Глава пятая Реквиум по любви

ЕВГЕНИЙ БЕРЕНГАР

Часть вторая

"Призраки прошлого танцуют в тумане настоящего, сердце разрывается между двумя мирами."

Он стоял, погрузившись в свои мысли какое-то время. Эхо прошлого стремительно ворвалось в его жизнь. Он уже позабыл, как давно задавался вопросом: "Кто он?". Пустота стала настолько же естественной, как и бескрайние просторы пустоши. Он помнил древнюю мудрость о том, что у того, кто не имеет прошлого, так же нет и будущего. Он жил не будущим и прошлым – он выпал из бытия, и его жизнь не была даром до сегодняшнего дня. Его жизнь была обещанием, которое он заключил с мирозданием.

Но теперь все было иначе. Он уже не был лишь только инструментом в руках пророка. Да, он все еще был предан и верен Е-тань, но, помимо пути, что вел его сквозь смерть, теперь он обрел свой собственный путь. Он был не просто воином, он был чьим-то сыном, чьим-то мужем.

Он вспомнил те полные боли звериные глаза, и внезапно в его душе созрело новое, до этого не знакомое чувство. Это было чувство вины. Да, он по-прежнему мало что помнил, и прошлое не вытеснило его самого, а скорее заполнило пустующее место самоопределения. Он все еще был Сунем, но не мог отрицать, что судьба Сина не была его собственной.

Син – это столь же неотъемлемая часть его самого, как и он сам. Кто же он теперь?

Но подумать над этим не получилось. Из зала вышла девушка, которую он все еще не узнавал, но эти глаза печатью легли на его память. Её походка уже не была агрессивной, скорее, чувствовалось чувство вины за содеянное. Черные смоляные косы колыхались с каждым ее шагом. Она уже не была грозным зверем — скорее, к нему подошла обреченная женщина. В глазах чувствовалось раскаяние и еле уловимая боль с немым вопросом: "Почему?".

— Добрый день, прошу прощения за инцидент, — начала она дрожащим голосом, словно каждое слово вырывалось, обдирая ее душу. — Позвольте представиться, меня зовут Бай Лан-Нара, я правительница Царства Зверей.

С этими словами она поприветствовала его, не прибегая к привычному небесному этикету. Одна рука сошлась в кулак, а вторая его обхватила, и на вытянутых руках она немного поклонилась, воздавая этот "замок" навстречу собеседнику. Жест был стремительным, уверенным, но не лишенным изящества. Сунь поприветствовал ее в ответ заученным жестом.

— Я хотела принести извинения за случившееся в приемном зале, — девушка явно чувствовала себя неуютно, но все же продолжила. — Дело в том, что это я на вас напала.

Сказано это было так же естественно, словно это происходит тут постоянно. Он, конечно, не раз задумывался, что в Пустоши оказалось, по его мнению, порядка больше, чем тут. Как минимум, там не возникают из ниоткуда разные существа, и если случаются поединки, то это всегда равноправный процесс, сопровождающийся рядом традиций. Но чтобы вот так, посреди "передового" царства, практически в главном зале, на делегацию кто-то мог напасть…

Мысль оборвала девушка, которая, словно решившись, продолжила:

— Дело в том, что, возможно, вам известно одно имя? — В этот момент она очень пристально посмотрела ему в глаза, прямо сквозь обсидиановую маску. — Бай Син?

В этот раз фактор внезапности был потерян. Оружие было под рукой, и он был готов к любому исходу. Убедившись, что в коридоре стоят только они, Сунь решил, что отрицать что-то бессмысленно. Он хотел сразу исчерпать внезапную череду событий, которая начала разворачиваться.

— Да. Это имя мне знакомо, — твёрдо, с лёгкой хрипотцой ответил он.

Какое-то время они смотрели друг на друга молча. Сунь решил внести ясность.

— Послушайте, я только хочу во всём разобраться. После того как я приехал, меня сопровождают видения, и я почти уверен, что это касается моего прошлого, о котором я ничего... — он отдельно сделал акцент на последнем слове, — ...не знаю. Сколько я себя осознаю, я помнил только то, что был в Пустоши.

С этими словами он оценил ситуацию на реакцию. Он словно отчитывался за провинность. Его собеседницу явно не устраивал такой ответ, хоть и с виду она была спокойна, но чувствовалось лёгкое напряжение. Но вдруг она, словно что-то поняв, смягчила взгляд, и глаза, ранее казавшиеся непробиваемыми, заблестели от влаги.

