Последыш

Пролог

Так. Вот все говорят: девяностые — сложное время, бандиты, нищета, разруха. А что вы скажете, если я скажу вам, что это было так? Только это касалось не всех. А особенно невезучих.

Да, наверное, я считаю, что наша семья — это пример крайней невезучести и безответственности. Нет, мы не были людьми без квартиры и машины. Это было. Но не было самого понимания семьи.

Может, вы меня осудите? Может, вы скажете, что я ничего не понимаю. Но я предлагаю послушать меня и сделать свои выводы.

Для защиты ныне живущих я изменю все родственные связи, имена. Но события, которые я буду описывать, — это реальные истории, которые происходили. И добавлю немного магии.

Итак, с чего бы начать? А начну с самого начала.

Глава первая

Пятнадцатый час родов, а она уже не имела сил терпеть эту боль. Её глаза закрывались от усталости, тело давно превратилось в один сплошной комок чужой, неподчиняющейся плоти. И вдруг она почувствовала сильный удар в плечо. Она посмотрела и увидела крупную фигуру тёти Глаши.

— Ну что? Давай уже рожать! — приказала акушерка, и её голос резанул, как по стеклу.

Этот удар, как холодный душ, привёл её в чувство. Такое ощущение, что после него останется синий, наливающийся тяжестью синяк. «Но я должна собраться», — сжав челюсти, подумала она.

— Что лежишь? Что мы тут с тобой на вторые сутки собираемся оставаться? Давай уже посмотрим, кто там у тебя такой упрямый.

И действительно — раз, два — и вдруг самый долгожданный, самый сладкий крик облегчения. Крик, переходящий в плач новой жизни.

— Батюшки, ну и глазёнки у неё! На всё лицо, чернее углей. Вот эта девка — как назовёшь?

— Не знаю. Соня, наверное, — выдохнула она устало, даже не удивившись.

— Соней? Ну не знаю, хорошее имя, но не про неё. Ладненько, отдыхай, а то умаялась, видать.

Смотрела она на дочку, а в мыслях только одно: «Как там её остальные сыночки? Что же теперь будет?»


Это была семья из спорных родителей. Она — обычный человек, который хочет спокойной и счастливой жизни. Он — творческая личность, музыкант. Тогда все были творческими: ВИА, КВН и всякие танцы. Что остаётся делать, когда все не знают, к чему стремиться? Деньги приходили от шабашек, концертов, помощи родственников.

Алкоголь — это отдельная вселенная. Делать нечего — пей. Плохо живёшь — пей. Хорошо живёшь — отметь это, выпей. А если это концерты? Каждый хочет поднять стакан за твое здоровье, за талант. А человеку, желающему прославиться, ничего другого не остаётся, как подыгрывать — всем этим заглядывающим в рот, лишь бы не ушла любовь, лишь бы быть на виду.

А ей что остаётся делать? Вышла замуж — терпи. Так говорила её мама. И она терпела.

Помнится, пришёл он домой с очередной попойки… ой, простите, с «концертища». Голодный, злой, несчастный от того, что вернулся туда, где всё не по его. Дети уже спали, а она без сил лежала на диванчике, прикрыв глаза.

Он подошёл, и в комнате сразу стало тесно.

— Почему вещи не разобрала? — голос не терпел возражений.

— Да плохо было, я и не смогла.

— А что тут разбирать? Пойдём, научу.

— Так первый час уже ночи, Дим.

— Ничего страшного, — бросил он, и они отправились в комнату.

Только принялись разбирать вещи, как вдруг раздался голос старшего сына. Отец обернулся, заметил его и приказал:

— А он почему такой чумазый?

— Да нормальный он, Дим, оставь его.

— Нет, пойдём, я тебя научу умываться.

Паша знал: лучше не хныкать. Хныканьем будет только хуже. И послушно потопал в ванну.

Она уже понимала, что это всё. Стиснув зубы так, что заболели челюсти, она пошла наливать ему супа — чтобы поел и завалился спать. Стараясь не шуметь, зачерпнула побольше мяса и картошки. Пусть наестся, пусть уйдет в сон, пусть...

А из ванной фоновым ужасом доносились шлепки и приговоры: «Не до конца вымыл — мой ещё». Каждый шлепок резал слух, отдавался где-то под ложечкой. В квартире стояла звенящая тишина — и на эту тишину, как капли воды в пустом подвале, падали удары по голому детскому телу. Казалось, время остановилось. Это никогда не кончится.

Наконец он вывел сына, довольный собой, сияющий своим «воспитанием», и сказал:

— Отец привёл сына в порядок. Теперь иди спать.

И тот послушно пошёл, прихлёбывая слёзы — тихо, как привык, чтобы не услышали, чтобы не добавили.

Вспоминая эти истории, не понимаешь, чего ждать в это время. И думаешь: может, всё изменится? Может, станет лучше?

Девчонка. До этого были одни пацаны. Хотя у него было железное мнение: девчонка ничего хорошего семье не принесёт. «Да куда ещё? Двое есть. Куда Третьего? Помнишь, как почти совсем недавно прервали третьего ребенка, да жалко, но сейчас жизнь такая. Ничего, и эту беременность прервем. Да и пацану можно по-мужски всё объяснить, а девчонку как воспитывать? Ещё и по кустам будет позорить.

Нет, он хотел дочку. Но не знал, как быть, как решать эту проблему. Да и других проблем хватало — а тут ещё и это.

Аборты в то время почти не делали, а если и делали, то только по медицинским показаниям. Был вариант подпольных криминальных родов, но не второй же раз. И так тогда было страшно. Да и сколько девок поумирало от таких операций — по палатам шёпотом передавали. Здесь нужно было понять, что дороже: жизнь жены или твоё спокойствие? И, конечно же, победила любовь. Правда, непонятно к чему или к кому — сейчас уже сложно сказать. Но она родилась. И это факт.

На выписку пришла её мама с сожителем.

— А где Димка?

— А Димка дочке радуется.

— Понятно. Даже не пришёл на выписку. Как-то это неправильно, — подумала она вслух.

— А она вообще просыпается? — спросил дед Иван, заглядывая в конверт.

— Спит постоянно, приходится будить даже поесть. Я её Соней хочу назвать.

— Ой, нет, Танюш. Алёна ей больше подойдёт. А то будет у тебя спать постоянно — твоя Сонька. Тем более что мальчишки твои ждут Алёнку.

-Понятненько. Ждут Алёнку — значит, пусть будет Алёна.

Пришли домой. Их встретила вся родня — все хотели увидеть скорее последнего ребёнка в семье в этом поколении. Бабушки, тётки, дети — в прихожей было тесно и шумно.

— Ой, Танюш, ну дай посмотреть на личико-то её! — сказала одна из женщин и развернула одеяло.

— Господи! — вскрикнула Ира, жена брата Димы. — Что случилось?

— Да что ж у неё за огромные глаза? Я аж испугалась. Так смотрит серьёзно, как будто уже всё понимает, Тань. Что это с ней?

— Ну вот такая она. Сейчас покормлю — и опять спать будет. Зато с ней легко.

— Что, совсем не мешает?

— Нет, — спокойно ответила мать и начала кормить.

В этот момент в коридоре звякнула вешалка, послышались тяжёлые шаги. Он зашёл. Пьяный, как обычно. У Тани всё сжалось в груди — от горла до самого низа живота. Вдруг что сейчас случится? Но нет, при людях он обычно держался. Он подошёл, постоял, глядя на дочь, и сказал:

— Дай мне её, — и в голосе вдруг проступило что-то мягкое, почти трогательное.

— Сейчас докормлю и дам, — впервые за много лет ответила она строго, почти резко.

Он обратил внимание на её тон, присел рядом на корточки, но не придал значения. Пьяное «всё хорошо» всегда перебивает любые предупреждения.

— Тань, прости, что не пришёл забрать вас. Ну, я думаю, не страшно ведь.

Она усмехнулась одними губами, не поднимая глаз, и ответила с ледяной вежливостью, которая режет лучше ножа:

— Ну да, конечно, не страшно. У тебя же дочь родилась — не впервой.

И тут повисла такая тишина, что у каждого из находящихся в комнате стал в горле комок — не сглотнуть, не проглотить. Даже воздух, казалось, застыл. Только Алёна сопела у груди.

— Тань, Тань, этого не может быть! Дети не могут осознанно в этом возрасте смотреть. Так не должно быть! — не веря своим глазам, прошептала Ира.

— Ну, видишь, Ира, что может, — ответил довольный отец, протягивая руки.— Дай мне её.

Он взял дочь на руки — осторожно, почти неловко, как берут что-то очень хрупкое и очень долгожданное. И она засмеялась. Не заплакала, не скривилась, а засмеялась — звонко, удивлённо, открытым ртом без зубов.

И он засмеялся тоже. Впервые, может быть, за долгие месяцы — беззащитно, по-настоящему.

Все смотрели на них. И никто не знал, что этот смех — только затишье перед долгой, тянущейся годами бурей.

Глава вторая

Казалось, что что-то поменялось. Отец стал чаще оставаться дома, реже появлялся пьяным. Особенно это усилилось, когда Алёнка начала ползать, произносить первые слоги, узнавать людей и по-разному реагировать на их появление. Он чаще играл с ней, целовал в живот, а она заливалась смехом — звонким, беззащитным, каким смеются только младенцы, которым вдруг подарили целый мир. Казалось, он был счастлив. Казалось, жизнь стала налаживаться. Появились заказы, которые нужно было выполнять, деньги, хоть и небольшие, но зато регулярные.

Таня иногда, глядя на их игры, завидовала. Тихо, по-бабьи, сама себе. Почему он не играл так с сыновьями? — думала она часто. Почему именно она, последняя, нежданная, смогла его растопить?

Он всё чаще убаюкивал Алёнку сам — ходил по комнате с тяжёлым грузным шагом, и девочка засыпала у него на плече, пуская слюни на его рубашку. Он даже делал замечания сыновьям, когда она спала. Хотя это было лишним — она спала так крепко и долго, что, казалось, её невозможно разбудить даже громом.

