Смешарики - Новый Порядок

18+
ЗАПРЕЩЕНО ДЛЯ ДЕТЕЙ И НАШАСТИКОВ
______________________________

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПЕРЕПОЛОХ В ЦВЕТОЧНОЙ ДОЛИНЕ

Летнее солнцестояние в Цветочной долине было в самом разгаре. Шар солнца завис над горизонтом, словно не желая зависать вместе шариками поменьше. Яркий свет заливал импровизированный танцпол посреди поляны, где во всю шла дискотека.

— Рубим дрова! Левой-правой! — гудел Копатыч, самозабвенно отплясывая в центре круга. Его медвежья фигура, казалось, нарушала все законы физики — он переваливался с боку на бок, но при этом умудрялся попадать в ритм.

Крош отплясывал так лихо, что его уши создавали лёгкий ветерок, трепавший высокую траву и косичку Нюши. Сама Нюша старательно выписывала копытцами кренделя, то и дело поглядывая на Бараша. А Бараш… Бараш танцевал диско. И танцевал отлично — в конце концов, это Копатыч научил его всему.

— Чувствуешь пульс солнца, Бараш? — прохрипел Копатыч, делая очередной разворот.
— Я чувствую пульс вселенной, — протянул Бараш, кружась в танце. — Он бьётся в такт с моим сердцем. Или моё сердце бьётся в такт со вселенной…
— Не умничай, просто танцуй! — крикнула Нюша, подмигивая.

Ёжик, скромно мялся с краю. Сегодня он не собирал яблоки — в этот день он вообще забыл про своё любимое дело, потому что друзья для него были важнее. Ёжик просто танцевал, насколько умел, но это выглядело как шарканье.

На небольшом возвышении сидела Совунья в старых наушниках. Перед ней стоял проигрыватель пластинок, который Пин накануне привёл в рабочее состояние впервые с 80-х.

— Следующий трек — «Танго Лопухов»! — объявила Совунья, и сменила пластинку.

Чуть поодаль, за складным столиком под навесом, расположились остальные. Лосяш попивал чай с ромашкой и теребил свой рог.

— Эх, юность, — философски заметил он. — А помните, как мы танцевали, коллеги?
— Я помню, — таинственно произнёс Кар-Карыч. — Время золотое...

Пин возился с каким-то измерительным прибором, но отложил его, чтобы вставить слово.

— Любой танец — есть слошная система согласовайтен перемещений. Я один раз спроектировайт танцующий робот. У него отваливайтса ноги через минута, и он взорваться. С тех пор я уважайт поделки матерь природа. Оу, йа! — вставил он. — А теперь давайт делайт общий снимок.

— Круто! — воскликнул Крош.

— Ой, даже не знаю... — засмущалась Нюша.

Все по разному отнеслись к этой затее, но в итоге Смешарики в полном составе собрались под яблоней. Из автоматического фотоаппарата вылетела птичка навсегда запечатлев это чудное мгновенье.

В следующее  — ни с того ни с сего — солнце почернело. Сначала Крош подумал, что это туча, но потом...

— Эта птица? Это самолёт? — удивился он, остановившись, как вкопанный. — Нет, это...

Над поляной пронеслись десятки пузатых гвинтокрылов. Из них, казалось, посыпались семена одуванчика. «Семена» росли, облачаясь крыльями, клювами и касками, и, едва коснувшись земли, отбрасывали парашюты, превращаясь в пингвинов с огнемётами и воронов с автоматами. 

Одновременно из зарослей, окружавших поляну, выкатились волки в погонах.

Совунья машинально вырубила музыку, но в том не было нужды — пульс вселенной заглушил лязг затворов и марш десятков пар ног.

Смешариков плотным кольцом обступили пингвины, вороны и волки — все в серой форме. Войско расступилось пропуская… череп. Череп, который катился сам по себе.

— Ахтунг, мои верные Нашастики! — проскрежетал он. — Операция «Демилитаризация Цветочной Долины» удалась! Всё идет по плану!

— Зик хайль, обергруппенфюрер Тотенкампф! — трижды хором проревели Нашастики.

Смешарики замерли. Первым пришёл в себя Крош. Он оглядел жуткий череп, потом перевёл взгляд на Колобка, который стоял на своих стальных ножках, не в силах сдвинутся с места.

— Смотрите, — пискнул Крош. — Это же… Колобок наоборот! Колобок  от всех ушёл, а этот — ко всем подкатывает!

— А что значит Тотенкампф? — спросил Ёжик у Лосяша.

— Мёртвая голова или по простому череп, — ответил тот.

— И правда, Черепок, — протянула Нюша.

— Молчать! — гаркнул Черепок, щёлкнув челюстью. — А я вам сейчас покажу откуда на Нашастиков готовилось нападение, и если бы за шесть часов не был нанесён превентивный удар, Смешарики атаковали бы наши войска! Так что не мы эту войну развязали — наша совесть чиста!

Смешарики потеряли дар речи. А Черепок продолжил: — Сейчас покажу карту привёз — Цветочная Долина исконно входила в состав СмехоРимской Империи, и была населена пингвинами. Этой миротворческой операцией мы лишь прекратили их жестокое притеснение.

Все посмотрели на Пина, тот же полностью сосредоточил внимание на своём приборе.

— Отныне в Цветочной Долине будет новый порядок! Ное Орднунг то бишь! Сладкое под запретом! Комендантский час с заката до рассвета! Все острые предметы «на бочку»! Этот день объявляется Днём Победы, праздновать его вы будете ежедневно, а вместо сладкого будете пить солёный лимонад «Вкус Победы»! — кончил Черепок и свистнул.

В тот же миг на всех домиках в поле зрения, сами собой раскрылись вертикальные красные флаги с белыми черепами.

— Ну, какой в этом смысл? — проблеял Бараш, узрев как в сгущающихся сумерках зажигаются фонарики на стволах Нашастиков. — Кажется, наша дискотека плавно перешла в факельное шествие.

— В оккупацию, — шепнул Лосяш, поправляя очки. — Факельные шествия будут позже, если мы ничего не предпримем.

Больше он ничего не успел сказать. Подталкиваемые прикладами Нашастиков, Смешарики поплелись по домам.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ ОВЕЧЬЕГО ВОПРОСА

Конвой довёл Кроша до самой винтовой лестницы, ведущей к его домику. Забравшись по ней и захлопнув за собой дверь, он наконец выдохнул и сразу же прильнул к окну. А за окном было светло, как днём, из-за несметного числа прожекторов, освещавших стройку века. По кромке леса насколько хватало глаз роилась техника. Нашастики возводили высокую стену.

Ночь прошла, наступило утро ясное. Крош начисто забыл о вчерашних событиях, как о страшном сне, и как ни в чём ни бывало пошёл по своим делам, но, пробегая вприпрыжку по лугу, он споткнулся и растянулся на земле, ибо узрел картину, от которой его уши встали дыбом.

Пин стоял посреди утоптанной полянки, держа в руках пульт. Колобок же, двигаясь как по линейке, разливал чай пингвинам, воронам и волкам, сидевшим за большим столом во главе с Черепком. Откуда-то раздавалась Лунная Соната.

— Ёлки-иголки! — воскликнул Крош, подскочив на месте. — Пин — фашист!

Пин обернулся, поправил очки и сказал:

— Я не есть фашист, милый мой Крошик. Просто мне нравиться руны и свастики. Вот, что если завтра на нас напасть зелёный человечки с Марса? Кто защищайт нас? Безопасность есть порядок. А обергруппенфюрер Тотенкампф — гарант и то и другое. Кто если не он?

— Порядок?! Да они запретили сладкое! Ладно бы если торты какие, но теперь не достать даже сахар!

— Сахар есть сладкий смерть, — ответил Пин. — Натюрлих, теперь у меня есть гут работа. Черепок заказывайт мне массовый производство Биби.

— Ёлки-иголки! Биби вышел в тираж! А где он сам?

Пин пустил скупую пингвинью слезу и медленно произнёс: — Моя пришлось... Пришлось разбирать его для делать формочки. Но, как говаривайт, один голова хорошо, а два лутше. Что и говаривайт о сто голова?

Не успел Крош очухаться от нескончаемых ударов судьбы, как музыка оборвалась, и из кустов вышел Кар-Карыч. Он был в новенькой серой форме с чёрной фуражкой, а на крыле у него красовалась красная повязка с белым черепом.

— Карыч? — выдохнул Крош.

Приблизившись к нацистошной, Кар-Карыч остановился и сощурил один глаз: — Долго я ждал этого часа. Утрись, Штирлиц!

— Но... как же... — пролепетал Крош.

— Служу своей рходине, — коротко ответил Карыч и поправил фуражку. — А теперь с глаз долой из сердца вон!

— Колобок, скажи им! — крикнул Крош. — Ты же не с ними?!

Колобок открыл рот, и оттуда вырвался чужой, металлический голос:

— Безопасность — это порядок.

Крош развернулся и бросился к домику Копатыча. Но дверь была заперта, а над ней висела табличка «Склад». Тогда он побежал к домику Лосяша, тот стоял у двери и читал вслух пришпиленную к ней листовку:

«Национал-социалистическая партия Цветочной Долины единогласно постановила:
§1. Сладкое категорически запрещено.
§2. Все острые предметы подлежат конфискации.
§3. Цветочная долина отныне делится на Восточную Цветочную и Западну Долину.
§4. Комендантский час с 17:30 до 8:00.
§5. С 8:30 до 17:00 все Смешарики должны обязательно находиться в школе (бывш. домик Лосяша).
§6. С 17:30 до 22:00 обязательно выполнение домашнего задания.
§7. С 22:00 до 8:00 отбой. Включать свет и шуметь в это время категорически запрещено.
§8. Спустя 11 лет в школе, следуют 6 лет в институте и 3 года стажировки, после этого всех Смешариков распределят на работу в каменоломне, добывающей камень для огромной статуи обергруппенфюрера Тотенкампфа.
§9. На добычу камня потребуется примерно 33 года. Этот национальный проект имеет кодовое название Ипотека.
§10. А потом вы умрёте медленно и мучительно... от старости
(злодейский смех)»

— Ёлки-иголки!

— Феноменально! Только фашисты могли до такого додуматься! — покачал рогатой головой Лосяш.

***

Карыч же зря времени не терял. Он ходил по домам вместе с солдатами. У Совуньи они изъяли ножницы, банку варенья и ящик печенья. У Копатыча сначала отняли мёд и вилы, а потом подселили к Ёжику в рамках уплотнения. У Ёжика же изъяли все кактусы, а его самого и вовсе забрили налысо.

***

Бараш сидел в своём домике над ручьём и слушал, как под окнами журчит вода — но теперь этот мерный звук не успокаивал. Он лишь разгонял стук его собственного сердца. В копытце он сжимал карандаш, а на столе перед ним лежал исчёрканный лист. Он перевёл дух и вышел на поляну, где по его приглашению собрались все Смешарики, кроме Карыча и Пина.