— Ты... Ты Син?! — Она было потянулась к его лицу дрожащей ладонью, но затем взяла себя в руки.

— Я не знаю, — прискорбно и действительно неуверенно ответил он.

— Ты он! — В её недавно растерянном голосе появился стержень. — И если ты снимешь маску, то под ней будет его лицо.
«Син… Бай Син…» – эти имена звучали в его голове как эхо, но не вызывали никаких воспоминаний, никаких образов. Только пустота, та самая Пустошь, которая была единственным его домом, единственной реальностью, которую он знал. Он посмотрел на свои руки, на перчатки, скрывающие кожу, на обсидиановую маску, которая стала его лицом. Было ли под ней лицо другого человека? Он не знал. Он не мог знать.

Он не снимал маску так давно, что казалось, сроднился с ней. Эта традиция, при которой чужаки должны были скрывать своё лицо, пока не станут частью племени, доставляла много неудобств, сужала взор. Но даже после того, как он стал чуть ли не одним из самых "своих" среди своих, он продолжил носить её как определённую печать, как крест. По ней его с лёгкостью узнавали, и репутация "обсидианового демона" твёрдо закрепилась за ним, вызывая как уважение, так и обеспечивая беспрекословное подчинение и страх. Но сейчас, тут, среди всех присутствующих, которые о нём ничего не знали, он явно выделялся — единственный, кто скрывал своё лицо там, где люди, казалось, пришли говорить открыто. И хотя в его словах было больше честности, чем у остальных, он носил её как броню от всего мира, что мог проникнуть в его пустоту.

Но сейчас, когда вопрос касался его прошлого, уже было бессмысленно скрывать лицо. Память открыла врата изнутри, и Мир проник в его ранее неприступную крепость одиночества, где жил единственный согревающий свет — его принцесса!

Он снимал маску, когда был один, он снимал маску, когда спал, маску срывало в бою, но никогда прежде он не снимал её перед кем-то посторонним. Даже Шэнли не видел его без маски. Однако в этот самый миг он уже не был никем; у него было имя, данное Е-Тань, и было имя, с которым он родился. И теперь пришло время открыть миру своё лицо и принять правду.

Он снял маску, словно бинты, и впервые ему стало легко — он больше не инструмент. Даже если он действительно тот самый Син, то это лишь воспоминания человека, который был до него. Син ушёл в забвение, и все воспоминания не перекрывали его личности, а дополняли его собственную: он был Сунь, первый меч кочевников, полководец Легионов Пустоши, наставник и заступник Е-Тань, и это ничто уже не могло изменить. В то же время он понимал, что если воспоминания действительно его прошлое, то отрицать их бессмысленно — это также часть его.

При виде его лица по щеке Лан-Нары потекла слеза. Она увидела в его огрубевшем лице человека, которого оплакивали товарищи и по которому она тосковала. Днём ранее она слышала, что человека, похожего на Сина, уже видели, и тогда она посчитала, что он, как уже было когда-то, просто её покинул. Он сбежал от прошлого, к которому не хотел возвращаться, но всё же она надеялась, что он жив. И вот теперь он стоял рядом, смотрел на неё своими глазами, в которых была пустота, и говорил, что не помнит её. Это причиняло неимоверную боль. Она думала, что за годы сумела отпустить его, но реальность оказалась тяжелее.

— Да, — сумела сказать она. — Ты он! Может, ты и не помнишь этого, но у тебя его взгляд.

С этими словами она прильнула к нему, крепко обняв, буквально вцепившись в него, обойдя все защиты. Но правда такова, что он даже не сопротивлялся, просто замер в принятии всего.

Они стояли так долго. Это не было трогательным воссоединением для него — он всё ещё её не помнил. Того факта, что их что-то связывало, было недостаточно, чтобы проявить взаимность, но и не было преградой, чтобы проявить сочувствие. За годы сражений он не раз видел боль и хорошо чувствовал её — боль утраты. Он это видел в глазах жён, матерей и детей, чьи отцы не вернулись с поля битвы. В это мгновение он понял, что ему жаль эту стойкую женщину. Да, он не мог отвечать за своё прошлое, но его прошлое — часть его, и он должен за это принять ответственность.

— Послушай, — наконец начал Сунь, — я понимаю, что в моем лице ты узнаешь дорогого тебе человека, но я потерял память, и то немалое, что я вспомнил, не делает меня им. Мне сложно понять, что вообще происходит, но я отчетливо понимаю, что у тебя есть вопросы, на которые у меня пока нет ответов.