Погодя он начал заниматься и с сыновьями. Брать в гараж, на свои шабашки, на концерты, на охоту. В доме стало шумнее, но как-то по-другому — не от пьяных криков, а от мужской возни. Таня начала верить, что проклятая полоса кончилась.

Но проблема не заставила себя ждать.

Это случилось в день рождения старшего брата Паши. Ему исполнилось шесть лет. Накрыли стол, пришли гости со своими детьми. Квартира наполнилась чужими людьми, смехом, звоном посуды. Взрослые сидели на кухне, нарезали салаты, разливали по стопкам. Дети носились по комнатам — догонялки, войнушка, кто кого перекричит.

Алёнка была ещё маленькая, ползала по ковру в зале. Её посадили в угол с погремушкой, чтобы не мешалась под ногами. Но разве уследишь за детской игрой? Кто-то пробежал мимо — один из гостевых мальчишек, толкнул нечаянно, просто не заметил. Алёнка опрокинулась на спину и ударилась затылком о пол. Удар получился глухой, тяжёлый — даже взрослые на секунду притихли на кухне.

И она заплакала. Но заплакала необычно.

Её маленькое тело вдруг свело, словно параличом. Подбородок задрожал крупной, недетской дрожью, глаза закатились — остались только белки с красными прожилками. Рот раскрылся, но из него не вылетело ни звука. Будто в неё вселился демон.

Старшие дети выскочили из комнаты как ошпаренные, наперебой закричали: «Ма, а чё с ней?!»

Отец подбежал первым. Схватил её на руки — она обмякла, как тряпичная кукла, голова безвольно мотнулась, и она потеряла сознание.

В комнате повисла звенящая тишина. Все замерли, ожидая самого страшного. Таня не дышала. Гости притихли, кто-то отставил рюмку. А потом — резкий, судорожный вдох. Алёнка открыла глаза, посмотрела по сторонам мутным, ничего не понимающим взглядом и вдруг… улыбнулась. Как ни в чём не бывало.

Только тогда взрослые выдохнули. Но тут же началось другое. Кто-то из гостей негромко сказал: «Да вы чего, за детьми надо смотреть!» — и этого хватило. Отец повернулся к Паше и остальным ребятам, глаза его стали тяжёлыми.

— А вы что смотрели? — спросил он глухо. — Почему не уследили за сестрой? Вы старшие или кто?

Дети молчали, опустив головы. Паша сжал кулаки, но ничего не ответил. Только покосился на Алёнку — и в этом взгляде было что-то новое, холодное.

Гости засобирались. Праздник сам собой сошёл на нет. Кто-то предложил вызвать «скорую», но махнули рукой — сама пришла в себя, чего докторов дёргать. Разошлись быстро, без обычных долгих прощаний.

Вечер кончился. Алёнку уложили спать. А Паша долго не засыпал, глядя в потолок. Это был первый день, когда братья затаили на неё злобу. Не за то, что она упала и испугала всех, а за то, что из-за неё их сделали виноватыми.

Паша, хоть и был ещё ребёнком, понимал: теперь на него всё повесят. Он вообще был мальчиком соображающим не по годам. Когда родился Лёшка, Паше было всего три года, но он уже тогда запомнил, как интересно пеленать брата, как показывать ему игрушки, учить всему, что сам умел. Говорить он тогда ещё почти не говорил — ни звука, только мычание, — а вот соображал хорошо. Старался делать всё, чтобы его заметили, чтобы похвалили. Брат для него рисовался как заветный друг. Ему уже виделись картины, как они вместе играют, строят из конструктора города, раскручивают винтики и перебирают мелкие детали — эту страсть к механике в нём заметили и отец, и дед. С ранних лет давали ему учиться, подсовывали разобранные замки, старые часы.

Но был один минус — у отца и у деда общий. Чуть что — сразу подзатыльник. «Что ты такой косой и безрукий?» — шипели они, и рука тяжелела. Поэтому Паша понял быстро: учиться нужно молниеносно. Никаких ошибок. Ошибки бьют по затылку.

Больше всего на свете он любил маму. Не то чтобы он не любил отца — нет, отец был силой, которой нельзя перечить. Но маму он любил так, как умеют любить только маленькие мальчики, которые видят, как тяжело их матери. Он хотел, чтобы ей не доставалось. К счастью, отец её не трогал — ни разу не поднял руку. Но он становился другим: резким, страшным, с голосом, который резал воздух. В такие минуты Паша хотел провалиться сквозь землю, спрятаться под стол, под кровать, залезть в шкаф, лишь бы не попадаться ему на глаза.

Однажды он нашёл моток ниток. Стал скатывать их в клубочек — мерно, виток за витком. Это успокаивало его так, что он сам не замечал, как засыпал прямо с нитками в руках. Этот клубок стал его тайным лекарством.

А Лёшка был смешным. Его зелёные глаза с длинными, густыми ресницами, круглое личико — всё в нём располагало к себе, тянуло к нему даже незнакомых людей. Он очень рано заговорил — можно сказать, одновременно с Пашей, который до пяти лет молчал. Но Лёшка не просто слова выучил, он сразу выдавал целые куски речи, связные фразы, даже не предложения — целые маленькие монологи. Бабушка потом говорила: «Оце мой говорун буде».

Лёшка часто бывал у бабушки. А сама бабушка была человеком непростым. Строгая, даже суровая. В углу у неё всегда стояла тонкая палка, которую она называла «хворостина». Могла взять её в руки, могла прикрикнуть, могла даже замахнуться — но всё это только ради дела, только чтобы попугать. Ни разу она никого по-настоящему не ударила, но все её боялись и уважали. Голос у неё был низкий, властный, а когда она говорила «цить!» — замолкали даже куры во дворе.

При этом пела она часто — украинские песни, тягучие, с выдохом, от которых щипало в груди. И говорила на смеси: русского, украинского, деревенского. «Чого ж», «це», «таки», «трошки» — эти слова в её речи перемешивались с обычными русскими, и получалось так складно, как будто по-другому и нельзя.

Именно она разговорила Пашку. Однажды Таня привела ребятишек к своей маме и, когда они остались одни, сказала с грустью:

— Павла хотят в спецгруппу определить.

— Чого ж так сразу — в спецгрупу? — бабушка аж руками всплеснула. — Оце новость! Таки надумали... Дурни, чи шо? Нормальный же он!

— Да говорят, смышлёный парень, но будут проблемы в школе, — ответила Таня, вздохнув.

— Та ну, — бабушка махнула рукой. — Ничого, мой хороший. Он у нас головатый, сам прорвётся. Це все вигадки. А то спецгрупа… телят туди, а не таку дитыну.

Таня промолчала.

— Чеши в свою больницу, вечерком приходь, — уже мягче сказала бабушка. — Отдохни трошки. А я з ними побачу. Не переживай, дочко.

— Спасибо, мам, — тихо ответила Таня и вышла.

Паша остался у бабушки на весь день. Она его не баловала — заставила картошку почистить, потом дрова сложить. Когда он начал капризничать, она только поглядела изподлобья и сказала: «Циць, кажу». И он сразу замолк. Зато вечером, когда стемнело, она вдруг позвала его в курятник.

— Паш, а пойдём, покажу тоби кое-шо.

Он пошёл, любопытный. Она залезла рукой в гнездо, достала тёплое яйцо и положила ему в ладошку.

— Це куры нанесли. Ты теперь самый старший з хлопчиков — будешь помогать збирать. А як забудешь — хворостына пам'ятае? — она показала глазами на палку в углу, но в глазах у неё смеялось.

Паша кивнул и накрепко запомнил то место.

А вечером, когда Таня вернулась, он уже ждал её у калитки. Весь взволнованный, с горящими глазами. Он подбежал, дёрнул за руку и сказал быстро, взахлёб:

— Пойдём, покажу, где иички лежат…

Мать не поверила своим ушам. Остановилась, нагнулась к нему.

— Что ты сказал?

А Паша повторил чётко, с гордостью, сжимая в кулаке камешек для храбрости:

— Пойдём, покажу, где иички лежат.

Таня посмотрела на него и вдруг улыбнулась — впервые за долгое время. Не вымученно, а по-настоящему.

— Веди, — сказала она.

И он повёл её в курятник, чувствуя себя самым важным человеком на свете. Потому что сейчас — именно сейчас — он мог сделать что-то для мамы. Сам. Без подсказок. Без страха.

Глава третья

На очередном исследовании врачей невролог заметила небольшие отклонения: Алёнка не могла сидеть ровно. Её всё время клонило вбок, она заваливалась на диване, как кукла, у которой не хватает наполнителя.

— А это плоховато, — настороженно сказала врач, прищурившись поверх очков.

— А что не так? — недоверчиво спросила Татьяна. Ей показалось, что сейчас опять начнут пугать.

— Она у вас подвижная? Сидит неуверенно…

— Ну играет, как все, ползает, уже встаёт и ходит, держась за кровать, за диван.

Врач подняла бровь:

— В шесть месяцев? Очень странно.

Тут Таня задумалась. А действительно — Алёна постоянно ползала, перебиралась с места на место, вставала у опоры, но самостоятельно не сидела. То есть не могла просто взять и сесть ровно, как положено в этом возрасте. Надо бы это исправить.

Кабинет был серым, казённым, пахло лекарствами и старыми обоями. Алёнка вертелась на кушетке, хватала всё подряд.

— Давайте-ка дадим ей игрушку, — предложила врач и протянула ребёнку какую-то старенькую погремушку — пластмассовую, бледную, ничем не примечательную.

Алёнка даже не посмотрела в ту сторону. Отвернулась и потянулась к Таниной сумке.

— Она не будет играть с ней, — сказала Таня. — Дайте ей вот эту собаку.

— О, не думаю, что ей будет интересно, она сейчас…

Но Таня уже достала из сумки волосатую игрушку — потрёпанного пса с длинной шерстью и большим чёрным носом. Алёнка схватила её обеими руками. Начала ковырять глаза — вдавливать пальчики в пластмассовые зрачки. Потом погладила шерсть вдоль головы — осторожно, как будто проверяла, куда она растёт. И, наконец, принялась щупать нос: мяла его, крутила, пыталась отодрать.

