Книга III. Франция, пять месяцев спустя. Глава 19

- Секунду, месье герцог.
     Герцог обернулся и посмотрел с вялым вопросом в лицо морского министра, который, взяв какой-то документ со стола, пробежал его глазами, отметил что-то острым уголком своей табакерки и протянул гостю со словами:
- Наш реестр английских пленных, взятых под Брестом*.
Герцог, несколько удивившись, приподнял очки и начал просматривать список.
- Нет, нет, герцог; только там, где я отметил, - вмешался министр.
- Мой дорогой месье Далбарад**, - проворчал герцог, - не понимаю, что тут …
     Он вдруг замолчал, всмотревшись в документ, опустил его в изумлении и уже собирался что-то сказать;  вместо того, снова поднёс бумагу к глазам.
- Любопытно, - наконец сказал он, кивнув Далбараду, - моё имя в списке английских пленных?
- Именно, и нам пришлось с этим пленным изрядно повозиться, прежде чем его фрегат сел на рифы.
- Странно, что у него такое же имя, как у меня. Я никогда не слышал об английской ветви нашего семейства.
     Министр усмехнулся, ещё более удивив гостя.
- Но предположим, он не только англичанин, но и француз? – спросил он.
- Не понимаю, - упрямо ответил герцог.
- Он – англичанин, но его имя – французское и его родной язык – французский.
    Герцог задумчиво коснулся подбородка своей тростью.
- Я не мастер разгадывать загадки, месье, - заметил он с раздражением, хотя ему очень хотелось узнать об англичанине, который носил то же имя, что и он сам, владетельный герцог.
- Пригласить его сюда, принц? – спросил министр.
     Лицо герцога оживилось.
- Так он здесь?
- В соседней комнате, - ответил министр, позвонив в колокольчик. – Я вызвал его для допроса, и только начал, как ваше высочество изволили посетить меня.
     Он вежливо поклонился, хотя и немного насмешливо, что не укрылось от герцога. В те дни во Франции принцы не очень почитались.
     Вошёл младший офицер, выслушал приказ и исчез.
     Герцог отошёл  к амбразуре окна, и сразу же ввели пленника.
    Молодой англичанин спокойно стоял в ожидании, переводя взгляд с Далбарада на иссохшего старика у окна и обратно. Вид у него был одновременно невозмутимый и вызывающий, но вызов объяснялся только тревогой и чувством унижения.
- Месье, - сурово произнёс министр, - нам необходимо повторно задать вам некоторые вопросы.
     Пленник равнодушно кивнул, и на короткое время повисло молчание. Герцог стоял у окна, министр – у стола, пленник – у двери. Вдруг пленник вежливо сказал, указав рукой на два стула:
- Не желаете ли присесть?
     Замечание прозвучало столь нахально и неуместно в сложившейся ситуации, что герцог не удержался от смешка. Министр растерялся. Он воззрился на стулья – единственные в комнате, и затем на пленника. Потом до него дошло, и он уже был готов взорваться, как вдруг герцог выступил вперёд, пододвинул стул к молодому командиру и сказал:
- Моё почтение, месье капитан. Прошу вас сесть.
     С полным самообладанием пленник поклонился и сел, как будто так и должно было быть. Махнув рукой в сторону двери, он обратился к герцогу:
- Я стоял пять часов с этими moutons*** в передней. Чрезвычайно благодарен монсеньору!
      Тронув рассерженного министра за руку, герцог спокойно сказал:
- Дорогой месье, позволите ли задать несколько вопросов пленному?
     В это мгновенье раздался стук в дверь и вошёл ординарец с письмом министру. Министр торопливо взглянул на письмо и повернулся к пленному и герцогу, не зная, на что решиться.
- Я отвечаю за этого человека, если вам нужно покинуть нас, - сразу же сказал герцог.
- Всего лишь на несколько минут, надо переговорить с военным министром, - отвечал Далбарад, кивнул и поспешно вышел.
     Герцог снова отошёл к окну и сел в амбразуре, на некотором расстоянии от англичанина, который сразу встал и придвинул свой стул ближе. Тёплый свет весеннего солнца, струящийся через окно, упал на его бледное измождённое лицо.
- Как долго вы в плену, месье? – спросил герцог, отвечая поклоном на любезность.
