. В самом «бесполезном».
Йодель замер.
Лечить может не только ладонь, лечить может слово.
«Слово».
Не формула. Не алгоритм. Не свобода жрать. Не порядок убивать.
Слово. Дух. То, что связывает небо и землю. То, что они потеряли в 1917-м, что разбили в 1991-м, что забыли после Взрыва.
Они забыли, что человек — это не винтик и не желудок. Человек — это сосуд для смысла.
Он понял всё. Как спасти их. Что записать в дневник. Что сказать Савве, Киру, Марфе. Нужно не учить их плавить металл или строить стены. Нужно вернуть им «Слово». Вернуть им душу.
Йодель дрожащей рукой полез за пазуху. Достал свой уголёк и лист грубой бумаги из коры.
Сел.
Положил лист на колени. Прижал уголёк.
Он хотел написать: «Слово».
Но в этот момент сердце сделало последний, чудовищный спазм.
Боль была такой, что мир вокруг просто погас. Факел выпал из его руки, покатился по полу и погас рядом с пыльными страницами раскрытой Библии.
Уголёк в его пальцах сломался.
На мгновение ему показалось — запах моря, далёкий смех, солнце на коже...
Йодель тихо сделал последний вздох. Его голова упала на раскрытую книгу.
В подвале стало абсолютно тихо. Только на полу, рядом с его рукой, лежал обломок угля и чистый лист бумаги, так и не принявший слово.