Врач смотрела с недоумением.

— Вот не знаю почему, — продолжила Таня, — но у всех игрушек она активно изучает именно носы.

Алёнка в это время уже засунула собачий нос в рот и довольно загугукала. Врач ничего не сказала, только что-то пометила в карточке — резким, быстрым почерком. Таня почувствовала, как внутри снова заворочался тот самый страх, который притаился после первого приступа. Что-то не так, — подумала она. — Что-то с ней действительно не так.

Но раздумывать не дали. Врач сказала, что по графину сегодня ещё прививка, и Алёнку надо отвести в прививочный кабинет — прямо сейчас, не выходя из поликлиники.

Таня вздохнула, переложила дочь поудобнее и пошла по длинному коридору. В прививочном было людно: несколько матерей с детьми, очереди, привычная суета. Медсестра — женщина под шестьдесят, с жёсткими седыми кудряшками и цепкими глазами, видавшая на своём веку и не такое, — ловко заполнила бумажку, набрала шприц.

— Раздевайте, — коротко бросила она.

Таня развернула Алёнку, оголила ножку. Дочь даже не пискнула, когда игла вошла в кожу, — только удивлённо посмотрела на незнакомую тётю. А потом… потом случилось то, что уже было в день рождения Паши.

Алёнка вдруг резко закричала, а потом резко замерла. Медсестра схватила ее на руки. В это время у Аленки глаза её закатились — остались одни белки, с мелкими красными ниточками сосудов. Тело выгнулось.... Медсестра резко втиснула дитя матери и с ужасом отошла. Аленка на руках у Тани захрипела и ее тело обмякло одновременно и она потеряла сознание.

Одна из матерей в очереди тихо ахнула. Другая зажала рот ладонью. Маленький мальчик лет пяти спросил громко: «Мама, а ляля умерла?» — и его тут же одёрнули.
В прививочном кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают настенные часы. Медсестра, которая, казалось, ничего не боялась, выронила шприц. Тот со звоном покатился по кафельному полу. Таня качала Аленку, пыталась ее растормошить в это время, прижать к себе, шептала что-то бессвязное...

Алёнка не дышала несколько секунд — вечность. И вдруг — резкий, судорожный вдох. Как будто ребёнка вытащили из-под воды. Алёнка открыла глаза.

Но не заплакала.

Она смотрела перед собой мутным, отсутствующим взглядом — как будто её душа ещё не вернулась до конца. Глаза двигались медленно, не фокусируясь. Руки безвольно висели. Она стала тихой-тихой, даже какой-то медлительной, и не издала ни звука. Ни всхлипа, ни гугуканья. Просто лежала на руках у матери и переваривала возвращение в этот мир.

Медсестра, которая уже была на грани, увидев эту тихую, кукольную девочку, попятилась к стене.

— Господи… — выдавила она. — Да что ж это такое… Она как кукла… Не живая…

И тут её прорвало. Она схватила Таню за руку, сжала так, что стало больно, и закричала на весь коридор:

— К неврологу! Срочно! Бегом! Сейчас же! Ребёнок на моих глазах умер! Я думала — всё, конец! А она теперь как овощ!

Она потащила Таню за собой, даже не дав застегнуть распашонку Алёнке. Таня еле успевала перебирать ногами, прижимая к себе дочь, которая по-прежнему не плакала, а только моргала медленно-медленно, как будто только что проснулась после долгого сна.

В кабинет невролога они ворвались без очереди. Медсестра толкнула дверь плечом, влетела и затараторила, почти выкрикивая, уже на грани истерики:

— Я вам сейчас расскажу! Тридцать лет работаю — такого в первый раз! Ребёнок на моих глазах умер! Закатилась, посинела, не дышала! А потом очухалась — и молчит! Вообще не плачет! Как ненормальная! Что это такое?! Что с ней?!

Невролог, всё та же женщина в очках, подняла голову от бумаг. Её лицо осталось спокойным, профессиональным, но в глазах мелькнуло беспокойство. Она жестом велела медсестре замолчать, кивнула Тане:

— Садитесь. Рассказывайте по порядку. Когда первый раз было?

Таня опустилась на стул, перевела дух. Голос дрожал, но она заставила себя говорить чётко:

— Недели две назад. Ей тогда… пять месяцев было. Толкнули, она упала затылком, началось такое же. А сейчас — после укола. Тоже самое. Только раньше она потом улыбалась. А теперь… — Таня посмотрела на Алёнку, которая безучастно разглядывала лампу, — теперь вот так.

Невролог слушала, не перебивая. Потом долго смотрела на девочку, на её пустой, отстранённый взгляд.

— Мг,придётся назначить лекарства, — сказала врач твёрдо и деловито, как будто четко понимала, что происходит. — Строго-настрого. Без пропусков. Это не игрушки.

Она быстро написала рецепт чётким врачебным почерком и протянула Тане.

— Купите завтра же. Давать по каплям, как указано. Если будет приступ — записывайте, сколько длится, что делает. И немедленно ко мне. Если не начнёте лечение — дальше хуже.

Медсестра всё ещё стояла у двери, прижимая руки к груди. Она тихо, с надрывом, повторила:

— Вы уж, Таня, делайте всё, что скажут.

Таня кивнула, взяла рецепт и, не говоря ни слова, вышла. В коридоре она наконец перевела дыхание. Алёнка на руках у неё по-прежнему была тихая, медлительная — смотрела в пространство и лишь изредка моргала. Таня поцеловала её в макушку, ощутила, как пахнут её волосы — молоком и чем-то сладким, — и сжала рецепт в кулаке.

Что же ты за ребёнок такой, — подумала она. — Даже не плачешь.

Она пошла домой. И всю дорогу молчала, и Алёнка молчала. Вместе, как две тени.


Глава четвёртая

Середина осени. Все деревья уже пожелтели, и листопад кружил в воздухе, как прощальный танец. Под ногами листья шуршали так густо, будто старый дворник огромной метёлкой счищал с асфальта мокрую рыжую кашу. Стояла солнечная погода — на удивление тёплая для этого времени, но в воздухе уже чувствовался тот прозрачный холодок, который предвещает первый снег. Деньки были последние перед долгой зимней спячкой, и хотелось вдохнуть этот воздух поглубже, впитать его запах — свежей листвы, прелой земли и чего-то горьковатого, что всегда приходит с концом октября.

Таня шла с мальчишками на остановку, и в груди у неё ныло. Не от боли — от усталости, от этой вечной гонки: садик, магазин, Алёнка, муж, опять садик. Она смотрела на жёлтые кроны и думала о том, как же быстро пролетело лето, как быстро дети растут, а жизнь всё бежит и бежит, не давая передышки.

Лёша, напротив, был полон энергии. Он шагал, как маленький генерал на параде, и то и дело останавливался, чтобы отряхнуть брюки, поправить стрелки, нагладить воображаемые складки. В его голове крутилась сложная стратегия: если он сегодня будет самым красивым, то все — и друзья, и воспитательница, и даже та девочка Катя из соседней группы — увидят, что он не просто Лёша, а Лёша Особенный. Он даже придумал, как войдёт в группу: руку поднимет, как председатель, и скажет: «Ну что, я вернулся». Всё, как в кино, которое он видел по телевизору, пока мама думала, что он спит.

— Чего ты копаешься?! Давай скорее, мы сейчас без тебя уедем! — крикнула Таня, ускорив шаг, и даже не обернулась.

Лёша вздрогнул. Его великий план дал трещину. Он судорожно поправил шнурки, но они, как назло, не слушались.

— Мама, подовди! Я уве бегу! — промычал он и рванул вперёд, чувствуя себя героем боевика, который догоняет поезд.

Его ножки старались перебираться быстрее, он уже видел финишную черту, готов был крикнуть: «Я ушпел!» — и представить, как все аплодируют. Но шнурки оказались коварнее. Одна нога наступила на другой шнурок, и раздался громкий шлепок — Лёшка растянулся в огромной, холодной луже, оставляя на асфальте мокрый отпечаток своего нового костюма.

Он лежал на животе, глядя через отражение в луже в осеннее небо, и думал: «Ну вот, теперь я не председатель, а поросёнок в луже. Мама точно не похвалит». И в этот момент он увидел, как мама подбегает к нему, и понял: «да, не похвалит.»

— Ах, я так и знала, что этим кончится! — вскрикнула Таня, и в голосе её было столько раздражения, что Лёшка на миг забыл про холод. Он представил, что мама сейчас превратится в дракона и выпустит пар, но она просто стояла, сжимая сумку, и смотрела на него так, будто он специально упал в эту лужу, чтобы испортить ей день.

Он не плакал — не было больно, только обидно. И ещё — очень хотелось, чтобы мама его пожалела. Но она не жалела. Она развернулась и пошла обратно, даже не предложив руки.

Какая-то женщина подхватила его под мышки и поставила на ноги. Он поднял глаза — она смотрела на него с такой добротой, что уголки его губ предательски скривились. «Добрая тётя, — подумал он. — А мама — недобрая». Но вслух ничего не сказал, только шмыгнул носом.

— Что ж ты так торопишься? — спросила она мягко, почти по-бабушкиному.

— А это он просто сначала ерундой всякой занимался, а теперь мы все страдаем, — отрезала Таня, даже не взглянув на сына. — Идём домой, переодеваться.

Лёшка опустил голову. Ему хотелось провалиться сквозь землю, но ещё сильнее — чтобы мама наклонилась, вытерла его мокрое лицо и сказала: «Ничего страшного, мой хороший». А она не наклонялась.

— Мам, да мы быстро его переоденем и пойдём на автобус, — бодро сказал Паша, взял брата за руку и потащил его в сторону дома.

— Ага, если Алёнка там ещё истерику не закатила… — подметила Таня, и голос её дрогнул от нового приступа тревоги.