- С марта, монсеньор.
«Называет меня монсеньор, этот человек благовоспитан!» - отметил про себя герцог, которому льстило такое обращение.
- Хм, теперь июнь, стало быть, четыре месяца! С вами хорошо обращались, месье?
- Отвратительно, монсеньор, - ответил пленник, - потерпевшего кораблекрушение врага никогда не следует брать в плен, его надо освобождать под честное слово; но я был брошен как последний пират в гнусную тюрьму, больше похожую на клоаку.
- Из какой вы страны?
    Удивлённо приподняв брови, молодой человек ответил:
- Я англичанин, монсеньор.
- Месье из Англии?
- Монсеньор, я – английский офицер.
- Вы хорошо говорите по-французски, месье.
- Это весьма полезно для меня во Франции, не так ли, монсеньор?
     Герцог почувствовал лёгкую досаду.
- Где вы родились, месье?
     Наступило молчание, затем пленник, которому явно доставляло удовольствие недоумение собеседника, ответил:
- На острове Джерси, монсеньор.
     Недоумение исчезло с лица герцога; всё сразу стало понятно.
- Так, стало быть, вы француз, месье!
- Мой флаг – английский флаг; я родился британским подданным и умру им, - был непреклонный ответ.
- Звучит благородно, - ответил герцог, - но что до нашей жизни и смерти, и нашей участи сейчас и в будущем, - это зависит не от нас, а от судьбы.  – Он нахмурился. – Я родился при монархии, а умру, скорее всего, при республике. Я родился французом, а умереть могу…
     Его тон сделался циничным, он заговорил тише, но внезапно замолчал, словно сказал больше, чем намеревался.
- Так, значит, вы нормандец, месье, - добавил он громче.
- Когда-то все джерсийцы были нормандцами, как и многие англичане, монсеньор.
- Я тоже из нормандцев, месье, - заметил герцог небрежно, не сводя с молодого человека пристального взгляда.
- Нет ли у монсеньора также родства с англичанами? – сухо осведомился пленник.
     Герцог отверг это предположение пренебрежительным жестом и после небольшой паузы спросил:
- Как ваше имя, месье?
- Филип д’Авранш, - был краткий ответ. Затем пленник добавил с шутовской бесцеремонностью: - А имя монсеньора, с позволения монсеньора?
     Герцог насмешливо улыбнулся. У него было лицо, каждая черта которого выражала заботу и  тревогу. Казалось, этот человек никогда не был счастлив, но забавляться он умел, и именно сейчас он забавлялся.
- Моё имя, - ответил он, не спуская насмешливых глаз с собеседника, - Филип д’Авранш.
     Молодой человек впился взглядом в лицо герцога. Вихрь мыслей и предположений пронёсся в его мозгу, но главным был один вопрос: что он получит в результате этой странной беседы? Кто этот значительный человек с таким же именем, как и у него, этот ворчливый аристократ с кожей жёлтой как лимон, и телом, иссохшим как выжатый лимон? Он, похоже, не хотел ему зла, напротив, благожелательность озаряла его морщинистое лицо. Он испытующе смотрел на Филипа, который, пытаясь разрешить загадку, искал слова для ответа на странное заявление. Встав и поклонившись, он произнёс, заранее просчитав действие своих слов:
- Я и не знал, что обладаю столь выдающимся именем.
     Старик дружелюбно усмехнулся.
- Право слово, одно лишь имя порождает тщеславие, где бы оно ни прозвучало, - ответил он и ударил своей тростью по полу с такой силой, что изумрудные и рубиновые кольца звякнули на его иссохших пальцах, стукнувшись друг об друга.
- Садитесь … кузен, - сказал он с сухой любезностью, так как Филип продолжал почтительно стоять, как младший член семейства в присутствии главы дома.  Это обстоятельство не ускользнуло от внимания герцога. Старый вельможа был слишком проницателен, чтобы не заметить тонкой лести, но он был в таком расположении духа, когда лесть ему не претила, учитывая, что многие из его класса объявили ему нечто вроде бойкота за то, что он не примкнул к армии Вандеи;  в то же время революционеры, с которыми он сотрудничал, ради своих земель Д’Авранш и герцогства Берси, не доверяли ему вполне. Между этими двумя огнями старик – в душе роялист – вынужден был маневрировать, часто рискуя, но всегда бесстрашно. Смелый дух молодого англичанина, который носил его имя, понравился ему; его лесть, хоть и была явной, оказалась бальзамом для его сердца, ибо в революционной Франции он редко встречал уважение, положенное ему по сану. Даже морской министр, с которым он был в хороших отношениях, иногда обращался к нему «гражданин».