С этими словами он увидел, что на лице Лан-Нары появилась немая печать скорби. Каждое его слово осколком реальности врезалось в ее надежды. Но такова была правда.

— Я не могу тебе вернуть прошлое, но как две реки сливаются воедино — они порождают новое русло, так и я сейчас могу принять эту правду. Быть может, ты тоже поможешь мне понять, что же случилось в прошлом?

Он понимал, что этого мало, чтобы успокоить ее, но это гораздо больше, чем то, что у нее было вчера. В этот самый момент он почувствовал, что с приходом воспоминаний что-то поменялось и в нем самом: его прошлое не вытеснило настоящее, но оно заполнило ту недостающую часть его, которая была лишена личности. Память переплелась, и он понял, что чувствует себя как-то иначе. Словно с его сознания сняли печать ограничений, и теперь он уже не просто инструмент в чьих-то руках — впервые он хочет жить осознанно, а не вопреки или из-за.

Сунь почувствовал, как внутри него самого происходит тихая, но мощная перемена. Воспоминания, словно пробившиеся сквозь плотную завесу тумана, не просто вернули ему фрагменты чужой жизни, но и наполнили его собственное существование смыслом. Он больше не ощущал себя марионеткой, чьи нити дергает невидимая рука. Теперь он был тем, кто может выбирать, куда идти, и как жить. Это было не просто возвращение, это было рождение.

И тут в его голове сверкнула мысль: «А где же Е-Тань?» Перед ним стояла девушка, отчаянно нуждающаяся в нем, а он думал о другой. Было ли это некорректно? Но он твердо понимал приоритетность чувств и долга. Его прошлое осталось в прошлом, а теперь он имеет долг и ответственность, и все, что встает на пути, — не преграда, но нужно задавать правильную последовательность. «Все ли с ней в порядке?» — это была не тревога, но прошло достаточно, чтобы за это время возникло понимание ответственности. Пока он думал об этом, Лан-Нара произнесла:

— Я понимаю. — Она словно что-то приняла и вновь взглянула на него. — Я понимаю, что прошлое, которое на тебя нагрянуло, не должно становиться твоим бременем. Я просто хотела понять правду.

Затем она задумалась и продолжила:

— Ты не хочешь увидеть дочерей?

Каждое ее откровение обескураживало его все больше. Он еще не до конца принял, что у него есть дом, отец, жена, так теперь еще и дочери. Как он должен был с ними себя вести? Появилось неловкое желание сбежать, но Сунь не из тех, кто отступал, встречая трудности грудью; он стойко шел до конца. В этот раз он тоже не отступит.

— Да, пожалуйста, — емко, но решительно ответил он.

Она взяла его за руку и повела по коридорам в одну из приемных. Среди прочих людей Сунь с облегчением выдохнул, увидев свою принцессу. Она как раз что-то обсуждала с Шэнли. Их появление не привлекло внимания. Лан-Нара подошла к двум юным девушкам и, подведя их к нему, представила.

— Юэлин, Юэлин, вы же спрашивали меня не раз про отца, — она настолько «в лоб» зашла к этому вопросу, что Сунь, ранее непрошибаемый, чувствовал себя неловко. Он думал, что это будет как-то «издалека», но выбора же не было. — Собственно, вот! Это ваш отец!

Девушки переглянулись и удивленно всмотрелись ему в лицо. Правда для всех оказалась неожиданностью.

Он смотрел на дочерей и не знал, что сказать. Они были так похожи и так не похожи одновременно. Одна из них была одета в красное платье, у нее были темные волосы и красная отметка на лбу. Ее плечи покрывал черный мех. Вторая же была одета в более светлые, как у небожителей, одежды. У нее были светлые волосы, и в ней читался скорее строгий учитель, чем юная девушка. Но в то же время в них легко угадывались черты матери. Это были две прекрасные юные девушки. В их образах не читался тот необузданный характер Лан-Нары, но, возможно, лишь на первый взгляд.

Пока он принимал действительность, девушки накинулись на него с вопросами, один из которых касался договора, обязывающего их вступить в брак с наследниками Царства Небес и Преисподней.

Сунь внимательно прочел договор, предоставленный супругой, и понял, что ничего не понял. Договор гласил о союзных действиях Небес, Демонов и Зверей, по итогам которых две дочери по достижении совершеннолетия должны вступить в брак с наследными принцами Небожителей и Демонов. Воспоминаний было недостаточно, чтобы понять, о чем шла речь, но и попытавшись вникнуть в логику договора, Сунь осознал, что и так все это для него совершенно непонятно.