Дома их встретила соседка: Алёнка спит крепко, без задних ног. Таня выдохнула, но ненадолго. Лёшку переодели в запасной костюм — не такой нарядный, но чистый. Лёша посмотрел на себя в зеркало и вздохнул: «Не то. Совсем не то. В этом костюме я не генерал, а просто мальчик». Но спорить не стал — мама всё равно не слушает.

Снова вышли на улицу. Теперь Пашка тащил брата за руку, не давая остановиться ни на секунду.

— Не надо! Успокойся, сейчас дойдём до остановки и гладь свои штаны сколько хочешь, — бормотал он.

— А вдруг шнурки опять развявутся… — с тревогой спросил Лёша, представив, как они снова предают его в самый ответственный момент.

— Не развявутся, — передразнил Паша. — Я их тебе сам завязал. А если я завязал, значит, шнурки будут в порядке.

Лёша посмотрел на брата с уважением. Паша умел завязывать шнурки так, что они держались вечно. Это был супергеройский навык, которым Лёша пока не владел.

Таня шла сзади, смотрела на них и думала: «Вот же быстро они растут… И как я не замечала, что Пашка уже такой взрослый?»

На остановку они подошли аккурат к автобусу. Тот подкатил, открыл двери. Внутри было людно — все места заняты. Лёша, не обращая внимания на тесноту, встал в проходе, упёр руки в бока и выдал на весь салон:

— Так! А где я сяду?!

Голос его прозвучал настолько властно, что пассажиры разом повернули головы. «Ну всё, — подумал Лёша. — Сейчас я покажу им, кто тут главный». Таня побледнела. Ей хотелось провалиться сквозь пол. Она даже не знала, куда смотреть: то ли на бабулю, которая поперхнулась смехом, то ли на мужика с газетой, который перестал читать и уставился на этого маленького командира.

— Иди сюда, внучочек, мы тебя посадим, — сказала бабуля с первого сиденья и похлопала по коленям.

Лёша гордо прошествовал к ней, как маленький генерал, взобрался на колени и уселся, поправив невидимые складки штанов. Он чувствовал себя королём этого автобуса. Но на этом не успокоился.

— А мама моя с братом что? Стоять будут?! — спросил он громко, чтобы все слышали его заботу о семье.

В салоне разразился хохот. Люди смеялись открыто, беззлобно. Кто-то тут же подвинулся, освободив для Тани и Паши два места позади. Паша юркнул к окну, Таня села рядом, краснея до корней волос.

— Ну давай, рассказывай, откуда ты такой болтливый взялся? — спросила бабуля, улыбаясь.

— Я Леша, — представился он с важностью. — Это моя мама, а это мой брат Паша. Мы едим в садик, он долго ремонтировался, и мы все соскучились по нашим друзьям.

— А у тебя много друзей?

— Достаточно, — нахмурившись, сказал Лёша. — Я вот сегодня хочу быть самым красивым, но свой лучший костюм испачкал в луже. Теперь я похож на мокрого воробья, а должен был быть как председатель.

— Ой, что ж ты так?

— Шнурки меня не слушаются. Они меня предали, — вздохнул он, как старый полководец, потерпевший поражение.

— Но ты и так красивый, — заметила бабуля.

— Я знаю, — кивнул Лёша с полной серьёзностью. — Это я в маму, так все говорят. Папа у нас музыкант, тоже красивый. Но мама больше. У нас и бабушки есть. А ещё у нас есть сестрёнка, а дедушка мой художник… Он, кстати, сказал, что я тоже художник, потому что я нарисовал дом с кривой трубой. Но я сказал, что это специально, потому что труба устала стоять прямо.

Когда подошла их остановка, он продолжал болтать. Паша прикрикнул на него:

— Лёш, выходим!

Тот опомнился:

— Садик, точно! До свидания! — спустился на пол и отправился за мамой и братом.
В это время в автобусе стало тише, заметно тише, и, кажется, пассажиры немного загрустили.

Таня отвела мальчишек в сад, успела зайти в магазин за молоком, хлебом и ещё по мелочи. День прошёл без сюрпризов — спокойно, ровно, почти скучно.

На следующее утро без всяких происшествий Таня с Пашей и Лёшей опять отправились на автобус. Когда они зашли внутрь, все пассажиры уже смотрели на них с улыбкой. Та самая бабуля сидела на том же месте, но рядом с ней теперь пустовало сиденье, а позади было свободное двойное.

— О, Лёша! Давай, мы уже тебя тут заждались! — позвала бабушка. — А тут и места ждут твоих маму и брата.

Все уселись. Пассажиры притихли, ожидая представления.

— Ну что? Как там твои друзья? Рады были тебя видеть? — спросила бабуля, пока Лёша устраивался у неё на коленях.

— Да! Санька мне чуть на шею от радости не залез, — принялся рассказывать Лёша. — А Кирилл визжал как чумной от счастья!

И всю дорогу он тараторил без остановки — про игрушки, про воспитательницу, про то, как они играли в войнушку и кто кого победил. Таня сидела рядом, слушала и удивлялась: откуда в этом маленьком человеке столько слов? Он рассказывал так, будто его слушали не случайные попутчики, а целый зал.

К концу поездки Таня осторожно тронула его за плечо:

— Лёш, всё, скоро выходить.

Он кивнул, но не замолк — только перевёл дыхание и продолжил уже про то, как они с Пашкой строили дом из конструктора.

Когда автобус остановился, все вокруг заулыбались. Кто-то негромко сказал: «Ну и говорун у тебя, мамаша». Таня почувствовала странную гордость, хотя и не могла объяснить, за что именно.

Лёшка спустился на пол, взял брата за руку и пошёл к выходу, бросив напоследок:

— До свидания! Я завтра ещё приеду!

И весь автобус, кажется, начал ждать завтра.

Так они ездили каждый день. А дома было тихо. Уже выпал первый снег — лёгкий, пушистый, он укрыл подоконники и ветки голых деревьев за окном. Всё было привычно: сыновья в садике, Алёнка спит, ест и играет. Уже четвертый месяц Таня давала ей прописанные таблетки. Они, конечно, помогали — приступы, когда она теряла сознание, больше не повторялись. Но вместе с ними из Алёнки уходило что-то важное. Она стала тихой, почти безэмоциональной. Даже соседка тётя Рая заметила, что Алёнка спит больше обычного.

— Странно это всё, Тань, — сказала тётя Рая, глядя, как девочка безучастно смотрит в одну точку. — Она как будто не здесь.

— Сама не знаю, что делать, — вздохнула Таня. — Врач сказал — давать.

— Давай мы у Катьки спросим, — предложила тётя Рая. — Она же теперь врач, может, подскажет. Просто что это за препарат такой?

— Давай, — почти растерянно сказала Таня.

Тётя Рая сходила за своей старой записной книжкой, долго листала пожелтевшие страницы, пока не нашла нужный номер. Она поднесла трубку к уху, и Таня слышала, как гудки уходят в пустоту.

— Только она сейчас в Москве работает. Межгород надо заказывать, — сказала тётя Рая.

— Хорошо, давай. Что ж теперь делать-то…

Они позвонили в диспетчерскую, заказали междугородний звонок и стали ждать. Комната наполнилась тишиной — той особенной, которая бывает перед важным разговором. За окном падал снег, крупный и медленный. Таня смотрела на него и не видела. Она видела только Алёнку — ту, какой она была до таблеток: живую, любопытную, с огромными глазами, которые всё время что-то искали. Теперь она смотрела в никуда.

Минут через двадцать прозвенел долгожданный звонок.

— Таня? — раздался в трубке голос подруги. — Катя слушает. Приветик. Ты что-то хотела спросить?

Катя была их общей подругой по школе. Она всегда была успешной ученицей, поступила в медицинский, и уже в конце обучения её пригласили в Москву на практику. Таня доверяла ей больше, чем местным врачам. А Катя знала, что этот звонок не просто так.

— Катюш, прости, что беспокою, — начала Таня. — У нас проблема. Аленка у нас со странными приступами, знаешь, при боли начинает кричать, потом резко цепенеет, глаза закатываются и она резко теряет сознание. Через секунд двадцать делает резкий вдох и приходит в себя как ни в чем не бывало. Алёнке назначили таблетки. Она пятый месяц их пьёт, и приступы вроде прошли. Но она стала какой-то… неживой. Спит по четырнадцать часов, не улыбается, на игрушки не реагирует эмоционально.

— Диктуй название, — быстро сказала Катя.

Таня зачитала рецепт.

В трубке повисла тишина. Катя молчала, казалось, так долго, что Таня начала бояться.

— Таня, — сказала Катя наконец. — Слушай меня внимательно. Я сейчас перезвоню. Ничего не делай. Никаких таблеток больше не давай. Я перезвоню через десять минут. Хорошо?

— Хорошо, — выдохнула Таня.

И опять повисла долгая тишина. Не хотелось разговаривать ни о чём. Каждый думал о своём. Тётя Рая сидела в углу, сжимая в руках свою книжку, Таня смотрела на спящую Алёнку. Снег всё падал за окном, белый, молчаливый.

И вдруг опять телефонный звонок.

— Таня, ты? — голос Кати был серьёзным и быстрым. — Слушай внимательно. Если эти приступы не сопровождаются сведением мышц… Ну как тебе объяснить… Паралич знаешь, как выглядит?

— Ну да, — с тревогой ответила Таня.

— Так вот. Если этого признака нет, эти таблетки вообще нельзя ей давать. Это сильнодействующее успокоительное. Оно блокирует все сильные эмоции. Вы же не хотите, чтобы у неё были проблемы с развитием?

— Ну нет, конечно! — резко заявила Таня.

— Поэтому перестаньте давать ей эти таблетки. От такого лечения надо отказываться. Скорее всего, у твоей дочери очень сложная психика. Она работает в режиме выключения, если организм испытывает сильную боль или стресс. Такая реакция допустима. Вам надо её контролировать — не допускать травм, но и давать возможность научиться справляться с эмоциями. Со всеми эмоциями. Понимаешь? Они могут быть сильными: гнев, плачь, смех... Понимаешь?