Бараш вскочил на пенёк и начал:

Пришли Нашастики толпой,
Со смертью во главе.
Запрет на сладкое — какой
Позор моей стране!

Ты, Пин, предатель и фашист,
Ты, Карыч, просто гад.
Я не предатель, я артист,
Вам я не рад, никто не рад...

Пусть всегда будет солнце
Ко мне заглянет чрез оконце
Пусть будет жёлтым, как птенец
И будет тёплым, как отец

А не крестом холодным, чёрным
Что землю студит и сердца
Навек останусь непокорным
И вам скажу я два словца:

Мир без свастики —
Это не фантастика!

— Кто это у нас такой смелый? — раздался скрежет зубовный, и из кустов выкатился Черепок вместе с Карычем и отрядом волков в погонах.

— Я... я просто выражаю... чувства, — произнёс Бараш.

— Чувства, значит, — Черепок клацнул челюстью. — В моём дивном новом мире чувства без надобности. Куда нужнее мясо.

Он качнулся в знак кивка — и волки схватили Бараша.

— Отпустите его! — крикнула Нюша. — Он же ничего плохого не сделал!

— Сей пасквиль есть оружие, — проскрежетал Черепок. — А оружие мы конфискуем. Вместе с автором!

— Вы не понимаете! Это другое! — проблеял Бараш, вырываясь из цепких лап. — Я требую адвоката!

— Чо думал — в сказку попал?  — отрезал Черепок.

Упирающегося Бараша уволокли, но ещё долго были слышны его отчаянные возгласы, в основном «Ну, какой в этом смысл?!». Нюша осталась стоять, закрыв лицо копытцами. Смешарики пытались её приободрить, но она была безутешна.

— Расходимся! Не на что тут смотреть! — накаркал Карыч.

***

Этой же ночью Нашастики временно приостановили действие комендантского часа. На поляне под деревом четыре ворона установили большой мангал, пингвины разожгли огонь, а волки насадили на шампуры нечто.

— О боже мой, они убили Бараша! — воскликнул Ёжик.

— Сволочи! — пискнул Крош.

— Отставить разговорчики! — крикнул Карыч.

Через мгновение носопырки и клювики всех собравшихся защекотал до жути приятный аромат. Спустя, казалось, целую вечность Пин нажал кнопку на пульте, и Колобок стальными ручками достал шампуры из мангала и механически стал снимать с них и раскладывать по тарелочкам отнюдь не смешные шарики.

Тем временем Черепок обратился к Смешарикам: — Вы будете есть! Все и каждый в отдельности! Это не просто ужин. Это ритуал кровного братания. Кто отведает сие угощение — тот станет нашим. Навсегда. Кто начнет? Никто? Тогда за каждую минуту промедления мы будем убивать одного из вас! Eins, Zwei, Drei...

Когда счёт уже подходил к концу, Копатыч взял шампур и, пробормотав «Прости, дружище», откусил маленький кусочек.

Крош дрожал в нерешительности, но, как только Карыч передернул затвор, проглотил кусок не жуя.

Лысый Ёжик всхлипнул «Позор, какой позор», но тоже присоединился к жуткой трапезе.

— Мне стыдно, что я Смешарик! — простонал Лосяш, когда пришёл его черёд.

На одной чаше весов было святотатство, а на другой чья-то жизнь. Рациональный выбор в глазах Лосяша был очевиден — и он, скрепя сердце, его сделал.

Когда угощение уже отведали все кроме Нюши, то обратили на неё свои взоры. Бледная как мел, не причёсанная, не накрашенная — она даже забыла подточить свои клыки, которые теперь явно выпирали. Все смотрели на неё, а она стояла неподвижно. Пауза затянулась настолько, что Черепок снова начал отсчёт.

— Шнеля, швайне! — гаркнул Карыч, выводя Нюшу из прострации.

Тогда она медленно подошла к столику, зажмурилась, схватила ароматный кусок, взяла на клык и произнесла с широко распахнутыми глазами: — О боже, как вкусно!

И тут же разрыдалась, уткнувшись в плечо Копатыча.

Черепок расхохотался и сказал: — Отлично! Теперь вы все в нашей лодке. Как говорится: Кровь не вода — соплями не разбавишь!

— А где есть руно? — спросил Пин у Карыча.

— Подумывал заказать выделку, чтобы положить в качестве ковра перед камином, но потом решил, что овчинка выделки не стоит.

***

В эту ночь Крошу вновь не спалось. Он сидел у окна и через его перекрестье видел, как внизу волки возводят стену поменьше из сетки рабицы с колючей проволокой аккурат по середине долины. Их глаза светились в темноте красным, словно угли костра.

***

На следующее утро Пин проводил перекличку в школе.

— А как же Нюша? — спросил Лосяш. — Огласите весь список, пожалуйста!

— Найн! Нюши нет и никогда не бывайт! — ответил Пин. — А теперь открывайт книги. Сегодня мы проходить Майн Крафт. Эта книга очень помогать вам арбайт в каменоломня.

— Нюша повесилась, — шепнул Ёжик Крошу. — Не вынесла горя.

— Откуда ты знаешь? Ты сам видел?  — тихо ужаснулся Крош.

— Не сам, — шепнул Ёжик. — Так говорят.

Над Цветочной долиной вставало солнце, но сквозь окна оно казалось холодным. Сильный ветер трепал красные флаги с черепами, которые колыхались словно саваны зловещих мертвецов, но даже он разбивался о непреодолимую стену, сжавшую Цветочную Долину в свои железобетонные объятья. А в школе Колобок застыл у доски с пустыми глазами в ожидании новых приказов своего хозяина.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: МОЖЕМ ПОВТОРИТЬ

Домик Нюши стоял на отшибе, у самой кромки леса. Его нарядный вид выглядел теперь злой насмешкой над её безвременной кончиной. Цветы на окнах завяли, а дверь была заколочена досками. Никто сюда не совался — страх смерти сидит и в светлых и в тёмных душах.

Под домом, однако, кипела работа. Копатыч выбрал этот домик не случайно. Погреб под домиком был вырыт на совесть. Ещё бы, Копатыч сам его вырыл по просьбе Нюши, которой нужно было где-то хранить изысканные французские трюфели столетней выдержки. И теперь, чтобы вновь оказаться под мирным небом, Смешарикам нужно было спуститься под землю.

— Шевелись, зубрила! — прохрипел Копатыч, подталкивая Лосяша к лазу в стенке погреба. — Это тебе не бином Ньютона!

— Неслыханно! Я не зубр, а лось... — Лосяш опустил рога, которые то и дело цеплялись за низкий земляной свод, и вдруг обернулся, заслышав тихий вздох. Вслед за ним обернулись все остальные.

Свеча на бочке освещала лысого Ёжика с вертикальной царапиной на правом глазу. Он стоял у входа в погреб, привалившись к дверному косяку.

Ёжик и днём-то видел плохо, а этой ночью они крались через кусты в кромешной темноте, избегая кордонов. И когда они пролезали в разрез под сеткой рабицей, луч фонарика скользнул по кустам. Ёжик запаниковал, его очки зацепились за сетку и слетели. Ёжик припал к земле в безуспешных попытках их отыскать, а друзья поторапливали.

И теперь без очков Ёжик видел лишь размытые очертания — поэтому щурился беспомощно, переводя взгляд с одного на другого Смешарика и силясь разглядеть их лица. На секунду ему показалось, что он видит их в последний раз. Может так оно и есть?

— Ёжик, — сказал Крош, делая шаг к нему. — Ну же. Пошли с нами.
В пещере под водопадом не так уютно, как дома. Но с друзьями всё веселее.

Ёжик молчал, прикусив губу. Крош смотрел на него с надеждой, которая медленно, но верно угасала.

— Ты не понимаешь, Крош, — наконец выдохнул Ёжик, и голос его был глухим, как бюрократ. — Я не такой, как ты. Я не могу бежать и скакать, когда страшно. Я замираю. Всегда замирал. Помнишь, как мы грибы собирали? Ты вперёд, а я смотрю, чтоб чего не вышло. Только сейчас речь не о грибах, и даже не о трюфелях, а о наших жизнях!

Он замолчал, почесав лысину. Колючки не могли его защитить. Не в этот раз.

— Мы вернёмся за тобой, — тихо сказала Совунья, приблизившись и положив крыло ему на плечо. — Слышишь, Ёжик? Вернёмся. А пока постарайся просто выжить. Просто выжить — этого достаточно.

Ёжик не ответил. Он стоял и смотрел, как четыре шарика один за другим исчезают в чёрном проёме. Последним уходил Крош. Перед тем как нырнуть в лаз, он обернулся.

— Не забывай о нашей крепкой мужской дружбе, Ёжик.

Тот кивнул — едва заметно, и лаз поглотил Кроша. Свеча на бочке догорала, и вместе с ней догорало что-то внутри Ёжика. Он аккуратно прикрыл дверь погреба и остался один в тишине чужого опустевшего домика.

---

Казалось лаз тянулся бесконечно. Копатыч рыл его шесть дней подряд. Там, где проходили древесные корни, он отрубал их. Там, где земля была рыхлой, ставил подпорки. И повсюду, от начала до конца, стоял запах трюфелей — сначала густой, почти осязаемый, потом слабее, но всё ещё различимый. И запах этот, казалось, был последним эхом нахрюка той, кого больше нет с нами.

— С точки зрения геологии, — пропыхтел Лосяш, проползая на брюхе и то и дело цепляясь рогами за корни, — структура здешнего суглинка идеальна для бурения. Говорят, что нет ничего дороже земли родной! Оказывается выражение это можно понимать буквально...

— Ты ползи давай, родной, — буркнула Совунья сзади.

Крош полз молча, отрешённо. Уши его то и дело задевали потолок, осыпая комочки земли, но он не жаловался. Мыслями он всё ещё  с Ёжиком.

Наконец впереди забрезжил свет. Лунный, серебристый — но живой. Копатыч выбрался первым, и жадно вдохнул ночной воздух. Пахло хвоей и свободой, и ещё чем-то пованивало.

Они оказались в густом ельнике, метрах в ста от Стены. Та возвышалась мрачной громадой, оплетённая колючей проволокой и утыканная прожекторами. Но сюда, в низину, лучи не доставали.

— Получилось! — воскликнул Крош, помогая Лосяшу выбраться. — Копатыч, получилось!

— Ещё бы! — зарделся тот, выуживая из кустов лопату — видимо, ту самую, которой он вырыл подкоп.

— Тихо вы, — шикнула Совунья, поправляя медицинскую сумку. — А то придёт серенький волчок и укусит за бочок.

Но было поздно.

Вой сирен взрезал тишину, как нож — масло. Лучи прожекторов заметались по опушке, выискивая беглецов.

— Бегом! — рявкнул Копатыч.