     В уме его молодого собеседника мелькнула мысль, что перед ним, должно быть, принц д’Авранш, герцог де Берси из той ветви Д’Авранш, из которой происходила и его собственная ветвь, причём очень давно – со времён Ролло, герцога Нормандского. Он вспомнил ритуал вассальной верности древнего дома Д’Авранш – поднесение меча.
- Ваша светлость, - сказал он почтительно и сдержанно, - я должен принести  знак верности принцу д’Авранш, герцогу де Берси …, - тут он помолчал и продолжил с ироническим взглядом: - Но я позабыл! У меня забрали мою шпагу.
- Посмотрим, - ответил принц, очень довольный, - как мы можем это поправить. Садитесь же, - и добавил после паузы, - расскажите мне, месье, о ваших семье и предках.
     Его глаза впились в Филипа, а тонкие губы сжались в волнении.
     Филип объяснил, как в начале тринадцатого столетия, после  великого крестового похода против альбигойцев****, потомок рода Д’Авранш эмигрировал в Англию, обрёл место и честь на службе Генриху III, который даровал сыну этого Д’Авранша землю на острове Джерси, где тот и поселился. Филип был его прямым потомком и единственным представителем рода.
     Пока Филип говорил, герцог не спускал глаз с его выразительного лица, на котором легко отражались все чувства. Его энергичный бодрый голос был приятен старику. Слушая его, он вспомнил о своём старшем сыне, страдавшем умственным расстройством в силу lusus naturae*****, разлучённом с его женой сразу после женитьбы, от которой не могло быть никакого плода – вспомнил и поморщился в бессильном презрении. Подумал он и о своём любимом втором сыне, лежащем в солдатской могиле в Македонии;  о его жизнерадостном голосе, который больше не услышит; о его солдатском стойком духе, о котором напомнил ему бодрый настрой пленника перед ним; и его сердце переполнила тоска. Если б его второй сын был жив, не было бы этой порочащей его связи с республиканским правительством Франции; он мог бы сражаться в Вандее под белым флагом с золотыми лилиями.
- В таком случае у нас общие предки, - торжественно заметил герцог, помолчав, - хотя я впервые слышу об этой эмиграции в Англию. Однако расскажите мне, как вы потеряли ваш корабль, - добавил он поспешно, понизив голос.
     Он был так взволнован, что сидел выпрямившись как струна, слушая Филипа. Что-то за последние несколько минут беседы разгладило его сморщенное лицо,  смягчило брюзгливый взгляд, и Филип больше не сомневался в его дружеском расположении.
- Фрегат «Араминта» с двадцатью четырьмя пушками вышел из Портсмута и через две недели столкнулся с французским фрегатом с тридцатью пушками, - начал рассказывать Филип. – Он находился с подветренной стороны от нас, «Араминта» шла под всеми парусами, готовая к бою. Француз также готовился к стычке и пытался взять наветренный галс. «Араминта» догнала его с  наветренной кормовой четверти и подала сигнал. На фрегате ответили криками и ругательствами – о таком враге только мечтать! Мы не теряли времени, оба судна шли фордевинд, не снижая скорости, и били бортовыми залпами. Такой обмен ударами продолжался некоторое время, щепки так и летели, но никто не получал преимущества; наконец «Араминта» выстрелом снесла грот-мачту и штурвал «Ниобы», и она закачалась, как бочка на волнах. Мы устремились на неё, и наши карронады били по ней продольным огнём, частым как гребень. Мы встали поперёк её носа, и пара наших тридцатидвухфунтовок прошила её через порты для бакштагов. Но прежде чем мы успели взять её на абордаж, она повернулась, накренилась и упала на нас, снеся нашу фок-мачту. Освободившись от клубка тросов, мы попытались снова взять её на абордаж, когда я увидел с наветренной стороны два французских фрегата, идущих на нас под всеми парусами. И тогда …
    Принц вскрикнул в изумлении.