— Но это значит, что эти приступы могут повториться…

— Ну что поделать, — сказала Катя твёрдо. — Но так тебе скажу: если до двух лет это не пройдёт или будет усугубляться, тогда уже другой будет вопрос. Поняла меня?

— Да, Катюш, — выдохнула Таня. — Спасибо тебе большое за помощь. Приедешь к нам — заходи в гости.

— Обязательно, Танюш. Привет там всем нашим. И не болейте.

И положила трубку.

Таня опустила руку. В комнате было тихо — только снег стучал в окно редкими хлопьями, и Алёнка дышала во сне ровно и спокойно.

— Вот видишь, — сказала тётя Рая. — Надо было сразу узнать. Хорошо, хоть сейчас додумались.

— Да, точно, — прошептала Таня.

Она, конечно, и сама понимала, что происходит что-то не то. Но она дико боялась повторения приступов. Каждый такой момент всегда заканчивался ссорами с мужем. Он настаивал, что нужно везти Алёну лечиться, что нужно что-то делать. А Таня считала, что местные врачи не некомпетентны — просто неопытны. Она чувствовала: Алёнка особенная. Но Дима считал, что это всё выдумки.

Казалось, что вначале, когда Алёна была ещё грудной, он как-то по-особенному относился к ней. Часто брал на руки, убаюкивал, целовал. А теперь стал холоднее. Словно эти приступы что-то в нём сломали. Словно он перестал видеть в дочери дочь — и увидел только проблему.

А вообще, все после этих приступов стали сторониться Алёны. Родственники, соседи, даже свои братья. Не дай Бог ещё из-за неё что случится.

Родители старались огородить Алёну от травм. А получалось, что огородили её ото всех.

Когда Алёне исполнился год, все родственники нанесли столько подарков — коробки, пакеты, цветная бумага хрустела в прихожей. Но когда все уселись за праздничный стол, Алёнку уложили спать.

— Чтобы не мешалась, — сказала бабушка.

Мальчишки не понимали.

— А почему сестру за стол не берут? — спросил Паша. — Она же именинница.

— Маленькая она ещё за столом с нами сидеть, — отмахнулась Таня. — Пусть спит.

Паша посмотрел на закрытую дверь комнаты, где спала Алёнка, потом на накрытый стол, на гостей, на гору подарков без именинницы. Ему стало как-то неуютно.

Лёша, сидя на коленях у бабули, спросил громко:

— А можно мы хоть подарок ей откроем? Или она во сне увидит?

Все засмеялись, но Алёнку так и не разбудили.

Глава пятая

Этот день был особенным. Январь. За окном стояла сильная метель — снег летел горизонтально, хлестал в стёкла, заметал подъезды и дороги. Холод был такой силы, что все остались дома. На градуснике с утра было –39, а в квартире стоял такой пронизывающий холод, что не спасали даже двойные шерстяные носки. Дышать в комнатах становилось трудно, изо рта шёл пар, а на окнах за ночь намерзали целые ледяные узоры.

Это был 1990 год. Чувствовалось, что грядут большие перемены — то войска куда-то введут, то очереди вырастали до неимоверных размеров, то в этих очередях кто-то кого-то избивал, то митинги начинались… Само слово «митинг» звучало как что-то чужое, почти иностранное, но по телевизору говорили, что так надо. Взрослые шептались на кухне, выключали радио, когда дети заходили, и смотрели друг на друга с тревогой, которую даже не пытались скрыть.

Мальчики играли в своей комнате в конструктор. Паша, как всегда, собирал башню по схеме, а Лёша пытался пристроить детали, куда попало, вызывая у брата снисходительную улыбку. В соседней комнате Алёнка сидела на ковре среди мягких игрушек. Ей было уже год и два месяца. Она хорошо ходила, уверенно держалась на ногах, начала произносить первые слова, сама ела ложкой и даже пыталась одевать некоторые вещи. Но больше всего удивляло другое: она часто останавливалась перед телевизором, когда шли новости. Особенно когда звучала мелодия программы «Время» — она замирала, поворачивала голову к экрану и смотрела серьёзно, как взрослый. Родственники пытались отвлечь её, переключить канал, но если никто не трогал, она могла простоять так несколько минут, вглядываясь в лица дикторов и кадры из заводских цехов. Это казалось странным для ребёнка, но никто не придавал этому значения.

Дима снова увлёкся музыкой. Недавно прошли новогодние концерты, его начали приглашать на свадьбы и банкеты. Всё чаще его не было дома — он возвращался поздно, уставший, но довольный. Деньги стали появляться чаще, но вместе с ними — и привычный запах перегара.

Паша тем временем готовился к школе. Он чувствовал себя почти взрослым, чаще важничал, любил подолгу сидеть с дедушкой и слушать его рассказы. Ему всё реже нравилось находиться рядом с младшими — он считал их слишком шумными и глупыми. Даже сейчас он не просто собирал конструктор, а складывал детали, считал их, проверял на прочность. Лёшу он постоянно пытал вопросами: «Сколько будет два плюс два? А если отнять? А если умножить?» И если Лёша ошибался, Паша смеялся, но не зло, а по-братски. Лёшка, не понимая, над чем смеются, смеялся в ответ, просто чтобы быть с братом заодно.

В доме детей постоянно приучали к помощи. Вынести мусор, убрать игрушки, помыть посуду, протереть пыль. Нравоучения отца стали возвращаться — только теперь они звучали иначе: жёстче, нетерпеливее. Словно в нём просыпалась та самая стальная жилка, которую Таня так боялась.

Мальчишки часто дурели друг с другом, носились по квартире, боролись, смеялись. А Алёнку к себе не пускали. Она подходила к двери их комнаты, заглядывала, тянула руки, но Паша решительно выводил её за порог.

— Тебе нельзя, — говорил он тоном старшего. — Играй с куклами.

Она возвращалась к своим игрушкам, но через несколько минут опять шла к ним. И так раз за разом.

В тот день она пришла снова. Паша взял её за плечи, вывел за дверь и закрыл. Она постояла секунду, потом раздвинула руки пошире, упёрлась ладонями в дверь и нажала изо всех сил.

— Путите! — крикнула она тоненьким голосом. — Путите!

Мальчишки переглянулись. Им стало весело. Паша прижал дверь с другой стороны, не сильно, просто чтобы она не открывалась. Лёша подбежал и тоже упёрся плечом.

— Держи! — крикнул Паша. — Она хочет к нам! Не пускаем!

Они начали соревноваться: кто сильнее давит на дверь. Сначала легко, потом с азартом. Алёнка со всей своей маленькой силой толкала дверь, пыхтела, толкала снова. И вдруг — братья переглянулись, засмеялись и одновременно отпустили.

Дверь распахнулась с грохотом. Алёнка влетела в комнату, не удержала равновесия, споткнулась о грузовик Лёши и с размаху упала на пол — прямо на башню из конструктора. Тело глухо ударилось о твёрдые пластмассовые детали. Чудом она не задела головой кровать — только на несколько сантиметров в сторону, и удар пришёлся бы в висок.

Братья залились звонким смехом. Им показалось, что это невероятно смешно — как она нелепо растянулась на полу, как клоун в цирке. Паша схватился за живот, Лёша прыгал вокруг и указывал на неё пальцем.

Но Алёнка не закатилась в привычном приступе. Она начала плакать. По-настоящему, надрывно, с хрипом и всхлипами. Её лицо покраснело, голос срывался, она не могла остановиться, не могла захватить воздух — просто кричала, захлёбываясь слезами, громко и отчаянно. Впервые она плакала не «в себя», а на весь мир.

Мальчишки замерли. Смех застрял у них в горле.

Из коридора вылетел отец — тяжёлые шаги, распахнутая дверь. Он подхватил Алёнку с пола, прижал к себе крепко-крепко, одной рукой поглаживая по спине, другой проверяя, не ушиблась ли она. Он смотрел на неё с тревогой и злостью одновременно.

— Кто тебя обидел? — спросил он низким голосом.

Алёна, всё ещё вздрагивая от рыданий, протянула свой маленький пальчик в сторону братьев. Она не сказала ни слова — просто показала, и этого было достаточно.

Паша побледнел. Лёша спрятался за его спину.

Отец медленно перевёл взгляд на них. Глаза его потемнели, скулы сжались.

— Так, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было страшнее, чем в любом крике. — Вы двое. Идите сюда.

Мальчики не двигались. Паша чувствовал, как земля уходит из-под ног, а Лёша дрожал мелкой дрожью, прижимаясь к брату. Отец шагнул к ним — медленно, тяжело, как надвигающаяся стена. Он не повысил голос, не замахнулся. Он просто взял Пашу за плечо и развернул к стене.

— Стоять. Лицом в угол, — сказал он. — Руки по швам. Молчать.

Паша послушно шагнул в угол, чувствуя, как его затылок обдаёт холодом от обоев. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал, как отец так же молча взял Лёшу, подвёл его к противоположному углу и поставил. Тот всхлипнул, но тут же затих — в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как скрипит половица под ногой отца.

— Стоять будете, пока не поймёте, — сказал он с расстановкой. — Сестра меньше вас. Она слабее. Она входит в комнату, потому что хочет быть с вами. А вы — в ответ дверью, смехом и башней из конструктора.

Он говорил ровно, без повышения, но каждое слово вонзалось, как игла.

— Вы чуть не убили её. Она упала на конструктор. Если бы на сантиметр левее — она бы разбила голову. Вы понимаете это?

Мальчики молчали. Лёша уже плакал — тихо, беззвучно, шмыгая носом, стараясь не издавать ни звука, чтобы не разозлить отца ещё сильнее. Паша стоял, не шевелясь, и смотрел на обои, на старенькие цветочки, которые вдруг расплывались перед глазами.

— Вы будете стоять здесь, — продолжал отец, — пока она не заснёт. Стойте. Думайте. И если я ещё раз увижу, что вы смеётесь над её болью — я не посмотрю, что вы мои сыновья.

Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. И наступила та самая тишина — жуткая, звенящая, в которой слышно было, как тикают настенные часы на кухне. Паша слышал, как в соседней комнате мама успокаивает Алёнку, как она напевает ей что-то тихое, как затихает детский плач.