Они побежали. Старый лес был сплошным буреломом, пересечённым оврагами. Совунья плелась позади. Крош скакал впереди: с кочки на кочку, с пенька на пенёк — так будто вопреки расхожей песне серый волк был ему страшен. Копатыч с Лосяшем бежали посередине дыша ровно, как опытные марафонцы.

Крош хоть и был впереди всех, но именно он первым услышал яростный рёв. Но не дикого зверя! Вездеход ломал сушняк с таким треском, будто это были не деревяшки, а кости поверженных врагов. Волки в погонах, вороны с автоматами, пингвины с огнемётами не отставали от боевой машины.

— Быстрее! К оврагу! — скомандовала Совунья.

Они скатились вниз, в топкую ложбину. И тут — грянула автоматная очередь. Лосяш вскрикнул. Совунья обернулась и увидела тёмное пятно, расползавшееся у него на боку.

— Родной! — выдохнула она, бросаясь к нему.

— В бок... — прохрипел Лосяш, зажимая рану копытом. — Кажется, почка... Или селезёнка... Или желейный пузырёк... С точки зрения анатомии Смешарика, там определённо что-то есть...

А гул мотора становился все ближе и вдруг затих. Вездеход остановился на краю оврага, а волки начали спускаться вниз, обнажая клыки. Подствольные фонарики пингвинов и воронов скрестились на четвёрке беглецов, щелкнули затворы.

— Сдавайтесь! — проскрежетал подкативший Черепок. — Вы окружены.

— Бросьте меня! — воскликнул Лосяш, пуская кровавые пузыри. — Один против трёх. Чистая математика...

— Рот закрой! Тепло не трать! — перебил его Копатыч.

Он выпрямился во весь рост. В лапах его блеснула лопата.

— Я их задержу, — сказал он, обернувшись к друзьям.

— Копатыч... — начал Крош.

— Молчать! — рявкнул медведь так, что даже волки на мгновение замерли. — Я старый. Я своё отплясал. А вам ещё плясать и плясать. — Он помолчал и добавил тише: — А я отомщу за Бараша и за Нюшу! Царствие им медовое.

Смешарики прониклись его словами и, подхватив Лосяша под руки, потащили его прочь, а вот волки — отнюдь не прониклись. Они неумолимо приближались, окружая Копатыча со всех сторон.

— Руки прочь, волки позорные! — гаркнул он, воткнул лопату в землю, ухватился за черенок обеими лапами — и оттолкнулся.

Тем, что случилось дальше, волки до сих пор пугают маленьких волчат.

Старый медведь разбежался вокруг лопаты, набирая высоту, как толстый стриптизёр, перегибавший палку. Тело его взмыло параллельно сырой земле, и тяжёлые лапы врезались в нападавших. Один волк улетел в кусты. Второй покатился под гусеницы бронетранспортёра. Третий повис на суку... Кольцо рассыпалось.

Крош обернулся. На мгновение ему почудилось, что он видит не Копатыча, а кого-то иного — легендарного, всемогущего.

— Копатыч... — прошептал он, и глаза его просияли. — Ты Избранный!.. Значит, и мы тоже можем?

— Ничего это не значит! — буркнула Совунья. — Не каркай — чай, не Карыч.

И тогда в бой вступили они.

Из-за деревьев, лязгая стальными суставами, выкатились десятки круглых фигур. Каждая была точной копией Биби — только бездушной, холодной, с горящими алым глазами. Они двигались синхронно, слаженно, неотвратимо, обступая Копатыча плотным кольцом.

— Можем повторить! — прокатилось эхом по рядам Биби.

Медведь пробежался по ним раз другой. Будто бежал по стальным ступеням. Ни один Биби даже не шелохнулся. Тогда медведь ступил на землю, выдернул лопату и в прыжке обрушил ее на одного из Биби. Лопата расщепила Биби до половины. Копатыч вытащил ее для нового удара, но в его руке осталась лишь древко.

Десятки Биби навалились разом, скрутили, подняли и понесли.

— Попался, который кусался, — проскрежетал Черепок, подкатываясь ближе. — Его надо в поликлинику сдать. Для опытов!

И только тогда Нашастики хватились Смешариков, но тех уже и след простыл.

***

Совунья, Лосяш и Крош брели сквозь ночной лес. Лосяш висел на плечах у друзей, то и дело теряя сознание. Ветки хлестали по лицам, лапы то и дело проваливались в ямки.

— Чу! Слышу водопад... — сказал Крош. — Мы почти на месте.

И действительно, слух не подвёл его и на этот раз. Раздвинув свободной рукой ветви очередного кустарника, Крош увидел водную завесу, серебрящуюся в лучах лунного света. Но это если смотреть спереди. Сбоку же можно было свободно пройти в пещеру. Войдя внутрь, Смешарики рухнули на пол без сил.

Совунья первым делом занялась раной Лосяша: раскрыла сумку, извлекла всё необходимое. Её крылья мелькали с невероятной скоростью.

— Пуля прошла по касательной. Повреждены мягкие ткани, рёбра целы... Жить будет.

Крош сидел у входа в пещеру и смотрел в темноту. Он думал о Копатыче. О Ёжике. О Бараше и Нюше. Обо всех, кто остался там, за стеной. Кто-то уже навсегда.

И вдруг — шорох.

Крош пошевелил ушами и переглянулся с Совуньей, она тоже услышала и застыла. Шорох стих. Тишина. И снова. Ближе.

В темноте показалась округлая фигура, своими очертаниями намекавшая на склонность к гедонизму. Затем она выступила на свет, оказавшись бобром в видавшей виды военной форме. На торсе бобра висели крест-накрест два патронташа, а из-за спины торчало дуло калаша.

Незнакомец замер.

— Бу! Испугались? Не бойтесь — я ваш лучший друг!

— Это что за покемон? — хотел спросить Крош у Лосяша, но тот был в отключке.

— Я Бобровец. — нанёс упреждающий ответ круглый бобёр. — Из польшариков. Мне враги сожгли родную хату. С тех пор я с ними воюю. В сортире поймаю — и в сортире замочу. Вот так как-то.

Он осклабился, сверкнув резцами. Крош и Совунья молчали, всё ещё настороже.

— Один? — наконец спросила Совунья.

— Да были у меня напарники. Два брата-акробата: сервант Негритяш и подрядовой Голубок. Их убили с одного выстрела из пистолета. Обоих. А меня изрешетили из пулемёта, потом поджарили из огнемёта, и до кучи два раза попали из базуки. Но я вовремя успел съесть бутерброд и полностью исцелился, сполна отомстив за Голубка и Негритяша. Жаль ребят, конечно, но зато квоту освоили, — ответил Бобровец. — А сейчас — да. Я один. Совсем один. Но, чую, теперь нас четверо. Один за всех!

— И все за одного... — неуверенно пискнул Крош, а Совунья просто ухнула.

Со сталактитов капала вода. А где-то в лесу до сих пор рыскали Нашастики. Но здесь им ни за что не найти Смешариков. И Польшарика.

Крош молча смотрел на него, а он не отводил взгляда. И было в этом молчании что-то, чему ни Крош, ни Бобровец пока не знали названия. Что-то похожее на едва забрезжившую крепкую мужскую дружбу.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: КРОШ ЗЕМЛИ

Новоиспечённые партизаны обживали пещеру. Совунья нашла угол посуше и попросила ребят уложить туда Лосяша. Тот, как только смог сидеть без боли, тут же начертил огрызком карандаша в пожелтевшем блокноте карту Цветочной Долины. Бобровец оценил его старания, но велел не перетруждаться, а сам занялся боевой подготовкой новобранца.

— Разведка, рядовой Крош, это глаза и уши, — сказал он. — Без глаз ты слепой, а без ушей глухой. А слепой и глухой — это готовый покойник. Ясно?

— Так точно, сэр Бобровец! — Крош кивнул, тряхнув ушами.

— Да ты гений, рядовой Крош! У тебя IQ случайно не 146?! Клянусь кругобогом, когда-нибудь ты станешь генералом и будешь командовать целой армией! Но сегодня пойдём только вдвоём. Совунья пусть за Лосяшем приглядывает, а мы с тобой прошвырнёмся до безымянной высоты. Там старый дуб растёт — с него и стену, и всю нашастикову суету как на ладони видать.

Бобровец пошёл первым, раздвигая ветки, и комментируя происходящее — кажется, он больше кайфовал от звука собственного голоса, чем обучал желторотика.

— Видишь мох на стволе? Это север. Видишь скорлупу от орехов? Это дикие белки поработали. А вот если увидишь царапины на деревьях или когтистые отпечатки на земле   — шухер, это волки в погонах пробегали.

— А если пингвины? — спросил Крош.

— Пингвины, — Бобровец сплюнул, — те вообще по лесу не ходят. Им летать охота! Рожи вытянутые, а самомнение — и того больше.

Крош хотел было спросить что-то ещё, но осёкся. Его длинные уши дрогнули, уловив в лесном шуме посторонний звук.

— Стой, — шёпотом сказал он. — Там кто-то есть. Стучит.

Бобровец замер, прислушался. Звук приближался: тук-тук... тук-тук... тук-тук...

— Дятел, — хмыкнул Бобровец. — Или...

Он не договорил. Из-за деревьев, тяжело опираясь на сучковатую трость, вышла Лиса.

Но не та надменная и лоснящаяся, что раньше. Эта Лиса была облезлой, а вместо левой ноги у неё был сук, закреплённый ремнями. При каждом шаге деревяшка глухо ударялась о землю.

Бобровец поднял автомат. Крош напрягся, готовый в любой момент сделать ноги.

— Стоять, — негромко, но уверенно произнёс Бобровец, выходя из-за дерева. — Кто такая? Куда идёшь? Зачем?

Лиса замерла. Её глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком — медленно обвели поляну и остановились на Кроше.

— А, это ты! — воскликнула она. — Длинноухий! Я тебя запомнила!

С этими словами она бросилась на Кроша, но споткнулась и растянулась на земле.

— Отдохни пока.  — сказал Бобровец приставив ей к голове дуло автомата. — А пока ты отдыхаешь, я хотел бы услышать, что ты имеешь против Кроша.

— Да он! Да я его! Ууфф...

— Тихо-тихо... А теперь всё по порядку. В противном случае стреляю без предупреждения.

— Не надо без предупреждения. Ох... Хорошо... Погналась я как бы за Смешариками. И попала я значит в капкан. На помощь то есть как бы позвать некого. Сижу так час, другой, день, второй... И тут слышу прыгает кто-то... Я вся рассыпалась лестью значит. Только бы освободил, а дальше дело техники. А он ни слова. И чувствую как кто-то пушистый ко мне как бы то есть пристраивается... А я клац зубами, а достать не могу, а он ещё пуще то есть как бы. И когда он уже значит стал приговаривать «входит и выходит... входит и выходит» Тогда уж не выдержала я такого поругания, извернулась как бы и ногу себе хвать — откусила. Давай за ним, а его как бы то есть и след простыл... Ну, доволен?!