- Я не знал об этом, - сказал он. – Они ни слова не сказали о своём преимуществе.
- Преимущество и с лихвой, месье герцог! Мы сделали, что могли, «Ниоба» была небоеспособна. Если б те, другие, надвинулись с наветра, нас бы перемололи, как мастифф перемалывает кость. До устранения повреждений «Араминта» была непригодна к бою; так что я резко отвалил в сторону, чтобы поднять все паруса. Мы летели полным ходом при прекрасном бризе, с наветренной стороны море белело от шквала, а мы расчищали палубы, готовясь к борьбе. Пушки на главной палубе, что сослужили нам такую хорошую службу, все уцелели. На шканцах и баке потерь было больше, но глядя на фрегаты, что нас преследовали, я воспрял духом. Визг и скрип салазок, когда карронады откатывались назад, грохот перезаряжаемых и вновь выкатываемых лафетов длинных двенадцатифунтовок в средней части корабля, упорный стук молотков при латании ядерных пробоин – эти звуки как музыка в ушах солдата…
- В ушах Д’Авранша, Д’Авранша! – вставил принц.
- Наше положение было не так плохо, и мои люди были готовы к следующей стычке с врагом; делалось всё, что могло быть сделано, каждый был на своём месте, - продолжал Филип. – Когда фрегаты находились на расстоянии надёжного пушечного выстрела, я увидел, что шквал настигнет нас быстрее, чем они. Если б мы хотели спастись бегством, это значило, что нам повезло, но если мы хотели драться, это была неудача. Но я не успел обдумать ситуацию, как ко мне подошёл Шорхэм, мой лейтенант, весь белый от ужаса. «Боже мой, сэр, - сказал он, - мелководье! Мелкие воды! Мы сядем на мель!» Вот вам, месье принц, карты Адмиралтейства и их промеры глубин! Ужасно это – светло зелёная вода, зловещее шипение прямых узких полосок ряби, похожих на полоски стиральной доски,  и впереди, на расстоянии длины корабля, вода, разбивающаяся о рифы; и два фрегата позади, готовые сожрать нас.
    Мы взяли круче к ветру; натянули шкотовые углы, паруса полетели вверх.  Всё бесполезно, потому что минутой позже судно ударилось бортом о риф, и было пробито острой скалой. Конец был близок. «Араминта» сорвалась с рифа на зыби. Мы увидели шанс, когда она сильно качнулась, и выбросили за борт бортовые орудия – длинные двенадцатифунтовки. Шипение и свист воды, хлеставшей из шпигатов, был громче, чем лязг цепных помп.  Долго это не продлилось. Шторм обрушился на нас, и бедная измученная «Араминта» медленно затонула. Последнее, что я видел, - Филип повысил голос, чтобы скрыть за громкостью сентиментальное чувство, - это  белый вымпел на верхушке брам-стеньги грот-мачты. Ещё чуть-чуть, и она исчезла совсем и прощай, мой первый корабль, которым я командовал! Потом, - он насмешливо улыбнулся, - меня взяли в плен, и с тех пор держат в заключении, против всех правил обращения с военнопленными. И вот я стою тут перед вами, месье герцог!
    Герцог слушал с неослабным вниманием, сощурив серые глаза и с выражением какого-то мрачного удовлетворения на иссохшем от старости лице. Когда Филип закончил рассказ, он продолжал молча глядеть на него упорным взглядом медленно мигающих глаз, словно хотел услышать что-то ещё. По некоторым признакам – задумчивый взгляд, наклон головы, словно под тяжестью дум, дробь отягощённых  перстнями пальцев по набалдашнику трости – Филип понял, что в этот миг решается его собственная судьба.
     Герцог собрался заговорить, как дверь распахнулась, и вошёл морской министр. Герцог встал и, учтиво придержав его за локоть, отвёл к окну, где они стали беседовать шёпотом, при этом иногда министр, казалось, резко возражал. 