А они стояли. В углах. Как провинившиеся солдаты. Паша чувствовал, как немеют ноги, как затекает шея, как от обиды и стыда сжимается горло. Он не плакал, он не позволял себе этого — он же старший, он должен держаться. Но внутри всё кипело и горело.

Лёша тихо прошептал:

— Паш, я хочу к маме…

— Молчи, — ответил Паша, не поворачивая головы. — Стой и молчи.

Они стояли так, кажется, целую вечность. Обои в углу стали казаться бесконечными, на одном месте они разглядели разводы от старой влаги, на другом — карандашную надпись, сделанную кем-то из них самих давно, ещё тогда, когда всё было по-другому.

Когда наконец отец вернулся, он застал их стоящими ровно, молча, с красными глазами. Он долго смотрел на них, потом сказал:

— Идите к себе.

Они молча разошлись по своим местам. Никто не посмел произнести ни слова. Паша лёг на кровать и уставился в потолок. Он слышал, как Лёша всхлипывает на своей кровати, но не повернулся к нему.

Он чувствовал, как внутри разрастается что-то новое — не вина, нет. Обида. На Алёнку. На отца. На себя. Но больше всего — на Алёнку. За то, что из-за неё он стоял в углу, как маленький, как провинившийся, как будто он не старший, не опора, а просто ещё один ребёнок, которого наказывают.

И он не мог забыть её палец, протянутый в их сторону. Её плач, который она вдруг позволила себе, такой громкий и уверенный. Впервые она не закатилась, не замолчала — она заплакала на весь дом. И все бросились к ней. И Пашу поставили в угол.

Он закрыл глаза. За окном выл ветер, и казалось, что даже он осуждает их.

А через стенку, в соседней комнате, Алёнка уже спала на руках у матери, усталая от своей первой настоящей истерики. Таня сидела, не двигаясь, боялась, что если пошевелится — проснётся и опять начнёт этот отчаянный крик. Она смотрела на дочь, такую маленькую, такую тихую, и не знала, кто из них больше пострадал в этот день: та, что упала, или те, что стояли в углу.

Глава шестая

Следующий день был суббота. А это означало, что Дима ушёл на репетицию, а потом у него был заказ на банкет — чужую свадьбу. К этому событию нужно было готовиться всем. Мальчишек можно было отправить к бабушкам, а Алёнку оставить дома — всё равно она рано ложилась спать и спала всю ночь напролёт, как сурок в своей норе.

Таня уже не могла дождаться, когда сможет выйти на работу. Она могла работать вместе с Димой официанткой на этих банкетах. Так у неё была возможность наблюдать за ним. Она знала, что к нему клеились всякие профурсетки — наряженные, накрашенные, с лёгкими руками и ещё более лёгким поведением. Кольцо он никогда не носил — говорил, что мешает играть на инструменте. Но Таня знала: это было большим минусом. Он мог сойти за холостого, и она то и дело ревновала его, когда он подолгу не обращал на неё внимания.

Тем более после сложных родов она набрала лишние двадцать килограммов. Это било в самое сердце. Ей не нравилось её отражение в зеркале — она видела чужое, расплывшееся тело, которое когда-то было стройным и лёгким. Лишние килограммы навязчивыми мыслями пытались накрутить новые комплексы. Ей казалось, что Дима охладел к ней и нашёл кого-то лучше, моложе, тоньше. А тут ещё и новые проблемы с дочерью.

Она подошла к Паше, который уже сидел на диване и завязывал шнурки.

— Паша, ты уже большой мальчик. Ты же видишь, как отец реагирует на Алёнкины слёзы, — начала она осторожно, подбирая слова. — Смотри, не делай глупостей.

— Да, я понял, мама, — согласился Паша, но в голосе его сквозила обида. Вчерашний угол всё ещё сидел в нём, как заноза. — Поехали к бабушке сегодня? Я хочу там остаться на выходные.

— Собираемся.

Они быстро собрались — Таня оставила Алёнку с соседкой, которая обещала присмотреть, пока она проводит мальчишек. И вышли на мороз. Утро было ясным, солнечным, но холодным — снег скрипел под ногами, и от каждого шага вверх поднималось облачко пара.

Сначала они пошли к маме Тани — бабушке Любе. Обычно Лёша любил оставаться у неё, а она любила с ним разговаривать. Именно этим объяснялась любовь Лёши к разговорам — бабушка слушала его часами, не перебивая, задавала вопросы, и Лёшка чувствовал себя самым важным человеком в мире.

Дорога лежала через два железнодорожных переезда. В последнее время Лёшка просто бредил поездами — это стало его навязчивой идеей. Непонятно, как он их слышал: ещё за несколько минут до того, как поезд появлялся на горизонте, он вдруг замирал, поворачивал голову в сторону путей и кричал:

— Поезд!

И вставал столбом, глядя вдаль. Ни уговоры, ни приказы не могли его сдвинуть с места. Пока поезд не проедет — дорога была невозможна. Он стоял, заворожённый, и смотрел, как тянутся вагоны, считал их, провожал взглядом. Таня отчаянно молилась, чтобы в этот раз поезда не было.

Слава Богу, переезды были пусты. Рельсы блестели на солнце, но ни звука, ни дрожания земли — только снег и тишина. Они добрались до бабушки за пятнадцать минут.

Бабушка Люба встретила их на пороге — невысокая, в тёплом платке, с неизменной улыбкой.

— Ну чого ж твой благоверный сегодня опять концерты даёт? — полюбопытствовала она, целуя внуков в макушки.

— Ну а то ж, — ответила Таня, сбрасывая варежки. Она села на кухне, прижала к себе кружку с горячим чаем и вдруг почувствовала, как усталость навалилась с новой силой.

Лёшка уже забрался на табуретку и рассказывал бабушке про поезда, которые он не видел, но обязательно услышал бы. Паша молча сидел в углу, глядя в окно. Он был угрюмым и тихим — не таким, как обычно.

Бабушка Люба, опытная и зоркая, перевела взгляд с Тани на внуков и обратно. Она ничего не сказала, только пододвинула к Тане тарелку с пирожками — свежими, ещё тёплыми, с картошкой и луком.

— Давай, поешь, дочко, — сказала она негромко. — У тебя вид, как у загнанной лошади.

Таня покачала головой, но пирожок взяла.

Бабушка тем временем перевела взгляд на Пашу. Он сидел, опустив плечи, и смотрел в одну точку на стене. Бабушка подошла к нему, села рядом на стул, положила свою сухую, тёплую руку ему на голову.

— Пашко, — сказала она тихо, нежно, почти по-украински. — Щось трапилось? Чого ж ты такий понурый?

Паша дёрнул плечом, но от рук бабушки не отстранился.

— Ничего, — буркнул он.

— Не кажи «ничего», я ж бабка стара, я все вижу. Глаза у тебя мокрые, хоть ты и не плачешь. Говори, не бойся. Я никому не скажу.

Паша помолчал. Потом, не поворачивая головы, тихо спросил:

— Ба, а почему все её жалеют? А меня — нет?

— Кого «её»? — переспросила бабушка, хотя уже догадалась.

— Алёнку.

Бабушка вздохнула, поправила платок на плечах.

— А ты её жалеешь?

— Не знаю, — ответил Паша, и голос его дрогнул. — Она всегда плачет. Она всегда получает всё. Из-за неё папа нас в угол ставит. А мы просто играем. Она сама тогда упала. Мы не толкали ее.

— А чого ж вы делали? — спросила бабушка мягко.

— Ну… — Паша замялся. — Она хотела к нам в комнату. А мы не пускали. Она маленькая, она ломает всё. Мы дверь держали, а она толкала. И мы отпустили — она влетела, упала на конструктор, ударилась головой и заплакала.

Бабушка слушала внимательно, не перебивая. Потом спросила:

— Вы смеялись, коли она упала?

Паша опустил глаза и еле слышно ответил:

— Ну… да.

— А она маленькая, — сказала бабушка тихо. — Она слабее. И она не просто влетела, она упала на конструктор. Биллё могла б голову разбить. Ты розумиешь, что такое голова маленькой дитыны? Она як яйцо — тоненькая, ломкая. Если б она ударилась — могла б умерти.

Паша молчал. Он смотрелся в пол и видел перед собой ту самую сцену — как Алёнка летит, как она падает, как братья смеются. Внутри снова закипела обида, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — холодное, неприятное.

— Ба, а может, она специально? — спросил он вдруг, поднимая глаза. — Она же знала, что они побегут и её пожалеют.

Бабушка покачала головой.

— Нет, Пашко. Она не специально. Она еще це не понимае. Она просто хочет играть с вами. А вы её — не пускаете. Ты як старший должен быть добрый до неё, а не обижать. И защищать, даже если она надоедает.

— А если она раздражает?

— То все равно защищать. Брат, сестра — це одна кровь. Вы — есть у неё, а больше никого. Ты думаешь, ей легко жить с такой головой, что выключается от боли? Она же не виноватая, что так родилась. Ёй самой страшно. А вы смеётесь.

Паша тяжело вздохнул, уткнулся носом в плечо бабушки. Она обняла его, прижала к себе, погладила по спине.

— А ты, Пашко, — сказала она, — сильный. Ты можешь быть добрым. И это зробыть тебя ещё сильнее. Зол ты — слабый. Добрый — сильный. Запомни это.

В кухне стало тихо. Лёша уже успел переключиться на другую тему — он рассказывал бабушке, как снег скрипит под ногами и почему он похож на сахар. Таня сидела, не поднимая глаз, вспоминая, как её мама говорит с её старшим сыном.

Бабушка отпустила Пашу, взяла его за подбородок, заглянула в глаза:

— Я знаю, ты не хотел ей зла. Ты просто устал. Але ж ты — уже почти взрослый чоловик. Ты справишься. А як трудно — приходи до мене. Я тебе всегда скажу, як правильно.

Паша кивнул, громко сглотнул и отвернулся к окну, чтобы никто не видел, как блестят его глаза.