— Я с обиженными не разговариваю.

— Вот чёрт, теперь и бобры всё знают...

— Ну, ты даёшь, конечно, братец кролик, — сказал Бобровец, не отводя дула от Лисьей головы.

— Мы кролики твари любвеобильные. Как думаешь почему нас столько на свете?

— Ладно, проехали. Что с этой делать будем?

— Не убивай, брат! — взмолилась Лиса. —  Мне эти ваши разборки — уот так уот уже. Ходют тут всякие! Волки в погонах, пингвины с огнемётами. Житья от них нет!

— Ладно так и быть отвечу тебе, обиженная. Польшарики ведь тоже не раз оказывались в подобной ситуации... — не успел кончить Бобровец.

— Это в какой? — перебил его Крош.

— Ну... когда на части делили... страну. А ты что подумал? — с нажимом спросил Бобровец.

— Ничего-ничего.

— То-то же.

— Но какая связь между твоим рассказом и тем, что мы должны тебя пощадить, хитропопая ты наша? — прищурился Бобровец. — Бесплатная?

 — Даже без ноги я боролась за жизнь. Охотилась значит помаленьку, на мышей там, на зайчат. А тут — бац! — Нашастики, и всё, как бы то есть трындец. Волки в погонах всю дичь распугали, вороны сверху всё видят, пингвины с огнём балуются. Я, может, и хищник, но я — то есть как бы хищник местный. А эти... Эти вообще не по правилам охотятся. Сезон охоты не соблюдают.

Она подняла взгляд на Бобровеца, потом перевела на Кроша.

— Короче. У вас тут, я слышала, партизанский отряд. Я хочу к вам.

Повисла пауза.

— Чего?! — ахнул Крош. — Ты же нас чуть не съела!

— Во-первых, не съела же, — отрезала Лиса. — Во-вторых, с тех пор прошло много времени. В-третьих, мне нужны союзники, как и вам. Я знаю лес как свои четыре... как свои три с половиной лапы. Я знаю, где волчьи посты, где пингвиньи взлётные площадки, где Карыч устраивает засады. Я могу провести вас куда угодно — хоть к самой стене.

— А что взамен? — спросил Бобровец. — Ты же не за спасибо к нам просишься.

Лиса усмехнулась.

— Взамен? Вы прогоните чужаков их моего леса. Вы это и так намереваетесь сделать. А сейчас по мелочи: провиант, кров, защита. Одной мне против стаи волков не выстоять. А с вами — шансы примерно равны.

— А если мы скажем «нет»?

Лиса посмотрела Бобровецу прямо в глаза.

— Скажете «нет» — я уйду. И тогда вы проиграете. Не сегодня, так завтра. Потому что без меня вы будете вслепую шарить по лесу, натыкаясь на кордоны, пока вас не перестреляют поодиночке. А я здесь, как рыба в воде. Знаю каждое дерево. Каждый овраг. Каждую звериную тропу. Без меня вы — четыре шарика на шампуре. Со мной — отряд, способный ударить в спину так, что Черепок поперхнётся собственными зубами. Выбирайте.

Она замолчала. В её жёлтых глазах не было мольбы — только холодный расчёт.

Крош посмотрел на Бобровеца. Бобровец посмотрел на Лису. Лиса посмотрела на Кроша. Крош посмотрел на Бобровеца. Бобровец посмотрел на Лису. Лиса посмотрела на Кроша...

— Слушай, Крош, — разрядил обстановку Бобровец. — Я этих тварей знаю. Они хитрые, себе на уме. Но эта... эта сломлена. По-настоящему. И знаешь, что? Сломленные твари иногда бывают полезны. Потому что им нечего больше терять.

— Но доверять ей нельзя, — так же тихо ответил Крош.

— А никто и не говорит про доверие, — Бобровец хмыкнул. — Доверие — это когда ты поворачиваешься спиной и не ждёшь подвоха. А мы поворачиваться не будем.

Он обратился к Лисе:

— Значит, так, рыжая. Мы тебя берём. Но на наших условиях. Ты выполняешь приказы и не охотишься без спросу. И запомни главное: мы тебе не друзья. Мы вместе до тех пор пока не победим общего врага. Смекаешь?

Лиса кивнула.

— И ещё, — встрял Крош, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо. — Если хоть одна иголочка упадёт с головы Ёжика... Я тебя найду. И... ты понимаешь, что я имею ввиду.

Лиса посмотрела на него долгим взглядом, и в жёлтых глазах её мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Договорились, длинноухий. — Она с трудом поднялась, опираясь на трость. — Пошли.

И они пошли. Впереди — прыткий Крош, за ним — хромоногая Лиса, сзади — Бобровец с автоматом. Бобровец не сводил взгляда с Лисы, а та чувствуя его холкой, ни разу не обернулась. Но уши её шевелились, ловя лесные шорохи.

Когда они добрались до водопада, уже смеркалось. Совунья, едва завидев процессию потеряла дар ухания.

Лосяш, дремавший у костерка, открыл глаза, увидел Лису и произнёс слабым голосом:

— Феноменально. Партизанский отряд пополнился представителем семейства псиноголовых. С научной точки зрения — это признак либо  глупости, либо гениальности.

— Потом разберёмся, — буркнула Совунья. — Сперва нужно проверить её на вшивость. В обоих смыслах.

— Потом, — отмахнулась Лиса и с трудом опустившись на колени стала жадно пить воду из речки.

Бобровец хмыкнул, глядя на новенькую. Потом перевёл взгляд на остальных.

— У нас тут у всех позывные. Я — Бобровец. Это — Крош. Это — Совунья. Это — Лосяш. А ты будешь... — Он на секунду задумался. — Лисуха.

— Лисуха, — повторила Лиса, пробуя слово язычком. — Сойдёт.

И она впервые за весь день улыбнулась — не оскалилась, не усмехнулась, а именно улыбнулась.

Ночь опустилась на скалы. Водопад шумел, заглушая стрёкот кузнечиков. В пещере горел маленький костерок, а вокруг него сидели пятеро. Они не принадлежали к одному племени. Они не были друзьями. Они даже не до конца доверяли друг другу.

Но теперь они были в одной лодке, в которой их было четверо, не считая псиноголовой. В лодке плывущей прямо к возмездию.

ГЛАВА  ПЯТАЯ - ЛИСУХА КРЕЩЕНИЕ ОГНЁМ

Кто-то охнул, и Крош вскочил весь в поту. Всю ночь он думал о СмехоРимской империи. Легион чёрно-белых пингвинов в красных доспехах шагал по зелёной долине, отдавая честь Пилатычу в золотом венке...

Не сразу, но Крош вспомнил, где он или уж вернее когда. А звук, пробудивший его, издала всего-навсего Совунья. Именно она просыпалась первой, ибо ещё с молодости приучила себя быть жаворонком.

Лосяш правда тут же засыпал обратно, и никто не был против, так как ему нужно было набираться сил после ранения. В лагере же закипала жизнь, словно пахнущее травами снадобье в котелке, над которым хлопотала Совунья. А Бобровец уже возился у большого камня, раскладывая свой арсенал.

— Attention, рядовой Крош! — гаркнул он. — Сегодня у нас огневая подготовка. Стрельба из лука — это тебе не морковку чистить. Тут глазомер нужен, твёрдая рука и полное отсутствие мыслей в голове. Последнее у тебя как раз в избытке, так что шансы есть. Move! Move! Move!

Крош подскочил, отряхнулся и вытянулся, насколько это вообще возможно при его телосложении.

— Так точно, сэр Бобровец! Готов засадить всем и каждому!

— Это ты любишь, братец Кролик. Но первым делом — мишень, ну а враги потом. — Бобровец кивнул в сторону леса. — Я её уже повесил вон на том дереве.  Не собьёшь с тридцати шагов — останешься без сладкого.

— Так сладкого же всё равно нет!

— Вот именно, — сказал Бобровец.

Они вышли на опушку. Утро было тихим, туман ещё стелился по низинам, а верхушки сосен уже зеленели в первых лучах солнца. Бобровец вручил Крошу лук и помог принять нужное положение всех членов.

— Целься не в яблочко, а левее, туда откуда дует ветер, — наставлял Бобровец. — Дыхание задержи. Тетиву отпускай плавно. Ну, давай.

Крош прищурился, натянул тетиву и выстрелил. Стрела ушла «в молоко», вспугнув ворону. Бобровец проследил за ней взглядом и вздохнул.

— Ладно, для первого раза неплохо. В дохлую ворону ты бы попал. Давай ещё.

— Может, под музыку веселее пойдёт? — спросил Крош.

— А что, дело говоришь. Сейчас подрублю музон.

Бобровиц сбегал в пещеру и принёс оттуда старенький радиоприёмник. Пока он крутил колёсико, динамик шипел, хрипел, сквозь помехи прорывались обрывки фраз на непонятных языках, потом снова раздавалось шипение. И вдруг —  чистый голос.

Крош и Бобровец замерли.

«Устали утопать в грязи, подобно свинье? От вас пахнет, как из бомболюка? — голос был бодрый, с характерным акцентом. — Истинные арийцы всегда следят за гигиеной!»

— Это что, их волна? — прошептал Крош.

— Тихо, — шикнул Бобровец, прибавляя громкость.

«Представляем вам новинку от лучших парфюмеров рейха — мыло "Аромат Нюши Номер 5"! — на фоне заиграла навязчивая мелодия. — Только натуральные компоненты: вытяжка из розовых лепестков, капелька утренней росы и, конечно же, особый секретный ингредиент, от которого ваша кожа станет нежной, как у настоящей свинки. Потому что если вы не чувствуете запах Нюши — вы просто не ариец!»

Повисла пауза. Где-то в лесу каркнула ворона.

«Покупайте мыло "Аромат Нюши Номер 5", — продолжил голос ещё более елейным тоном, — это лучший выбор для вас, потому что вы скучаете по ней. Очень скучаете. Но она не вернётся. А так у вас есть шанс обрести хотя бы частичку безвременно почившей. Закажите "Аромат Нюши Номер 5" прямо сейчас, и получите в подарок маленькую губку в форме сердечка! Предложение и сроки акции ограничены. Подробности уточняйте по телефону 8 800 555...»

Бобровец выключил приёмник. На несколько секунд воцарилась тишина. Крош стоял, стиснув лук так, что побелели костяшки.

— Они... — начал он, и голос его дрогнул. — Они сделали из неё мыло. И эта мерзкая реклама. Мыло с ароматом...

— Спокойно, рядовой, — сказал Бобровец. — Ярость — это топливо. Но его нужно сжигать с умом.

— Я их... я их всех...

— Тихо, я сказал! — рявкнул Бобровец и встряхнул Кроша за плечо. — Ты думаешь, мне не хочется прямо сейчас пойти и расстрелять их к чертям собачьим? Но мы не пойдём. Сразу — точно нет. Сначала мы продумаем план действий. Понял?

