Безупречность и расстроенное укулеле

На базе отдыха, в бунгало номер семь царил идеальный порядок. Степан, чье тело было выточено из орехового дерева, в шесть утра уже скользил по воде. Катя, с гладкой, как черный жемчуг, косой и безупречной осанкой, встречала рассвет в позе лотоса, а после готовила на крохотной кухне беззвучный завтрак: чиа-пудинг, смузи из шпината, ягоды, выложенные симметрично. Их день был четким алгоритмом: активность, полезное питание, развитие. Они говорили мало, тихо, обдуманно. Их смех был редким явлением, похожим на тихий всплеск — и тут же усмирялся. Они излучали не столько радость, сколько безупречность.
Они приехали сюда в брендовой одежде на новой машине.

*****

В бунгало номер восемь жизнь текла иначе. Дима, бледный и тонкий, как тростник, появлялся на веранде ближе к полудню. Он мог долго смотреть на море, не пытаясь его покорить. Лера, с мягкими, округлыми формами и теплыми карими глазами, носила струящиеся платья и ходила босиком, смеясь полнокровно и громко. Они привезли с собой не бутылки, а книги в потрепанных переплетах, но читали их урывками, часто засыпая на полуслове. Их еда пахла специями, выглядела неопрятно и аппетитно. Они жили не по графику, а по внутреннему, ленивому пульсу.

*****

Однажды вечером, когда уже стемнело, Катя замерла у окна, задернув тонкую кисею ровно настолько, чтобы видеть, оставаясь невидимой. Степан подошел сзади, будто почувствовал магнитное притяжение.

На веранде у соседей горел один-единственный фонарь, отбрасывающий прыгающие, пляшущие тени. Лера танцевала. Не под музыку из колонки, а под ту, что звучала, видимо, только в ее голове. Ее тело в ярком, цвета спелого манго бикини, не соответствовало фитнес-стандарту. Были мягкие складки на животе, нерезкие контуры бедер, покатые плечи. Но в этом не было уродства. Была… избыточность. Избыток плоти, избыток движения, избыток жизни.

Она двигалась медленно, плавно, с закрытыми глазами. Руки текли по воздуху, словно ощупывая невидимую ткань, затем скользили по собственным бокам, бедрам, поднимались к волосам. Это не был стриптиз. Это было что-то древнее и простое — ритуал самоощущения. Женщина, любующаяся собой через движение, и делающая это не для зеркала, а для мира. И для Димы, который сидел в кресле-качалке и смотрел на нее темным, неподвижным, поглощающим взглядом. В его взгляде не было оценки. Было чистое, неприкрытое наслаждение зрителя и соучастника.

Катя почувствовала, как по ее спине пробежала волна жара, сменившаяся ледяным ознобом. Это было грязно. Не эротично, а именно грязно. Такая наглая демонстрация интимного, такое сладострастное самолюбование… Это нарушало все ее внутренние табу. Тело — инструмент. Его нужно содержать в порядке, развивать, им можно гордиться как достижением. Но любоваться им так, с таким плотским, почти животным удовольствием… Это было вульгарно. Пошло до мурашек.

Она резко отвернулась и столкнулась со Степаном. Он не отводил взгляда. Его лицо, обычно такое собранное и нейтральное, было искажено внутренней борьбой. Губы плотно сжаты, скулы напряжены, но глаза… Глаза горели. В них плескалась ярость, презрение и что-то еще. Что-то, от чего Кате стало не по себе.

Она потянула его за рукав, и они, как воры, крадучись ушли вглубь своего безупречного, выметенного бунгало. Словно дверь закрылась, отсекая тот мир. Но тишина, воцарившаяся внутри, была громче любого смеха.

— Это было отвратительно, — выдохнула Катя, прижимая ладони к идеально холодному мрамору столешницы. — Как она могла? Это же… животно. У нее же тело… — она не нашла корректного слова, — неприготовленное.

Степан молчал. Он стоял посреди комнаты, сцепив руки за спиной, будто на параде. Его плечи были неестественно прямые.

— Да, — наконец произнес он, и его голос звучал чужим тоном. — Полная распущенность. Никакого контроля. Ни стыда, ни… — он запнулся.