А за окном всё падал снег — крупными, лёгкими хлопьями, и Лёша уже переключился на новую тему: он объяснял бабушке, почему белый цвет — самый главный, потому что снег белый и молоко белое, а молоко — это сила. Бабушка слушала, кивала, а Таня смотрела на них и чувствовала, как в груди потихоньку отпускает.

Паша больше не смотрел в окно. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и думал о том, что бабушка сказала: «Добрый — сильный». И впервые ему захотелось попробовать быть добрым — хотя бы ради того, чтобы не чувствовать себя таким злым и одиноким, как вчера в углу.

Глава седьмая

Стояло уже жаркое лето, конец июля здесь ощущался как в бане. Солнце плавило асфальт, воздух дрожал над крышами, и даже в тени было душно. Алёнка уже вовсю бегала и разговаривала хорошо — чисто, осмысленно, не по годам складно. Соседка часто оставалась с ней посидеть, но ещё чаще заходила в гости её дочь Света. Она любила нянчиться с Алёной. И не просто нянчиться — она видела, насколько девочка умная. Как быстро она впитывала новое, запоминала слова, повторяла их осознанно, в нужном контексте. Света часто говорила Тане:

— Тань, она у тебя гениальная. Я таких детей не видела. Она в почти два года говорит как четырёхлетняя.

Но Таня только отмахивалась:

— Да ладно, просто болтает.

Алёнка почему-то больше тянулась к чужим, чем к своим. С братьями она играла редко — они всё равно не пускали её в свои игры, дразнили или просто не замечали. С мамой она была, но мама всегда была занята: стирка, готовка, муж, бесконечные дела. С отцом — только когда тот был в хорошем настроении, что случалось всё реже. А Света была чужой, но она слушала, не перебивала, и Алёнка чувствовала себя с ней в безопасности.

И Света понимала, как тяжело Татьяне тянуть троих детей и мужа, который то и дело устраивал скандалы. Чаще всего ругань начиналась из-за ревности Тани — она не могла простить ему отсутствие кольца и тех профурсеток на банкетах. Но бывало, что взрывался и из-за бытовухи: вещи не там лежат, ужин остыл, дети шумят. Но надо отдать должное — у них обоих было много друзей и родственников, а значит, много поводов собраться вместе. Застолья, дни рождения, проводы, встречи. Только вот куда потащишься с таким маленьким ребёнком? Поэтому соседи часто спасали ситуацию.

Алёнка, даже будучи ещё совсем крохой, уже тогда чувствовала: она лишняя. Мешает. Её отправляют спать, когда приходят гости. Её не берут за стол, когда все собираются. Её прячут, как неудобную вещь, которую стыдно показывать. И этот день не был исключением.

Они со Светой играли в куклы. На кухне было душно, и они перебрались в комнату Алёнки — там было чуть прохладнее, если открыть окно и впустить вечерний ветер. Света сидела на полу, наряжала куклу в платье, а Алёнка сидела напротив, уже полностью погрузившись в игру. Она расчесывала кукле волосы, шептала что-то, придумывала диалоги. Она была там — в своём мире, где всё было правильно, логично и тихо.

Света замечала это: стоило начать игру, как Алёнка сразу погружалась в неё с головой. Можно было выйти на минуту, на десять, на полчаса — она всё равно продолжала играть одна. Потом, правда, могла прийти и позвать обратно: «Света, а ты где?» Но это бывало редко. Чаще Света заходила к ней через час и заставала одну картину: все игрушки аккуратно разложены на своих местах, а Алёнка спит на кровати, уставшая от выдуманного мира.

— Она как маленькая старушка, — смеялась Света. — Всё разложит, всё приберёт — и спать.

В тот день вечером все были дома, что было редкой удачей. Только отец где-то прохлаждался. Чувствовалось, что что-то случилось — воздух в квартире был тягучим, как перед грозой. Вроде всё как обычно, все на месте, но Таня ходила сама не своя. Она не улыбалась, не отвечала на вопросы, только покусывала губу и смотрела в одну точку.

Детей уложили раньше обычного. Строго-настрого запретили вставать.

— Лежите тихо, — сказала Таня сыновьям, и голос её дрожал. — Не выходите из комнаты, что бы ни случилось.

Паша нахмурился, понял что-то, но промолчал. Лёшка сразу заснул — он всегда засыпал быстро, стоило ему коснуться подушки. Паша лежал, смотрел в потолок, прислушивался к шагам за стеной и ждал.

Уже поздней ночью Алёнка проснулась от криков. Голос был низким, злым, чужим. Она не поняла, чей это голос — может, папин, может, еще кого? Она слезла с кровати, босиком ступила на холодный пол и пошла на звук.

Горел свет только на кухне. Жёлтый, резкий, он вырезал из темноты фигуры, как ножом.

Первым она увидела отца. Он стоял посреди кухни, шатаясь, с ружьём в руках. Глаза его были стеклянными, лицо перекошенным — она никогда не видела его таким. Напротив, прижавшись друг к другу, стояли Таня, Паша и Лёша. Лешка полностью уткнулся в ноги матери, судорожно обхватив её колени. Паша стоял боком — он не прятался, он пытался защитить мать, хотя сам дрожал как осиновый лист.

В дверном проёме показалась Алёнка.

— О, — услышала она голос отца. — И ты здесь. Вставай давай к ним тоже. Я вас всех здесь…

Алёна послушно пошла к маме, подошла и встала перед ней, заслоняя собой.

— Дима, не надо, что ты делаешь?! — крикнула Таня, рванулась, притянула Алёнку к себе, сжала её плечи так сильно, что стало больно.

На кухне повисла тишина — только звонко тикали часы и гулко билось сердце в груди у каждого.

Алёна, ещё не понимая до конца, что происходит, посмотрела на маму, потом на папу. Она видела её слёзы, видела его руки на ружье, видела братьев, которые боялись. И вдруг она шагнула вперёд, выскользнув из маминых рук, и пошла к отцу. Протянула к нему свои маленькие руки.

— Папа, — сказала она тихо и ясно. — Прости нас, мы не хотели тебя обидеть.

Её лицо было совсем детским, но в глазах — такая взрослая серьёзность, что даже воздух вокруг замер. Она не понимала, что значит ружьё, не понимала, что такое смерть. Она хотела только одного — чтобы все успокоились и не плакали. Чтобы папа перестал быть страшным. Чтобы мама выдохнула. Чтобы братья не дрожали.

Отец смотрел на неё. Долго. Потом опустил ружьё — медленно, тяжело, как будто оно весило тонну. И он тоже заплакал — по-мужски, навзрыд, закрывая лицо ладонями.
Алена подошла, обняла его за голову и бормотала: Не пачь, папа, не пачь...

— Простите… — прошептал он. — Простите меня, дурака…

Он был пьян, и Таня знала это. Он протрезвел — на миг, на несколько мгновений, но этого хватило.

Таня, немного выдохнув, скомандовала:

— Все идите по своим кроватям.

Сыновья молча, но спешно разошлись. Паша шёл, глядя в пол, и чувствовал, как у него дрожат ноги. Лёшка уже хныкал, но зажимал рот рукой. Алену отнес отец в кровать и уложил.

А потом вернулся обратно на кухню. Таня стояла у подоконника и смотрела на мужа, который сел на стул, обхватив голову. Она хотела его ударить, хотела крикнуть, что он чудовище, что он чуть не убил их всех. Но она смотрела на него и видела только жалкого, потерянного человека, который сам не знал, что творил.

Глава восьмая

Паша пошёл в школу. Всё было несложно — он схватывал всё с полуслова, старался, и учителя уже начали поглядывать на него с одобрением. Тане предложили отдать Алёнку в садик.

— Так она же совсем маленькая, в ноябре только два года будет… — спорила она, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

Но её уговорили.

— Тань, поводишь её сначала до обеда, максимум. Она у тебя плаксёныш, но всё равно — пока приучишь…

— Хорошо, — сказала она и начала мысленно перебирать, что бы взять с собой.

Ей было страшно отдавать дочь в незнакомое место. Вдруг она впадёт в приступ? Хотя давно уже такого не было — лекарства отменили, и девочка стала живее, но осадок страха остался. И ещё: дома она постоянно ноет, то мальчики ей что-то сломают, то у неё что-то не получается, и она заливается слезами. А вдруг в садике она устроит истерику? И Тане станет стыдно за неё, за эту её «особенность», которую чужие люди могут не понять.

Но делать было нечего — надо было вести.

На следующее утро Алёнка проснулась со всеми. Сама оделась, села за стол, поела вместе со всеми. И тут возникла проблема: Лёша и Алёна были распределены в разные садики.

— Что за проблема? — услышала Таня голос Димы. — Я отведу Лёшу сегодня, а завтра посмотрим…

Таня подняла голову, не веря своим ушам.

— Ты отведёшь его? — переспросила она с недоумением. Обычно он избегал таких дел, находил тысячу отговорок, а тут сам вызвался.

— Да, надо же когда-то начинать, — ответил Дима, и в голосе его не было привычной резкости. Он закончил есть и скомандовал Лёше:

— Одевайся.

Лёша, удивлённый, но довольный, быстро собрался, и они ушли. Таня проводила их взглядом, чувствуя странную смесь недоверия и робкой надежды.

«Вот это новости…» — подумала она, и в груди потеплело: может быть, та ночь действительно что-то изменила? Может быть, он очнулся?

Она собрала Алёнку, и они пошли в сад. Этот сад был намного ближе другого, и они добрались быстро, хотя Алёна шла медленно, то и дело останавливаясь, чтобы разглядеть жука, листик или тень на асфальте. Таня дёргалась, торопила, но девочка была невозмутима, и в конце концов мать сдалась и пошла рядом.

Заведя Алёну в группу, Таня остановилась у порога. Навстречу им поднялась крупная женщина с мягкой, тёплой улыбкой, от которой сразу становилось спокойно. Алёнка, увидев её, вдруг потянула к ней руки — без страха, без колебаний, как к старому знакомому.