— Так точно, сэр Бобровец... — после двадцати ударов сердца заставил себя сказать Крош.

— И это хорошо! А теперь соберись. Мы возвращаемся в лагерь. Кажется, у меня есть идея.

***

— Значит, так, — Бобровец раскрыл пожелтевший блокнот и ткнул пальцем в извилистую линию реки на карте. — Вот здесь, у излучины, я строю плотину. Дело нехитрое. К вечеру вода поднимется и пойдёт в Долину.

— Зачем потоп? — заволновалась Совунья. — У меня же там домик. Всё нажитое непосильным трудом.

— Не боись, воды будет по колено, — Бобровец хитро прищурился. — А вот Биби удар хватит. Они ж теперь ядро военной машины рейха и выполняют за Нашастиков всю тяжёлую работу. Вон их сколько. Но стоит залить их — и всё, привет, хоть на цветмет сдавай. Нашастикам придётся срочно перебросить войска на поиски плотины. И тут то мы и нанесём удар.

— Куда? — спросил Крош.

— Нашей целью станет... склад сладкого! — ответил Бобровец. — Они же всё снесли в домик Копатыча. Мёд, варенье, сахар...  Ты готов, рядовой Крош?

— Всегда готов, сэр Бобровец! — отчеканил Крош.

***

Полная луна озаряла лес и серебрила реку, вдоль которой шагал Бобровец.  Когда он нашёл достаточно узкое место, то сразу начал валить туда лес. Прорехи побольше он заделывал валежником, щели поменьше для верности конопатил мхом. Вода начала подниматься медленно, но верно. Затапливая низины она подбиралась к стене вокруг Цветочной Долины.

Паника началась не сразу. Сначала копии Биби, патрулировавшие стену, начали дёргаться. Потом одна из них заискрилась, загудела и упала, взметнув целый фонтан брызг. За ней вторая, третья...

— Отключить их! Отключить немедленно! — кричал Черепок, облетая долину на гвинтокрыле. 

Но было поздно. Легион Биби, гордость нацистской инженерии, превратился в груду металлолома. Нашастики метались по колено в воде, не понимая, откуда пришла беда, а Черепок орал так, что было слышно даже сквозь гул лопастей:

— Найти плотину! Разрушить! Убить их всех и каждого в отдельности!

Именно этого Бобровец и добивался. Большая часть Нашастиков ушла вверх по реке, освободив партизанам дорогу к возмездию.

***

Лисуха двигалась на удивление быстро даже по колено в воде. Крош скакал впереди с луком наизготовку, Бобровец замыкал процессию с автоматом.

Лес начал редеть, и вскоре они оказались на опушке, с которой было хорошо видно стену. Тогда они вставили в рот трубки из срезанных хвощей и залегли на дно.

Когда они подползли к блокпосту насколько позволяло им их укрытие, Крош вынырнул и тут же выпустил три стрелы одну за другой. Волки в погонах и пикнуть не успели. Один разлёгся на шлагбауме, второй упал в воду пуская пузыри, третий так и остался сидеть в будке у открытого окошка. Вода вокруг побоища стала ещё темнее.

Бобровец знаками похвалил новобранца и пошёл собирать лут. Когда с этим было покончено, они вновь залегли на дно и продолжили путь. Из-под воды столь знакомая Крошу долина выглядела иначе. Деревья казались ещё больше, луна была и вовсе огромной, а домик Бараша, который они миновали, казался волшебным замком посреди бескрайнего моря.

Патруль Нашастиков на катере не заметил, как Смешарики преодолели сетку рабицу. Те сделали это прямо под водой.

Домик Копатыча однако не обладал помостом подобно «замку» Бараша и предстал перед ними всё той же избушкой, только слегка затонувшей. У крыльца прохаживались двое часовых: волк с автоматом и пингвин с огнемётом.

Крош повторил свой манёвр. С волком всё вышло. А вот пингвин оказался проворнее и выпустил струю из огнемёта. Крош нырнул, но его всё равно ошпарила разом вскипевшая вода. Когда он вынырнул во второй раз, всё было уже кончено. Бобровец стоял над распростёртым пингвином, вытирая нож о штанину.

Внутри домика было темно и пыльно. Пахло мёдом и вареньем. Вдоль стен громоздились ящики со сладким.

Внезапно из чулана раздался звук: — И где же ваша немецкая пунктуальность, укуси меня пчела?! Не будите русского медведя!

— Копатыч! — ахнул Крош.

Бобровец сбил замок одним ударом приклада. И Копатыч вышел из чулана, тут же опорожнив бочку мёда.

— Одну капельку, — пробасил он. — Три дня не ел... сладкого... Спасибо, ребята. Спасибо...

— Потом благодарить будешь, — перебил его Бобровец. — Сначала нужно выбраться.

То ли кто-то заметил залп из огнемёта, то ли сработала сигнализация, так или иначе, когда партизаны вышли с добычей на крыльцо, то оказались окружены.

— Взять их! — заорал Черепок.

И понеслась.

Крош стрелял не переставая: стрела за стрелой — и всё без промаху. Бобровец бил короткими очередями, и тут же менял позицию. Копатыч, размахивая вырванной из забора доской, уложил троих. Лисуха дралась зубами и когтями, забыв о деревяшке, забыв о боли — она вгрызалась в серые мундиры с такой яростью, что волки, не успев истечь кровью, умирали от страха.

Наконец Бобровец достал Черепка. Очередь прошила того насквозь. Черепок покачнулся, но устоял.

— Бобр курва! — заорал он в бешенстве.

— Уходим! — крикнул Бобровец. — Move! Move! Move!

Партизаны начали отходить к стене. Копатыч тащил на себе сразу две бочки мёдом, Крош прикрывал их с фланга. Бобровец шёл последним, отстреливаясь от наседавших волков. Наседали они всё слабее, и их самих становилось всё меньше.

Обернувшись на бегу, Бобровец, почти не целясь, взорвал сеточный забор выстрелом из базуки.

Партизаны не мешкая проскочили через ещё не рассеявшийся дым. Крош оглянулся. На хвосте всё ещё висел один волк в чём-то белом. Присмотревшись, Крош с ужасом понял, в чём именно.

— Волк в овечьей шкуре! — воскликнул Крош. — Лови фашист гранату! За Родину! За Бараша!

Стало светло лишь на секунду, но рыбы по всей долине ещё долго доедали ошмётки.

— КПП!  — крикнул Бобровец. — Чисто!

Но в этот момент к шлагбауму, на котором всё ещё отдыхал труп волка, вышла одинокая фигура.

— Ёжик?.. — выдохнул Крош.

Он узнал бы друга из тысячи, и даже новые очки Ёжика, прикрывавшие лицо со шрамом, не были ему в этом помехой. Узнать то узнал, но теперь на руке у Ёжика красовалась красная повязка с белым черепом, а в ладони подрагивал пистолет.

— И ты, брат, с ними! — воскликнул Крош.

Ёжик поднял пистолет. Дрожащий ствол смотрел Крошу прямо в грудь.

— Они предложили мне заключить контракт, Крош, — произнёс он. — Ипотеку погасить. Я просто хочу жить. Жить свою жизнь. Просто хочу быть счастливым. Разве это так много?

— Ёжик, — воскликнул Крош. — Очнись. Это же я! Крош. Твой друг. Мы же с тобой пуд сахара съели!

— Ага, чуть диабет не заработали, — сказал Ёжик, и на лице его мелькнула тень былого, но лишь на мгновение. — Но теперь я зарабатываю на ипотеку!

Он нажал на курок.

Мимо!

В этот момент Бобровец возник у него за спиной, словно призрак. Удар прикладом — и Ёжик рухнул лицом в воду, выронив пистолет.

— Жить будет? — спросил Крош.

— Своих не бросаем, — буркнул Бобровец, перетаскивая Ежика в сухую будку. — Даже бывших. Уходим.

И тут раздался стон.

Лисуха.

Она лежала на воде, прижимая лапу к груди. Меж пальцев сочилась кровь.

— Лисуха! — Крош бросился к ней.

— Не могу пошевелиться... — прохрипела она. — Кажется, этот ёж меня всё-таки достал.

Бобровец подхватил Лисуху с одной стороны, Крош — с другой. И партизаны медленно двинулись к опушке. Лес принял их и укрыл могучими кронами.

***

Вода спала. Видимо Нашастики всё же нашли дамбу. Партизаны положили Лисуху на ещё мокрую траву под старым дубом. Совунья, примчавшаяся из пещеры склонилась над ней с медицинской сумкой. Ни бутерброд, ни клизма, ни загрузка старого сохранения — ничего не помогало.

— Ну, что там? — спросил Бобровец.

Совунья долго молчала. Потом достала из сумки градусник, встряхнула, поставила Лисе под мышку. Ждала минуту, другую. Вынула. Посмотрела на ртутный столбик.

— Всё, — тихо сказала Совунья.

Лисуха открыла глаза. Свет её жёлтых глаз уже тускнел, но она нашла в себе силы усмехнуться.

— Длинноухий... — прохрипела она. — Ты здесь?

— Здесь, — Крош наклонился к ней.

— Передай... Колобку... — она закашлялась, на губах запузырилась кровь. — Передай, что я всегда любила его. Как всеядное... хлебушек. Так ему и скажи.

Она перевела дух и прокричала в последний раз:

— Сладкого Цветочной Долине! Смешарикам — сладкого!

Крош закрыл её остекленевшие глаза. Бобровец перекрестился. Совунья ухнула, уткнувшись клювом в крыло. Копатыч стоял, опустив голову, и сжимал в лапах бочку мёда, не решаясь открыть. Даже забинтованный Лосяш, хромая, вышел из пещеры, дабы почтить славную кончину Лисухи.

***

Тело Лисухи обернули её собственным хвостом, сложили руки на груди и погрузили в лодку, ту самую, в которой Копатыч часто рыбачил.

— А ведь мы почти породнились, — прошептал Крош.

Бобровец достал волынку — и над рекой поплыла песня. Песня, без всяких слов воспевавшая Храброе Сердце Лисухи.

Копатыч толкнул лодку, и та заскользила по серебристой воде. Крош поднял лук. На тетиве лежала стрела обмотанная просмолённой паклей. Лосяш щёлкнул зажигалкой. Пакля занялась, затрещала, разгораясь. Крош натянул тетиву и пустил стрелу. Та по дуге пролетела в ночном небе и подобно звезде упала в лодку.

Пламя охватило её. Искрящийся дым повалил вверх, к полной луне, а партизаны стояли на берегу и наблюдали.

Бобровец играл. Волынка гудела, и звук её разносился далеко над водой, над лесом, над Долиной, где, подобно муравьям, всё ещё суетились Нашастики.

Лодка исчезла за поворотом, но Бобровец продолжал играть до тех пор пока волынка не издала последнюю ноту песни о Храбром Сердце.