На выручку пришла Лан-Нара, которая объяснила им, что их отец утратил память и долгие годы жил новой жизнью. Что он не может дать ответы о том, чего не помнит, как и не может ответить, что с ним случилось. Девушки внимательно принюхивались к нему. "От меня что, плохо пахнет?" — пришла ранее не заботящая мысль ему, хотя он заключил, что для звериного народа это естественно.

И когда было предложено восстановить его память, он согласился. Это все вокруг уже не исчезнет просто так, потому он понимал, что не хочет быть безмолвным зрителем в этой истории, а память — это знания, это оружие, которого ему сейчас не хватало.

Он посмотрел на своих дочерей. В их глазах, полных любопытства и некоторой настороженности, он видел отражение своей собственной неопределенности. Они были частью этого договора, частью его прошлого, и их будущее зависело от того, что он вспомнит. Это осознание придавало ему решимости. Он должен был вспомнить не только ради себя, но и ради них.

"Я готов," – произнес Сунь, и его голос, хотя и звучал немного хрипло, был полон твердости. Он чувствовал, как в нем пробуждается древняя сила, как будто сама земля под ногами отзывалась на его решение. Он был готов принять прошлое, каким бы оно ни было, и использовать его, чтобы защитить тех, кто ему дорог, и выполнить свой долг, каким бы туманным он ни казался сейчас.

***

"Воспоминания – это лишь тени, истина скрыта за пеленой лжи, эхо измены звучит в тишине."

Лан-Нара представила его Императору, который был весьма удивлен увидеть живым старого "друга", которого считал погибшим. Как оказалось, тем самым человеком из видений оказался не кто иной, как Император Небесного Царства Ван Юн-Фей. Когда-то они были дружны, но сейчас, казалось, от этой дружбы остались только воспоминания. После объяснения истории правитель тут же распорядился призвать к нему Мо Жун Юнци, седьмого принца царства Демонов, который когда-то был юным учеником у Бай Сина, пока тот был в заключении.

Перед глазами Суня предстал не тот малец, которому хотелось помочь, а статный муж, привлекательный собой и источающий уверенность. Он был удивлен узнать в Суне своего наставника, но все же годы сражений не смогли изменить его в глазах окружающих, и они все еще узнавали того, кто давно пропал.

Император Небесного Царства, Ван Юн-Фей, пристально вгляделся в лицо Суня, пытаясь разглядеть в нем черты того юноши, которого он знал когда-то. Время, казалось, оставило свой след, но в глубине глаз, в едва уловимой манере держать голову, все еще проглядывал тот, кто когда-то делил с ним мечты и надежды. "Ты... ты действительно тот самый Бай Син?" – прозвучал вопрос, в котором смешались недоверие и робкая надежда.

Мо Жун Юнци, стоявший рядом, не мог скрыть своего изумления. Перед ним был не просто человек, а легенда, о которой он слышал столько историй, человек, чье имя было окутано тайной и чье возвращение казалось невозможным. Он помнил Бай Сина как своего наставника, мудрого и сильного, но теперь перед ним стоял нечто большее – фигура, способная вызвать трепет даже у императора. "Наставник?" – прошептал он, не веря своим глазам.

Ван Юн-Фей, оправившись от первого шока, жестом пригласил Суня сесть. Атмосфера в зале, еще недавно наполненная напряжением, начала меняться. Воспоминания о прошлом, о временах, когда их дружба была нерушимой, начали всплывать на поверхность, разгоняя холод отчуждения. "Расскажи мне все, Бай Син," – попросил император, его голос стал мягче. "Что привело тебя сюда? И почему ты скрывался так долго?"

Сунь, чувствуя на себе взгляды обоих, начал свой рассказ. Он говорил о годах заключения, о потерянных возможностях, о том, как ему пришлось бороться за выживание, скрывая свою истинную сущность.

Мо Жун Юнци слушал, затаив дыхание. Он видел в Суне не только своего бывшего наставника, но и человека, который прошел через немыслимые испытания. Он видел в нем силу, которая не сломилась под гнетом обстоятельств. И в этот момент он понял, что годы, проведенные вдали от него, не стерли той связи, которая когда-то их объединяла. Он чувствовал, что перед ним стоит не просто старый друг, а тот, кто может изменить ход истории.