— Ты смотрел, — вдруг четко сказала Катя. Она повернулась к нему. Ее взгляд был острым, как скальпель.

Он встретил ее глаза.

— Смотрел. Как на дорожную аварию. Нельзя не смотреть.

— Ты долго смотрел.

В воздухе повисло тяжелое, невысказанное. Катя видела не просто возмущение в его позе. Она видела остаточное напряжение в его шее, неестественную скованность движений. И вдруг ее осенило. Ее собственный холодный гнев смешался с чем-то острым и ревнивым.

— Ее тело тебе понравилось, — констатировала она без эмоций, как диагноз. — Эта… эта мякоть.

Степан резко дернул головой, будто его ударили.

— Не смей! Это отвратительно! У нее нет формы, нет тонуса, это тело лентяйки и обжоры! — слова вырывались с силой, которая выдавала не убежденность, а попытку заглушить что-то внутри. Он говорил о ее недостатках с яростью, будто пытался заклясть их, стереть тот самый образ из памяти.

— Но оно живое, — тихо, почти против своей воли, сказала Катя. И сразу же пожалела.

Степан замер. Ярость схлынула, обнажив растерянность. Он посмотрел на Катю — на ее безупречный, как у статуи, профиль, на подтянутое тело в дорогой спортивной пижаме, на кожу без единого изъяна, выхоленную кремами и диетой. Она была идеальна. Совершенным произведением искусства, которое он помогал создавать.

И в этот момент он с чудовищной ясностью осознал, что уже несколько лет не испытывал к этому произведению искусства того грубого, простого, животного желания, которое только что, на несколько проклятых секунд, вызвало в нем вид этой «распущенной толстухи» в ее пошлом манговом бикини.

Это осознание было ударом под дых. Не из-за Леры. А из-за него самого. Из-за них.

— Она просто не знает меры, —  произнес он, отворачиваясь к окну, за которым теперь была лишь темнота. — И он… он поощряет это безобразие. Они деградируют вместе. Нам не понять.

— Да, — согласилась Катя, но в ее голосе уже не было праведной твердости. Была усталость. — Нам не понять.

Они легли спать, как всегда, на правильных ортопедических подушках, сохраняя дистанцию. Но впервые за многие годы эта дистанция ощущалась не как пространство для комфортного сна, а как пропасть.

*****
Следующий день не принёс ничего нового.
Море было одно на всех. Оно смывало и идеальные следы от кроссовок Степана, и неглубокие ямки от босых пяток Леры, и четкие линии, которые Катя проводила на песке палкой для йоги, и небрежные каракули, которые чертил Дима. Стирало все, делая берег чистым и безразличным к тому, кто считал себя его хозяином.


Когда они легли в кровать, Степан вдруг заговорил в темноту. Его голос прозвучал глухо, без эмоций, как констатация факта из отчета о прибылях и убытках.

— У нас стало совсем мало секса.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неожиданные. Катя замерла. Это было не начало разговора о близости. Это был итог. Обвинение.

— Что? — выдохнула она, хотя слышала прекрасно.
— Констатирую факт. Частота снизилась на семьдесят процентов по сравнению с прошлогодними показателями в этот же период. Качество… — он сделал паузу, подбирая безличный термин, — не соответствует оптимальным параметрам взаимного удовлетворения.

Катя резко села на кровати.
— Ты сейчас сдаешь мне отчет? «Показатели»? О чем ты говоришь?
— Я говорю о том, что наша физическая близость перестала быть регулярной и удовлетворительной, — он тоже сел, его силуэт в темноте был напряженным и резким. — Ты всегда устаешь. У тебя то завтра ранняя йога, то нужно посчитать калории, то просто «не настроение». Настроение появляется строго в запланированное «окно» в субботу вечером. И это больше похоже на… техническое обслуживание.

— Техническое… — Катя не могла поверить своим ушам. Горечь от его слов смешалась с леденящим страхом. Она знала, о чем он на самом деле. О вчерашнем вечере. О том танце. О том, что он увидел и почувствовал. — А что, по-твоему, должно быть «настроение»? Как у наших соседей? Пьяные танцы в бикини и крики по ночам? Это ты называешь «качеством»?