     Пока они так оживленно совещались, дверь распахнулась ещё раз. Появился офицер атлетического сложения и бравого вида, в великолепной униформе, он улыбался в ответ на какое-то замечание, которое неслось ему вслед из передней. Его тёмно-синий мундир был как с иголочки, и красиво украшен рельефной вышивкой по воротнику, фалдам и карманам. Его жилет и лосины блистали белизной; его синяя сетчатая перевязь со звёздами на серебряных кистях имела вид продуманной элегантности. Но лучше всего была его чёрная треуголка, расшитая золотом, украшенная плюмажем из страусиных перьев цветов Великой революции – красного, белого и синего. Он был слишком молод для дивизионного генерала, хотя рельефная вышивка и плюмаж указывали на этот статус.
     Он взглянул на Филипа. Когда тот приветствовал его, на его гордом энергичном лице мелькнуло вопросительное выражение.
- Далбарад, - обратился он к министру, - у меня всего час … А, месье принц!
    Герцог торопливо подошёл к нему, стиснул его руку и подвёл к Далбараду. Филип понял, что разговор зашёл о нём, потому что, пока герцог тихо говорил  что-то новоприбывшему то доверительным, то ворчливым тоном, последний с любопытством посматривал на Филипа. То, что это был офицер высокого ранга, стало ясно из почтения, выказываемого ему Далбарадом. 
    Утвердительно кивнув герцогу, офицер обратился к министру снисходительным тоном с оттенком превосходства:
- Да, да, Далбарад, последствий не будет, я поручусь за обоих, - и обернувшись к вельможе, добавил, - надеюсь, мы скоро будем квиты. В прошлую нашу встречу вы оказали мне большую услугу, сегодня мне посчастливилось оказаться полезным вам. Прошу, представьте мне вашего родственника, прежде чем покинете нас, - и он повернулся к Филипу.
     Филип едва верил своим ушам. Родственник герцога! Добился ли герцог его освобождения на том основании, что они – родственники? Да ведь даже если их родство подлинное, то, чтобы доказать это, нужно углубиться на семь веков назад!
     И, тем не менее, он был представлен революционному генералу как «мой родственник с Нормандских островов». Генерал Гранджон-Ларисс поздравил его с освобождением под поручительство герцога де Берси и с добродушным смехом вспомнил старую нормандскую поговорку: нормандец, похороненный тысячу лет назад, кричит «Haro! Haro!»******, если  вдруг кто-то наступит на его могилу.
      С этими словами он благосклонно махнул рукой, учтиво поклонился и повернулся к Далбараду.
     Полчаса спустя Филип и герцог медленно шли по двору к открытым воротам, где ожидала карета с кучером и грумами без ливрей. Не было произнесено ни слова, пока они не сели в карету, которая быстро понесла их прочь.
- Куда теперь, ваше высочество? – спросил Филип.
- В герцогство, - кратко ответил герцог и снова погрузился в сосредоточенное молчание.

Примечания переводчика:

*Брест - главная военно-морская база Франции на атлантическом побережье; оттуда выходили в океан французские эскадры — чтобы защищать торговые конвои, готовить экспедиции или действовать против британского флота; для Англии это представляло серьёзную угрозу: из Бреста французы могли начать вторжение или нарушить британскую торговлю; блокада Бреста - ключевая часть морской стратегии британцев; английский флот постоянно держал силы у входа в брестскую гавань, чтобы не дать французским кораблям выйти в океан без боя и одновременно перехватывать те суда, которым всё-таки удавалось прорваться; иногда французы пытались контратаковать или организовать выход крупных соединений — и тогда случались отдельные стычки и бои
**Далбарад – Жан Далбарад [1743–1819], в 1793–1795 годах министр флота и колоний революционной Франции
*** moutons [франц.] – бараны
****альбигойцы - последователи религиозного движения в южной Франции (Лангедоке) в XII–XIII веках; название происходит от города Альби, где это учение было особенно распространено
***** lusus naturae [латинский] – игра природы
****** Haro! Haro! – боевой клич, связанный с нормандско английской традицией: в Средние века существовал крик «Haro, Haro, Haro! ; l’aide, ; l’aide!» («Haro, Haro, Haro! на помощь, на помощь!»); это был особый правовой и сигнальный возглас: если человек кричал «Haro!», он тем самым заявлял о нарушении своих прав и призывал к защите; особенно прочно эта формула закрепилась на Нормандских островах