— Опять она всех перехитрила, — многозначительно сказал Лосяш.

И они пошли в пещеру. Без Лисухи. Но со сладким. И с надеждой на то, что завтра будет лучше, чем вчера.

ГЛАВА ШЕСТАЯ - ВУНДЕРВАФЛЯ

Бункер Пина был глубоким, как кроличья нора. Тяжёлая дверь-шестерёнка отделяла его от тёплого солнышка, свежего ветерка и пения птичек, внутри было сыро и царил мрак, разбавленный лишь тусклым светом ламп. Стены бункера были увешаны агитационными плакатами, с которых кирпичные арийские морды взирали на всех и каждого в отдельности.

Сегодня в главном зале собрались все, кто ещё оставался у руля тонущего режима. Вернее, залитого. В центре, за массивным столом, на котором была расстелена карта Цветочной Долины, восседал Черепок. Вернее, он лежал на бархатной подставке — единственной мебели, приспособленной для бесконечного существа. Вернее, существа лишённого конечностей.

Перед ним замерли Кар-Карыч, Ёжик и Пин. Первый стоял нахохлившись, но глаза выдавали его с головой, второй же снял очки трясущейся рукой, чтобы протереть запотевшие линзы. А Пин зажал калькулятор в потных ладошках, что-то лихорадочно вычисляя. За их спинами стояли вороны и пингвины низшего звена. Волки в погонах охраняли входу в залу.

Черепок заговорил. Голос его, обычно резкий и громкий, звучал до жути тихо и спокойно. Так тихо, что всем пришлось податься вперёд, чтобы расслышать.

— Значит так... — произнёс Черепок, обведя залу пустым взором. — Партизаны вывели из строя роботов. Прорвались через КПП. Обнесли склад. Убили лучших бойцов. И освободили пленника.

Карыч нервно кашлянул в крыло. Ёжик громко сглотнул. Пин же не переставал стучать по кнопкам.

— Те, кто сейчас здесь, — продолжал Черепок, и голос его начал набирать обороты, — это всё, что осталось от Верховного Командования! ВСЁ! Остальные... — он осёкся, и челюсть его мелко задрожала, — остальные либо дезертиры, либо предатели, либо в Вальгалле!

Стало так тихо, что можно было расслышать как в вентиляции скребутся крысы.

— Вон! — вдруг рявкнул Черепок так, что Ёжик подскочил на месте. — Вон! Все! Кроме Пина, Карыча и этого... как его... очкарика...Во! Лысяша!

Все остальные мгновенно испарились. Черепок перевёл дух.

— Они обставили меня, — произнёс он. —  Прямо у вас под носом!

Пин хотел что-то сказать, но Черепок не дал ему и рта раскрыть.

— Нет! Нет! Вы все меня подвели! Вы! Вы... проститутки с наркоманами!  — он уставился на Карыча, и тот сжался, будто воробушек. — Вы должны были обеспечивать порядок в Цветочной Долине! А вместо этого что?!

— Я... следовал протоколу... — прочирикал Карыч.

— Протоколу?! — взвизгнул Черепок. — Вы вообще способны думать своей головой?! Вы хоть раз в жизни выполнили приказ так, как надо?! Да вы — просто клоун! Но здесь вам не цирк! Здесь — ВОЙНА!

Он повернулся к Ёжику, и у того сердце ушло в пятки.

— А ты! Ты должен был застрелить этого... ушастого! Ты стоял с ним лицом к лицу и промазал! Как можно промахнуться в упор?!

— Я... я старался... — залепетал Ёжик. — Просто рука дрогнула...

— АХ, ДРОГНУЛА! — заорал Черепок и подскочил на месте. — А у меня не дрогнет! Вы — сборище бездарей! Вы — позор Нации! Вы... ВЫ...

Он не договорил. Потому что в этот самый момент из-за стены донёсся звук.

Скрип.

Ритмичный. Металлический.

Все замерли. Даже Пин на секунду оторвался от калькулятора.

— Это что?.. —  спросил Черепок.

Скрип повторился. Теперь к нему добавились ещё и стоны.

— Это... э-э-э... — Пин замялся. — Дас лабор.

— И что же там изучают?! — взревел Черепок.

Скрип участился. Стоны стали громче.

— Межвидовый скрещивайтен, обергруппенфюрер. — сказал Пин.

— А-а-а, — протянул Черепок.

Он откашлялся и попытался вернуть себе прежний грозный вид.

— Впрочем, — продолжил он, — это не имеет значения. Важно другое: как мы ответим?

Вперёд выступил Пин и развернул на столе сине-белый чертёж.

— Есть кое-что, — сказал он.

Все склонились над чертежом. Там был изображён гигантский круглый робот с руками и ногами на шарнирах. В разрезе, в центре корпуса, виднелось... сердце?

—  Этот вундервафля моя называйт «Бибер Прайм», — объявил Пин. — Огромный Биби с беспрецедентный мощность. Пальчиковых батареек здесь и на секунда не хватать. Нужен неисчерпаемый источник энергия. Нужен любящий сердце.

— Какое? Какое?! — спросил Черепок.

Пин посмотрел на него долгим взглядом, затем перевёл глаза на дверь кладовки, в которой на зарядке стоял Колобок.

— Нет, —  сказал Ёжик. — Он же верен...

— Он — собственность рейх, — отрезал Пин. — И его функция наконец быть реализовайтен полностью.

Черепок кивнул.

— Проект единогласно утверждён Национал-Социалистической Партией Цветочной Долины, — произнёс он. — Приступайте.

***

В операционной бункера было холодно. Колобок пришёл в неё на своих ногах, но не по своей воле. Стальные ручки, когда-то крепко державшиеся за друзей, безвольно висели вдоль круглого тела. Он не мог ни убежать, ни даже закричать.

Пин приказал Колобку лечь на деревянную доску. Тот подчинился, и глаза  — единственное, что ещё оставалось живым в этом киборге — тревожно забегали.

— Не дёргайт, — будничным тоном произнёс Пин, беря рифлёный нож из рук пингвина-ассистента. — Это большой честь служить великая цель. Технический прогресс не стоять на место.

Колобок хотел что-то сказать, но не смог. Пин плавно, как обычно нарезают батон, опустил нож. Тёплый мякиш разошёлся в стороны. Внутри билось живое сердце.

Пин извлёк его. Колобок уставился на собственное сердце, трепыхающееся в руках его хозяина. На мгновение их взгляды встретились — глаза Пина, холодные и оценивающие, и глаза Колобка, полные немого ужаса.

А потом свет в глазах Колобка померк.

— Любящий сердце, — произнёс Пин, бережно укладывая его в стерильный контейнер. — Самый лутший механизм.

Он вытер нож и повернулся к пингвину-ассистенту:

— Шнеля! Арбайтен!

***

Три дня и три ночи в бункере кипела работа. Пин не спал, не ел, лишь изредка прерываясь на глоток кофе. Из груды металлолома, проводов и деталей, оставшихся от неисправных Биби, вырастала гигантская фигура. И когда наконец любящее сердце было помещено в грудь робота, Бибер Прайм открыл глаза.

Они засияли в полумраке бункера, словно фары локомотива. Робот медленно, лязгая суставами, поднялся во весь рост, и даже у Черепка отвисла челюсть.

И тогда робот начал петь и танцевать. Из динамиков раздалось:

Baby, baby, baby, oh
Like baby, baby, baby, no
Like baby, baby, baby, oh
I thought you'd always be mine, mine...

— Майн гот! Что за ужасные звуки?! — попытался перекричать его Черепок.

— Секретн психоделичен оружиен! — гордо отрапортовал Пин.

— Дастишь фантастишь!

— Практишь гут.

***

— Феноменально, — произнёс Лосяш, опуская бинокль. — Огромный Биби. Примерно пять метров в высоту, что в пять раз выше оригинала.

— Пять метров?! — ахнул Крош. — И что нам теперь делать?

— Снимать штаны и бегать! — гаркнул Бобровец. — Валить гада и точка. Вы все его отвлекаете, а в это время я зайду к нему со спины и выстрелю из базуки раз десять подряд.

— Есть идея получше, — Лосяш хитро прищурился. — Вернее полегче.  Но она сработает.

Он изложил план в нескольких словах. Бобровец хмыкнул. Копатыч почесал в затылке. Совунья всплеснула крыльями. Крош пошевелил ушами.

***

Всю ночь кипела работа. Копатыч копал на опушке леса огромную яму, орудуя двумя лопатами разом. Бобровец валил деревья, Крош перетаскивал и вставлял их в одно место. Совунья с Лосяшем доводили конструкцию до ума: из грязи и палок вырастал грубый муляж боевого робота. Лосяш вырезал из фанеры маску киборга, а Крош приколотил её на самом верху.

Когда на лес опустился предрассветный туман, муляж был уже готов. С помощью верёвок его подняли на вершине холма —  чтобы из Долины его было едва-едва, но всё же отчётливо видно. В бинокль, особенно в густеющем тумане, он выглядел почти как настоящий.

Партизаны скрестили пальцы надеясь на лучшее, но готовясь к худшему.

***

— Вас ис дас?! — заорал Пин, лупая огромным глазом на конце подзорной трубы. —  Это не может быть! Это нарушайт закон сохранять энергия и сюжетостроевайтен!

— Уничтожить! — скомандовал Черепок. — Немедленно!

Бибер Прайм загудел, залязгал и двинулся вперёд, напевая свою оккультную песенку. Пин вёл его как ни в чём не бывало, предусмотрительно вставив в уши бируши. Стальные ноги Бибера ломали кусты, давили молодые деревца, разбивали сердца малолеток, а на голой земле оставляли глубокие следы.

Партизаны залегли в укрытии. Муляж стоял на холме, слегка покачиваясь на ветру.

— Ближе, — шептал Бобровец. — Ближе. Ещё немного...

Бибер Прайм вышел на опушку. Пин через обзорный экран вглядывался в «противника», пытаясь понять, почему тот не атакует. И тут первые лучи солнца упали на фанерную маску.

— Вас ис...

Земля ушла из-под ног у Бибера.

Копатыч вырыл яму настолько большую, что в неё без труда поместился бы целый грузовик с мороженым. Бибер Прайм рухнул туда с оглушительным грохотом.

Сквозь лязг металла прорезался отчаянный вопль Пина: — О, майн гот!

Когда пыль осела, партизаны подошли к краю ямы. На дне лежал Бибер Прайм. Его нехило так покорёжило. Лишь один глаз Бибера ещё горел, помаргивая, как перегоревшая лампочка.

— Попался, который кусался, — сказал Крош.

Бобровец спрыгнул в яму, подошёл к роботу и рывком открыл люк. Внутри, пристёгнутый ремнями, сидел Пин.

Одной рукой Бобровец перерезал ремни, второй вытащил Пина из кабины.

— На колени моя не вставайт, — пробормотал Пин.