Степан резко повернулся к ней, и в темноте загорелись его глаза.
— Я не говорю о них! Я говорю о нас! О том, что между нами ничего не происходит! Ты стала холодной, как этот мраморный пол. Я прикасаюсь к тебе, а ты… ты будто проверяешь, нет ли у меня жировой прослойки выше нормы.

Это было ударом ниже пояса. Потому что это было правдой. Их близость давно превратилась в ритуал подтверждения собственной дисциплины и привлекательности. В ней не было томления, нетерпения, того сладострастного погружения в ощущения, которое она с отвращением угадывала в соседях.

— А ты что, стал другим? — огрызнулась она, чувствуя, как подступают слезы бешенства и беспомощности. — Ты смотришь на меня, как тренер на подопечного после неудачного забега. «Нужно добавить интенсивности. Нужно улучшить результат». Я не проект, Степан!

— А я не робот! — выкрикнул он, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неконтролируемая ярость.

— Они во всем виноваты, — прошептала она, но уже без веры.
— Нет, — жестко парировал Степан. — Они просто живут. А мы… мы забыли, как это. И теперь злимся не на них, а друг на друга. И на себя.

Он откинулся на подушку, закрыв глаза. Разговор был окончен. Пропасть между ними в этой идеальной, чистой постели стала шириной в океан. А из-за стены, как назло, донесся счастливый, немного дурашливый смех Леры, за которым последовал низкий, неразборчивый голос Димы. Они, эти «деграданты», в этот момент были счастливее их, безупречных. И это было самое невыносимое.

*****
Степан и Катя наблюдали из темноты своего бунгало, как и прежде — невидимые зрители.

Дима сидел на веранде в кресле, держа в руках укулеле. Она была слегка расстроена, он неловко перебирал струны и пел. Голос у него был не поставленный, а тихий, немного фальшивящий, но бесконечно нежный. Он пел какую-то старую, дурацкую песенку про море и глупую любовь. Смотрел при этом только на Леру. А она смотрела на него, подперев щеку рукой, и на ее лице было выражение такой безоговорочной, почти болезненной нежности, что смотреть на это было невозможно.

Степан сжимал подоконник так, что кости пальцев побелели. Он смотрел на Диму, этого тощего, нелепого дрища, который не мог отжаться и двадцати раз, но который сейчас держал в руках нечто, чего у Степана не было и никогда не будет. Он пел. Для своей женщины. И та смотрела на него, как на бога. Ревность, которую почувствовал Степан, была черной и всепоглощающей. Он завидовал не Лере. Он завидовал Диме. Завидовал его свободе быть смешным, неидеальным, нежным. Завидовал его праву на эту простую, громкую, липкую от фруктового сока любовь.

Катя стояла рядом, и ее лицо в полумраке было каменным. Но внутри все кричало. Она смотрела не на Диму. Она смотрела на Леру. На то, как та слушает, затаив дыхание, как ее глаза блестят в свете фонарей. Ей никогда не посвящали песен. Степан дарил ей дорогие украшения, подбирая их под цвет ее ауры, как шутливо говорил. Он планировал их совместное развитие. Но песню? Глупую, несовершенную, живую песню? Никогда. И сейчас Катя с ужасом осознала, что хочет этого. Хочет этой дурацкой, неприличной, неряшливой романтики больше, чем еще одного безупречного уик-энда в спа-отеле.

Песня оборвалась. Дима поставил укулеле, встал, протянул Лере руку. Она взяла ее, встала, и они, обнявшись, не спеша скрылись в дверях своего бунгало. Свет погас.

Степан и Катя остались в полной темноте. Никто не зажег лампу.

— Ты бы мог так? — тихо спросила Катя, глядя в ту сторону, где только что горели огни. — Спеть?

— Нет, — ответил Степан. — У меня голоса нет.
— Не в этом дело, — сказала Катя.

Они поняли это одновременно. Дело не в голосе. Дело в том, чтобы разрешить себе быть глупым. Быть дураком от любви. А они давно заключили договор никогда не быть дураками. Быть только идеальными.

— А она… она счастлива, — прошептала Катя, и в ее голосе не было презрения. Была горькая, острая зависть. Та самая зависть, которую она так тщательно маскировала под отвращение.

Степан кивнул. Он больше не мог отрицать очевидного.