Таня почувствовала острый укол внутри. Обиду. Её дочь — такая сдержанная, такая настороженная даже с домашними — легко отпустила её руку и пошла к этой чужой женщине.

— Меня зовут Таисия Александровна, — представилась воспитательница, наклоняясь к Алёнке. — А это кто к нам такой глазастенький пришёл?

— Алёна, — ответила девочка мягко и чуть пискляво, протягивая руки к новой взрослой.

— Ну пойдём, — сказала Таисия Александровна, беря её за руку. — Я тебя познакомлю с нашими детками. А мама пусть идёт пока своими делами занимается.

Она мягко потянула Алёну в зал, где за столами уже сидели дети. Алёнка обернулась на секунду, посмотрела на маму, махнула рукой:

— Пока, мама.

Таня ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Пока, доча.

Дверь закрылась. Таня постояла несколько секунд, чувствуя, как пустота заполняет грудь. Её дочь ушла в новый мир — без страха, без истерик, с лёгкостью, которой мать не ожидала.

Она медленно пошла домой, и каждый шаг давался тяжелее обычного. Дома было пусто. Сыновья в школе и садике, муж на работе — квартира казалась чужой, какой-то вымершей.

Таня села на кухонный стул, не раздеваясь, и замерла. Впервые за много лет вокруг стояла абсолютная тишина — не та тягучая, напряжённая, когда ждёшь возвращения пьяного мужа или детского крика. А настоящая, мирная, которую она почти забыла.

Она услышала, как гудит холодильник — монотонно и уютно. Как за стеной кто-то открывает кран, и вода шумит в трубах. Как за окном ветер перебирает сухие листья на дереве.

И что это? Свобода?

Да, конечно, свобода. Но тут же в голове зазвучал другой голос: «Так нельзя, я должна тосковать по своим детям…»

Она тосковала — но не по крикам и истерикам, а по чему-то другому. По своей старой жизни, по работе, по мужу, каким он был раньше. Ей вдруг остро захотелось выйти из этих четырёх стен, надеть форму официантки, взять поднос, улыбнуться гостям и почувствовать себя нужной — не только дома, но и снаружи.

Она достала сигарету, прикурила её. Вдохнула глубоко и почувствовала, что этот дым был слаще обычного — будто тишина придала ему особый вкус. Потом налила себе чай, прижала кружку к ладоням и сделала глоток. Просто сидела, пила и курила, и наслаждалась каждым мгновением.

«Я точно пойду на работу, как только Алёнка привыкнет к садику», — решила она твёрдо. — «Я не могу больше сидеть здесь. Мне нужно жить».

Через несколько часов, когда настенные часы пробили половину первого, Таня поняла, что пора идти за дочерью. С лёгкой грустью, но уже без прежней тревоги, она оделась и отправилась в садик.

Поднявшись в группу, она увидела Алёнку — та сидела за столом с другими детьми и что-то увлечённо лепила из пластилина. Увидев маму, девочка отложила комочек, подбежала и кинулась на шею с криком:

— Мамочка!

Таня обняла её, прижала к себе, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Её ждали. Она не забыта. Она — нужна.

— Ну что, пойдём домой? — спросила она, уже предвкушая, как они будут обедать вместе, как Алёнка будет рассказывать про свой первый день.

Но Алёнка покачала головой, отстранилась и сказала чётко и быстро, как всегда говорила, когда была чем-то увлечена:

— Нет, я не хочу, я хочу тут быть до вечера.

Таня замерла. Она ожидала всего — слёз, капризов, просьб остаться с ней. Но услышать отказ от двухлетней дочери, которая всего несколько часов назад впервые переступила порог чужого места — это было слишком неожиданно.

Она вопросительно посмотрела на воспитательницу. Таисия Александровна одобрительно кивнула и сказала:

— Пусть побудет, Таня. Она у нас молодец — сразу освоилась, нашла общий язык с детьми. Если вы не против, забирайте её вечером, когда всех разберут.

Таня перевела взгляд на Алёнку. Та уже побежала обратно к столу, где её ждал недолепленный пластилиновый ёжик.

— Хорошо, — выдохнула Таня. — Тогда я зайду позже.

Она вышла из группы и медленно спустилась по лестнице. В голове крутилось одно и то же: «Она не захотела домой. Она хочет остаться там. Со мной ей скучно? Или там ей интереснее?»

Но где-то глубоко внутри, под слоем обиды и растерянности, она чувствовала и гордость. Её дочь оказалась сильной. Смелой. Не такой, какой её считали дома.

Таня вышла на улицу, вдохнула свежий воздух и улыбнулась. Впервые за долгое время она чувствовала себя не «мамой трёх детей», а женщиной, у которой есть время на себя. И это было странное, немного пугающее, но такое приятное ощущение.

Она пошла домой — не торопясь, разглядывая осеннее небо. И думала о том, что, возможно, это и есть её новый день.

Глава девятая

Стояла середина осени. Листья уже почти все осыпались, голые деревья тянули свои ветви к серому небу, а холодный ветер гнал по асфальту сухие коричневые комья. Сибирь готовилась встречать зиму — воздух становился прозрачным и колючим, и по утрам уже чувствовалось то самое дыхание, которое предвещает первый снег.

Алёнка ходила в садик уже два месяца. И за это время она изменилась до неузнаваемости. Несмотря на свой двухлетний возраст, она очень сильно повзрослела — не внешне, а внутренне. В глазах появилась какая-то удивительная серьёзность, будто она видела и понимала больше, чем положено в её возрасте.

Она была любопытной до всего: до новых игрушек, до новых слов, до того, как устроен мир вокруг. Она часто слушала воспитателей, когда те говорили с другими детьми, и впитывала каждое слово. Таисия Александровна это заметила почти сразу и стала выделять её среди остальных.

— Она не просто ребёнок, — говорила она Тане. — Она — маленький взрослый. За ней интересно наблюдать, она всё схватывает на лету.

И действительно, Алёнка умела делать всё сама. Держать ложку, завязывать шнурки, одеваться — она делала это аккуратно, старательно, без посторонней помощи. Воспитатели удивлялись: в её возрасте дети только учатся, а она уже выполняет всё наравне с ребятами постарше.

Она завела первые знакомства. Общалась с другими детьми, помогала им завязывать шнурки, поправляла шапки, успокаивала, если кто-то плакал. Она была общительной, тянулась к людям — особенно к тем, кто был младше или слабее. Ей нравилось быть полезной, быть рядом, чувствовать, что от неё что-то зависит.

А дома стояла странная обстановка.

Паша учился. Он уже пошёл в школу, и с уроками у него не всё ладилось. Ошибки в тетрадях появлялись снова и снова. Когда он делал домашнее задание, мама сидела рядом и ругалась — странно, резко, с непонятной злостью. Комната Паши была закрыта, туда запрещалось входить. Алёнка слышала сквозь дверь мамин голос: «Сколько можно?! Ты не понимаешь или не хочешь?!» — и тихий, сдавленный голос Паши в ответ.

Ей нужно было сидеть тихо, не мешать. Лёша тоже старался не шуметь — он просто садился с игрушками в углу и делал вид, что его нет. Алёнка не понимала, почему мама злится на Пашу. Он был старшим, он всё должен был знать. Но что-то явно шло не так.

Однажды дверь в комнату Паши забыли закрыть. Алёнка проходила мимо, заглянула — и замерла на месте.

Мама стояла посреди комнаты, размахивая тетрадкой. Её лицо было красным, голос срывался на крик, и она тыкала пальцем в строчки, которые Паша, видимо, написал неправильно. А Паша стоял у стены, вжавшись в неё спиной, и закрывался руками, как будто пытался защититься от ударов. Он не плакал, но было видно, что ему страшно.

Алёнка смотрела, и тело её не слушалось. Она не могла ни уйти, ни моргнуть, ни позвать кого-то. Она просто стояла, приросшая к полу, и смотрела, как мама становится кем-то другим — страшным, чужим, тем, кого она не узнавала.

Вдруг Таня обернулась и увидела её.

— А ну иди в свою комнату! — закричала она, и в этом крике было столько раздражения, что Алёнка вздрогнула и отскочила.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Алёнка побежала в свою комнату, села на кровать и обхватила колени руками. Она не плакала, но внутри у неё всё тряслось. Она не понимала, что произошло. Почему мама кричит на Пашу? Почему она такая злая?

Она знала маму другой. Доброй, уставшей, но не злой. Сейчас она увидела ту, которую прятали от неё, — и это было страшно.

Дома папы не было. И разница в поведении была очень сильной. Когда кто-то присутствовал рядом, мама была другой: сдержанной, уставшей, но не кричащей. Но стоило им остаться с ней наедине, как из неё вырывался какой-то монстр — несдержанный, раздражённый, готовый наругать за любую шалость.

Алёнка чувствовала это. Она боялась быть с мамой одной. Боялась ошибиться, сказать не то, уронить что-то. Она начинала замыкаться, прятаться в свою комнату, играть тихо, чтобы не привлекать внимания.

И поэтому садик стал для неё спасением.

Там не было криков. Там была Таисия Александровна — добрая, спокойная, улыбчивая. Она не ругалась, не размахивала тетрадками, не заставляла стоять в углу. Она слушала, помогала, гладила по голове. И Алёнка тянулась к ней, как цветок к солнцу.

Она любила оставаться в садике подольше. Ей не хотелось уходить домой. Но всё чаще получалось, что её забирали последней. Она сидела в раздевалке, смотрела на пустующую лестницу, и внутри появлялась тихая, ноющая обида. Почему она последняя? Почему никто не спешит за ней?

Но потом приходила Таисия Александровна, садилась рядом и предлагала посмотреть книжку или просто посидеть в тишине. И обида уходила. Только на время.

Алёнка не знала, что мир взрослых сложен и запутан. Она не знала, что мама срывается от усталости и бессилия. Она чувствовала только одно: там, дома, ей страшно. А здесь, в садике, она в безопасности.

И когда она возвращалась домой, её маленькое сердце сжималось. Потому что она никогда не знала, какую маму встретит сегодня — ту, что улыбается, или ту, что кричит.