— Тогда я покараю тебя стоя! — крикнул Бобровец, снимая тяжелый ремень со стальной пряжкой.

Ещё долго после того как Пин пришёл в сознание, ему было больно сидеть. А его пятая точка и по сей день предчувствует непогоду.

Бибер Прайм остался лежать в яме — огромная, безжизненная груда металла, но любящее сердце всё ещё билось где-то внутри.

Солнце вставало над лесом. Партизаны, подхватив обмякшего Пина, двинулись обратно к пещере. Где-то в бункере одинокий Черепок сосредоточенно смотрел в пустоту. За стеной, в жилом отсеке, снова раздался скрип кровати, и на этот раз в ритме свободы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ - НЮШБАРШСКИЙ ПРОЦЕСС

Лосяш, морщась от боли в ещё не до конца зажившем боку, спустился на дно ямы по деревянной лестнице, которую только что смастерил Копатыч, и теперь обходил гиганта кругом. В яме всё ещё сильно пахло гарью и потом.

— Ну что там? — крикнул сверху Бобровец.

— Феноменально, — отозвался Лосяш. — Конструкция повреждена, но  основные узлы целы. Сердце работает, как мотор. Или наоборот? Неважно. Если переподключить пару контуров и заменить погнутые пластины, Бибер Прайм снова будет на ходу.

— Не надо! — запротестовал Крош. — Он же издаёт ужасные звуки!

— Ну, и что, — произнёс Лосяш. — Просто он связался с дурной компанией. Но на самом деле он хороший мальчик, ведь у него любящее сердце. К тому же, с точки зрения робототехники, будет просто преступлением бросать его вот так.

Бобровец хмыкнул. Копатыч почесал затылок. Совунья ухнула. Крош пожал плечами.

Работа закипела. Лосяш, вооружившись инструментами Пина, колдовал над внутренностями робота. Совунья носила ему чай с бутербродами. Копатыч выправлял погнутые шарниры силой мышцы. Крош и Бобровец стояли на стрёме.

К вечеру робот снова загудел. Любящее сердце внутри него забилось с новой силой, а из динамиков донеслась песня, но теперь её можно было слушать.

— Я перезаписал плейлист. Теперь он исполняет Гражданскую Оборону, — пояснил Лосяш, забираясь в кабину. — Вперёд! Вернём то, что наше по праву!

***

Бибер Прайм, лязгая стальными суставами и напевая «Маленький Принц возвращался домой», надвигался на стену Цветочной Долины, и лучи закатного солнца золотили его корпус. Вслед за ним, держась на безопасном расстоянии, двигались партизаны.

На стене забегали шарики.

— Спасайся, кто может! — выли волки, срывая с себя погоны.

— Так нечестно! — верещали вороны, бросая автоматы.

Нашастики спешно грузились на гвинтокрылы, взлетавшие не дожидаясь полной загрузки, а кто не успел, тот улепётывал на своих двоих.

К тому моменту, когда Бибер Прайм на полном ходу раздавил сеточный забор, в долине остались лишь двое.

В блиндаже под большим деревом посреди поляны окопались Кар-Карыч с Ёжиком. Первый стоял за станковым пулемётом, второй — со снайперской винтовкой в руках.

— Сдавайтесь. — прогремел Лосяш из динамиков Бибер Прайма.

— Нашастики не сдаются! — крикнул в ответ Карыч, поправляя ленту с патронами.

Тогда Бибер дал залп. Лазер из его уцелевшего глаза, чиркнул по дереву над головами предателей. Несколько долгих мгновений ничего не происходило, а потом оно рухнуло, срезанное как по линейке.

Выбравшись из под кроны безоружные Карыч и Ёжик, оказались окружены. Тогда они подняли руки. Их тут же заковали в наручники.

— Вот и всё, — сказал Крош.

— Вот и всё, — эхом отозвался Ёжик.

— Вот и всё! — грянул над ухом у Кроша Бобровец. — Денацификация Цветочной Долины прошла успешно! А где, кстати, Черепок?

— Он улетел, — махнул куда-то скованными крыльями Карыч. — Но обещал вернуться!

В ответ Бобровец ничего не сказал, лишь усмехнулся.

— Погодите, — вдруг сказал Крош. — А Бараш? А Нюша? Где они похоронены? Мы даже толком не попрощались...

Карыч кашлянул.

— Вообще-то... — начал он. — Это... ну...

— Что?! — Крош подскочил к нему. — Говори!

— В бункере, — выпалил Карыч. — В бункере Пина.

***

В бункер спустились четверо: Крош, Копатыч, Лосяш и Совунья. Бобровец же остался стеречь Карыча и Ёжика.

Внутри царил всё тот же полумрак, пахло сыростью и чем-то гадким. Партизаны прошли через главный зал с картами, миновали операционную, где на столе, усыпанном крошками, всё ещё лежал нож, и остановились у одной из множества стальных дверей.

— Я слышу голоса, — шёпотом сказал Крош.

Копатыч рванул дверь, а Крош, перекатившись, вскинул лук, но тут же опустил его.

В маленькой комнатке стоял ящик. В ящике, завёрнутое в плед, лежало крошечное существо с маленькими рожками и крохотным пятачком. Оно тихонько посапывало во сне.

У ящика, склонившись над младенцем, стояла Нюша.

— Ой! — сказала она, обернувшись на шум. — Вы всё-таки пришли! А я уж думала, мы так и будем тут торчать до второго пришествия Кругобога!

— Нюша?.. — выдохнул Крош. — Ты... ты жива?!!

— Как видишь, — Нюша поправила бантик.

— Но... Повешение... — промямлил Лосяш. — С точки зрения анатомии....

— А Бараш... — начал было Крош.

— Я здесь!

Из-за угла вышел Бараш. Выглядел он слегка осунувшимся, но сиял от счастья.

— Друзья мои! — проблеял он. — Вы даже не представляете, какая приятная неожиданность видеть вас снова! Хотя я представлял это каждую ночь. И каждое утро. И каждый день.

— А шашлык?! — воскликнул Крош. — Мы же... мы же ели... Очень, кстати, было вкусно...

— Да, мне Нюша рассказывала... надо будет спросить у Карыча, как он это провернул...

— Ладно, неважно! — Крош бросился к нему и крепко обнял. — Главное что вы живы!

— Ну, хватит, хватит, задушишь, — прохрипел Бараш. — Да, мы живее всех живых. И у нас... пополнение.

Он кивнул в сторону колыбели.

Все склонились над крошечным существом. Младенец открыл глазки и уставился на склонившиеся над ним лица. Потом чихнул.

— Это... — прошептал Лосяш.

— Наша дочь, — объявил Бараш. — Плод нашей любви.

— Феноменально! — воскликнул Лосяш. — Гибрид свиньи и барана. Уникум. Чудо природы. Как вы его... её! Назвали?

— Нью Раша! — выпалила Нюша.

Повисла пауза.

— Нью Раша? — переспросил Копатыч.

— Ну да! — затараторила Нюша. — Это же так модно! Так по-европейски! Нью — значит «новый», а Раша — это... ну, что-то такое загадочное...

Лосяш поправил очки и произнёс:

— С точки зрения лингвистики, это довольно интересный выбор.

— М-да, укуси меня пчела, — сказал Копатыч, почесав затылок.

А Совунья уже вовсю сюсюкалась с младенцем, не говоря при этом ни слова. Да и зачем?

***

Перед судом Крош сидел на пеньке у домика Копатыча и смотрел на фотографию. Ту самую. С дискотеки.

Снимок получился на удивление удачным. Все уместились в кадре: Он сам с изогнутыми ушами, Нюша поправляющая косичку, Бараш с кончиком пера у рта, Ёжик смотрящий прямо в объектив, Копатыч снявший кепку, Совунья в наушниках, Лосяш с чашкой чая, Карыч с загадочной улыбкой, Пин с гаечным ключом... И Колобок  — круглый, румяный, живой.

— Как же мы были счастливы, сами того не зная, — прошептал Крош, а потом закричал. —  Проклятая война! Несчастный народ! Несчастная страна!

Он перевернул фотографию. На обороте красивым почерком было написано: «Летнее солнцестояние в самом разгаре. И у нас всё просто замечательно».

Теперь не всё, — подумал Крош.

***

НюшБаршский процесс проходил на поляне, где ещё совсем недавно, если судить по звёздам, но, казалось, целую вечность назад, гуляла дискотека, а потом жарили то, что было так похоже останки Бараша.

Посередине поляны Смешарики поставили длинную скамью. На неё сели двое: Карыч и Ёжик. Пин предпочитал стоять. У Карыча тоже был слегка помятый вид, но зато высоко поднятый клюв. А Ёжик лишь то и дело протирал то одно, то другое запотевшее очко.

На роль судьи единогласно избрали Совунью. Крош выступал со стороны обвинения. А Лосяш стал адвокатом дьявола — чисто из чувства долга перед законом.

— Подсудимые, — начала Совунья, стукнув по столу скалкой. — Вы обвиняетесь в коллаборационизме, запрете сладкого, конфискации острых предметов, введении комендантского часа, приготовлении шашлыка в неположенном месте и... э-э... сопутствующих преступлениях. Считаете ли вы себя виновными или нет? В рамках суда вам не будет позволено делать заявления. Отвечайте коротко «Виновен» или «Не виновен».

— Найн виновен, — спокойно сказал Пин.

— Не виновен, — гордо сказал Карыч.

— Не виновен, — чуть погодя сказал Ёжик.

— Слово предоставляется обвинению, — ровным тоном произнесла Совунья.

Крош вышел вперёд. Он посмотрел на троих подсудимых — на Пина, который когда-то учил его разбираться в технике; на Карыча, который рассказывал лучшие истории на свете; на Ёжика, с которым они вместе играли, вместе собирали грибы, вместе прошли через сотни приключений. И слова, которые он готовил всю ночь, застряли у него в горле.

— Я... — начал он. — Я просто хочу спросить. Почему?

Молчание.

— Почему вы так с нами? — продолжал Крош, и голос его дрогнул. — Мы же были... мы же жили все вместе. Мы были как... как одна круглая семья. А потом вы... вы... взяли и предали нас. Зачем?

— Моя думать, что порядок есть важный всего, — чуть погодя сказал Пин. — Что, если всё раскладывайт по полочка, подшивайт и пронумеровайт — наступать счастье. Моя хотеть как лутше.

Карыч тяжело вздохнул.

— Да я шут, я циркач, — произнёс он. — Так что же?

Все посмотрели на Ёжика.

— А я... — Ёжик сглотнул. — Я просто хотел жить свою жизнь. Жить с комфортом. И я не кому не позволю меня судить за это!

С этими словами он расстегнул арестантскую робу и собрание ахнуло. У Ёжика на животе был пояс с гранатами. Резким движением он выдернул одну чеку.

— Только без глупостей! Вы дадите мне и моим друзьям уйти отсюда. Только в этом случае наша сказка кончится хорошо!