В ходе обсуждения удалось понять, что единственные, кто может знать, почему он оказался в плену, — это регент и Владычица царства Демонов. Но прежде чем задать им эти вопросы, стоит все же попробовать восстановить память: ответы также кроются там. У Императрицы Небес есть знания, которые помогут с этим, однако гарантий нет.

Пока они беседовали, Сунь уловил удивленный взгляд Е-Тань, который она бросила мельком, общаясь с Пророком. Вероятно, она была удивлена увидеть его без маски, так как даже при ней он ее не снимал. Вопросов у окружающих становилось все больше, и это начинало давить на него. Пока с ней все в порядке, он понимал, что все будет хорошо, а пока он следует своему собственному пути, что не противоречит его обязанностям. Все же присутствие принцессы успокаивало его.

Наконец его отвели в помещение, обустроенное различными стеклянными емкостями. Часть помещения представляла полузакрытую витражную теплицу, в которой росли различные растения. Ван Мэй-Лин протянула ему бокал, и он почувствовал знакомый ягодный привкус, точно такой же, как был в напитке Е-Тань.

Жидкость глубоким ощущением обволакивала его изнутри, и наконец он провалился в новые образы, которые, словно вспышка, окунули его в давно забытое прошлое.

В этот раз он находился в темных покоях. Это была спальня, напоминавшая по стилю убранства Царство Небесное.

За окном была поздняя ночь, но он еще не спал. Воздух был густым и удушливым от запаха пира. Наконец открылась дверь, и в нее ворвались она и сквозняк. В девушке он узнал ту, что так сильно любил, – свою дорогую супругу, Лан-Нару. Вместе с дуновением ветра доносился легко отличимый чужой запах. Он узнал его безошибочно – запах предательства. Она вошла, не глядя на него, с распущенными волосами и в помятой одежде. Она молча легла в кровать. Он не проронил ни слова, просто вышел в коридор. Он не мог находиться рядом – запах лучшего друга не давал ему покоя, разрывая его сердце в клочья. Ярость заполнила его душу, но он должен был быть спокойным и мудрым, как их учили. Почему же выучился только он один?

Память обрушилась как водопад. Она настигла его внезапно, словно холодная ванна поутру, заставив до мурашек окунуться в ледяное мгновение. Сунь прочувствовал этот момент сильнее предыдущих: чувства, запахи, мысли – он всё это пережил на себе. Душу сковала тяжёлая боль обиды, словно тысячи клинков разом пронзили его. Это было яркое, но в то же время необычное ощущение: он не прочувствовал это буквально, но вспомнил, что когда-то чувствовал и как это было больно. Затем память перенесла его в новое место.

Первый запах — влажная земля после дождя и сладкий дым очага. Беззаботный смех, звонкий, как горный ручей, пел в его голове. Он всегда следовал за этим смехом, как тень. Маленькая рука в его руке — липкая от лесных ягод. Он вел ее через заросли, оберегая от колючек, чувствуя непомерную тяжесть ответственности. В груди возникло странное, теплое и щемящее чувство. Он не знал, как его назвать, но был готов защищать этот запах ценой всего.

И вот, мгновение — и он уже бежит на четырех лапах рядом с белой волчицей. Его рычание повергло в трепет окрестных зверей. Никто не смел противостоять белому тигру.

Образы сменяли друг друга, подобно главам в книге. Менялись лица, менялись ощущения, окружение - но чувство самого себя, так не похожее на прежнее было постоянным. И вот снова он стоял в Небесном Царстве, но в этот раз это было непривычное чувство.

Внезапно все остановилось. Водоворот памяти утих, и в душе вновь настал покой. На этот раз воспоминания были объёмными и широко приоткрыли дверь на его прошлое. Сунь сидел с широко раскрытыми глазами, погрузившись в новые ощущения, осмысляя увиденное.

Это поражало воображение. Прошлое хлынуло в его настоящее и теперь уже не было ничего кроме действительности. Но какие выводы ему делать?

Как будто задумавшись на этом вопросе он встретился взглядом с Юн-Феем. Император смотрел на него с привычной безмятежностью и повелительной заинтересованностью. Едва ли он мог ожидать, что из всех событий он вспомнит именно это.

Оставив его взгляд без ответа, Сунь спешно покинул комнату. Ему нужно было немного личного пространства. Ему, кто привык быть вечно быть в пути, вечно быть позади, взвалили слишком много внимания.