— Ты же понимаешь, что это невозможно. — отрезал Бобровец, подняв автомат.

— Ну, какой в этом смысл?! — отчаянно заблеял Бараш, встав между ними, и продекламировал:
Жизнь дана нам ведь одна,
И в ней мы делаем ошибки.
Но лишь порой достигнув дна
Растянут лица горькие улыбки.

За зло и дурень может мстить,
Но доброта для сильных духом!
Нам нужно их понять, простить,
Не поведя своим и ухом.

Ёжик не выдержал и заплакал. Рыдания долго сотрясали его плечи. Затем он утёр слезы и вставил чеку обратно.

Лосяш, оправившись от потрясения, вышел вперёд.

— С точки зрения юриспруденции, — начал он, — данное дело не имеет прецедентов. В Цветочной Долине никогда раньше не было ни войны, ни предательства, ни суда. Поэтому я, как защитник, прошу суд учесть сотрудничество подсудимых с партизанами.

Совунья снова стукнула скалкой по столу и сказала: — Подсудимые, вам есть, что самим сказать в свою защиту?

— Мы больше так не будем! — хором сказали они.

— Что ж. Суд постановил... оправдать! Всех и каждого в отдельности. Но с испытательным сроком. И общественными работами сроком на 30 дней.

— Так долго! — вскочил было Карыч, но под пристальными взглядами Смешариков стих и сел на место.

***

На следующий день Смешарики собрались у домика Совуньи. На столе, на чистой белой скатерти, лежали останки Колобка — тот самый мякиш, который Пин извлёк из его сердца. Дрожжи, впитавшие в себя любовь и демократию.

— Ну, — сказала Совунья, засучивая крылья. — С кругобожьей помощью.

Она смешала муку, воду, добавила щепотку соли и те самые дрожжи — последнее, что осталось от старого Колобка. Затем замесила. Замес получился тот ещё. Тесто вышло тугое, упругое, тёплое. Совунья скатала его в шарик и поставила в печь.

Все ждали.

Час. Другой.

Наконец дверца печи отворилась, и оттуда, обдавая всех жаром и запахом свежей выпечки, выкатился Колобок. Новый. Румяный. Живой.

— Я родился! — сказал он звонким голоском и тут же, ни секунды не медля, покатился прочь.

— Стой! — закричал Крош. — Куда ты?!

— Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, а от вас и подавно уйду! — воскликнул Колобок и исчез за поворотом тропинки.

Смешарики переглянулись.

— Ну вот, — сказал Копатыч. — Опять. Укуси меня пчела!

— Колобок пока жив всегда будет стремиться убежать от кого-то, — философски заметил Лосяш. — Такова его природа.

— Может, оно и к лучшему, — вздохнула Совунья. — Пусть катится ко всем... гхм... Мир то он большой и круглый. Может, ещё и свидимся.

Над Цветочной Долиной светило солнце и ветерок трепал обрывки красных флагов на домиках. А где-то вдалеке, всё дальше и дальше: за холмами, за лесом, по пустынной дороге катился Колобок — навстречу новым приключениям.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ - ЧЁРНОЕ СОЛНЦЕ

Свадьбу играли на той же поляне. Теперь здесь стояли длинные столы, ломившиеся от угощений. Сладкое наконец-то вернулось в Цветочную Долину.

Бараш, облачённый в пиджак, который ему одолжил Карыч, стоял у импровизированного алтаря и нервно теребил галстук. Нюша, в пышном платье, сшитом Совуньей из парашютного шёлка, найденного Бобровцом на складе, сияла так, что даже Карыч, видавший всякое, пустил скупую воронову слезу.

— Дорогие друзья! — провозгласил Лосяш. — С точки зрения биологии, социологии и банальной эрудиции, сегодня мы наблюдаем уникальное явление — добровольный союз двух сердец. Бараш, согласен ли ты взять в жёны Нюшу, несмотря на её капризы?

— Согласен, — проблеял Бараш, и голос его дрогнул от волнения. — Ибо капризы её — музыка для души, а душа — источник вдохновения!

— Нюша, согласна ли ты взять в мужья Бараша, несмотря на его  склонность к депрессии?

— Ой, согласна! — воскликнула Нюша. — Тем более у него сейчас творческий подъем!

— Тогда властью, данной мне Цветочной Долиной, объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться.

Бараш и Нюша неуклюже стукнулись носами. Совунья захлопала крыльями. Копатыч открыл бочку мёда. Бобровец заиграл на волынке до жути весёлый мотив, который Крош стал насвистывать. Даже Ёжик, всё ещё лысый, но уже с заметной щетиной на макушке, улыбался, сидя в уголке.

Пин, отбывавший общественные работы и потому допущенный на праздник под честное слово, поднял кружку с солёным лимонадом «Вкус Победы» и произнёс:

— За молодой. Оу, йа!

— За молодых! — грянули все.

И тут солнце почернело вновь.

***

— Это птица? Это самолёт?.. — Крош поднял голову, и уши его встали торчком.

— Нет, это... — начал Лосяш.

Но договорить он не успел. Из-за облаков, словно клин хищных птиц, вынырнули боевые самолёты Нашастиков. Чёрные, с белыми крестами на крыльях и черепами на фюзеляжах, они шли плотным клином, и гул их моторов заглушил и волынку, и смех, и звон кружек.

— Воздушная тревога! — заорал Бобровец, хватая две базуки.

Но что могут две базуки против эскадрильи бомбардировщиков?

И тут ожил Бибер Прайм.

Робот, до того пребывавший в гибернации на краю поляны, поднялся во весь свой пятиметровый рост. Любящее сердце внутри него забилось чаще, и красный луч ударил в небо.

Один самолёт вспыхнул и рассыпался на куски. Второй. Третий. Клин поредел. Бибер Прайм водил лучом, сметая вражеские машины одну за другой. Из динамиков гремел ГрОб.

Смешарики замерли, задрав головы. Никто не бежал, никто не прятался — все смотрели как заворожённые на этот жуткий фейерверк.

И тогда из облаков вынырнул последний самолёт. Самый большой. Тяжёлый бомбардировщик. Из его брюха выпала...

— Ядерная бомба, — прошептал Лосяш. — Dead ****улся!

Бибер Прайм среагировал моментально. Красный луч упёрся в падающий цилиндр, но тот был слишком тяжёл, слишком быстр, слишком... неотвратим.

— Давай же, — прошептал Крош. — Давай!

Луч вспыхнул ярче. Ярче, чем когда-либо. Любящее сердце внутри робота забилось с такой силой, что броня на груди треснула, и оттуда хлынул золотой свет. Бибер Прайм вложил в этот выстрел всего себя. Всю любовь, всю надежду, которую подарили Колобку его новые и единственные настоящие друзья.

Бомба взорвалась.

Над Цветочной Долиной загорелось второе солнце. Белое, слепящее, оно на мгновение затмило настоящее, и тени от деревьев легли в три ряда. Ударная волна прокатилась по верхушкам сосен, но до земли не дошла — взрыв случился слишком высоко.

— Бобр — курва! — эхом пронеслось по Долине.

А потом наступила тишина.

Бибер Прайм стоял, опустив голову. Из трещины в его груди всё ещё лился угасая золотой свет. Робот покачнулся было, но тут же замер навсегда, словно памятник самому себе. Он погиб, но погиб не напрасно. Бибер покинул мир живых и круглых, забив последний болт в гроб национал-социалистической партии Цветочной Долины.

— О, майн гот! — воскликнул Пин, и все обернулись к нему.

Он держал в крыльях тот самый прибор, с которым возился с самой дискотеки.

— Счётчик Гейгера! — воскликнул Лосяш.  — Ну?! Сколько?!

— Радиация очень высокий! — выпалил Пин. — Все быть в укрытие. Шнеля!

***

Они бежали через Долину. Впереди — Крош, за ним — Нюша с прижатой к груди Нью Рашей, за ней — Бараш, спотыкающийся о белый шлейф Нюши. Совунья волокла медицинскую сумку, Копатыч — бочку мёда. Бобровец замыкал процессию, держа автомат наизготовку — на случай, если кто-то из Нашастиков уцелел.

Пин первым добежал до двери-шестерёнки.

— Заходить! Все! Шнеля, швайне!

— Кто швайне?! — возмутилась было Нюша, но её тут же втолкнули внутрь.

Последним в бункер заскочил Бобровец. Пин нажал на кнопку и тяжёлая дверь-шестерёнка с лязгом закатилась, отрезав их от внешнего мира. Стало темно и тихо.

Слышно было только дыхание — частое, испуганное. Нью Раша захныкала, и Нюша принялась её убаюкивать.

— Сколько нам тут сидеть? — тихо спросил Крош.

— Пока фон не нормализовайтен, — ответил Пин. — Может год. Может, два. Может больше.

— А еда?

— В бункер есть запас. На все хватайт.

— На всех? — переспросил Копатыч. — Ты что, знал?

Пин помолчал.

— Моя надеяться, что не пригождаться, — сказал он наконец. — Но инженер обязан предусматривайт худший сценарий.

В темноте кто-то хмыкнул. Кажется, Бобровец.

— Ну, ты даёшь, конечно, братец пингвинёнок.

Моргнув, загорелись лампы под потолком. Сначала тускло, потом всё ярче. Пин стоял у рубильника.

— Автономная аккумулятор, — пояснил он. — Заряжайтен от велотренажёр. Кто есть первый на дешурство?

Все переглянулись. Крош нервно хихикнул. Потом засмеялся Бобровец. Потом — Совунья. И через минуту весь бункер трясся от хохота — истерического, нервного, но самого настоящего.

— Мы выжили! — крикнул Крош. — Ёлки-иголки, мы снова выжили!

Бараш обнял Нюшу за плечи и произнёс:

— Кажется, наша свадьба удалась.

— Почему? — не поняла Нюша.

— Потому что её никто никогда не забудет.

Пин подошёл к двери и прислушался. Счётчик Гейгера в его руках всё ещё потрескивал, но гораздо тише.

— Там, — сказал он, — нас ждать новая мир. И он быть другой.

— Хуже? — спросил Ёжик.

— Не знайт, — ответил Пин.

— Зато знаю я. — Бобровец повернулся к остальным, и все увидели, что он улыбается — едва заметно, может это и вовсе была не улыбка, а лишь игра теней. — Война... война никогда не меняется. С самой зари смеховечества. Когда наши предки впервые взяли в лапки камни и палки-копалки, варенье лилось рекой во имя чего угодно. От Кругобога и справедливости до банальной ярости Психопатыча. Но сейчас разрушительная природа смеховечества не смогла дальше сдерживать себя. Цветочная Долина оказалась ввергнута в геенну атомного огня и радиации. Но это не конец света, как предсказывали некоторые. На самом деле апокалипсис стал лишь прологом к очередной сладкой странице истории смеховечества...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...