Пятенский сшытак. Лапоточки. Часть 1

Пятенский сшытак: Лапоточки / Юрий Базыкин

Часть 1. Петрак

Эх, что за радость уродиться белорусцем! Эта счастливая мысль ещё не всем и кажному долетела до ума.

Знаю! Знаю, что тлеет ещё по непутёвым белобрысым головам мыслишка об Америке или даже вот на Смоленскую сторону. Напекло вам, видать, потылицу, да так, что с глузду вы съехали, панове. Съехали до конца и навеки! Ну, надумали, так чего ж — коли душа туда тягнет — Бог тебе в помощь, а порог дорогу покажет.

Ох они и потешатся, постучат копытцами, что ещё один олух мать бросил да за байками в чужие земли на ласки мачехины покусился!

Ну, ей-богу, не пойму, да можно ли променять миску хрустящей квашеной капустки, подбитой журавинками, или даже пусть и пять бочечных огурчиков на какую-нибудь ихнюю вафлю, а то, глядишь, задуривши голову, и две всучат.

Ну а коли запало тебе в душу или куда пониже ехать, то и на эту напасть есть верное средство. Хоть и нехитрый совет дам, да проверенный.

Мне его один дед из Пятенки, что под Глуском, за так сказал: «Послухай, Андрейка, что скажу. Как голова болит или тяжкость какая по всему телу особливо раницою — выдь на вёску, распахни сопатку поширше и тяни в себя паветра, сколь можливо, — ажно чтоб груди лопались! А потым выдзьми! Забяры хваробу — прыняси аздобу!»

Ох и мастак был дед Яшка парады даваць да байки баить! Как засядет колись на колоде — и про Тору, и про Гати Гиблые — на всю Пятенку кулдыкает, что твоя сорока, только пером чиркай да сшытки марай!

Вёска наша за лесом, в сторонке как бы. Видать, анёлы небесные, когда людей селили по землице, нам не зря промеж лесов жить призначили. От воздуха тут! От паветра!


Я вот, когда к чертям на сковородку попаду, оно, конечно, милости просить буду.

Спас тёщу свою: нажарила она себе грибков, так я их втихую один слопал — чуть Богу душу не отдал.

А только выходит — пострадал за тёщу, мучился животом, чтоб ей долго жилось на свете белом.

Может, и простится мне хоть грех какой невеликий.

А нет — так я в пекле про тутэйший воздух там и буду вспоминать, жалеючи.

Если этим воздухом надышаться не так чтоб пару раз, а пока в голове не закрутится, говорят, любая дурь по соседям разбежится. Хотя оно кому как.

Мне вот не шибко подмогло. Может, я чего запамятовал, но было дело: хиба чуть развиднелось, а я уж стоял в ельнике и дышал, дышал...

Слава тебе, Господи, что бабы под вечер груздей нарезать в лес пошли да волоком меня под родимый плот и доставили крепко задуревшего.

Но вот дед этот пятенский, Яшка, поминает всех святых и тёщу-пекуху, когда божится, что паветра у нас любую хворобу сил лишает.
Ну а лесу по нашим землям даже замного. Это ж сколько приятности глазу разглядывать наши синие без краёв леса с какого-нибудь лысого места!

Ну, положа руку на сердце, приятней всего, пожалуй, принимать на рот блинцы с мачанкой, готованные бабкой моей Липой.

И вот кабы пришлось хвастаться перед чужинцами за свою сторонку, одними только лесами и взял бы верхи. Неспроста называют их божьим куточком, ну а как и во всех наших краях древостоев полно, то и выходит, что живём мы под долонью господней и грех нам ходить по землице невесёлыми.

Одно худо — раздорожица. Бывалыча едешь на телеге да хоть бы и в Овнюки на кирмаш, и так тебя за дорогу растрясёт, как дитя в колыске у дурной бабы. Да ничё. Мы отходчивые. И брехать не буду, а так и есть!

Вот случай был с Миколой Разеватым. Залезла к нему в гор;д соседова курица. Ну дура дурой, хотя у соседа Антося Бульбанюка все такие, и сам он такой. Микола хвать её — и в крупник. Антось углядел и к соседу: кричит, громы мечет. А Микола хитрый, стоит рогочет и виду не кажет. Его, правда, эта курица ему весь боб расклевала.

Драка была такая, что вся нечистая сила глаза отводила. А юшки пустили друг другу столько, что и пять колец кровянки можно было заготовить.

Ну, драка дракой — бывает, не заречёшься. А вот сумерничать стало, и они уже не разлей вода. Микола песню тянет, Антось подхватывает. Добрая сводня горелка — целовались прям как пан Пыск с паном Цыбулей на похоронах у пана Боровицкого.

От такой у нас народ! Скажете вы, что своя каша — матухна наша. Оно и так может, но задарма языком молотить не буду — байка за чаркой хороша.

Такое расскажу, паночки, что, заслушавшись, рот станете воротить хоть от любезных шкварок с бульбой. Божилась бабка моя Липа, когда гуторила про Петрака Хромого, а оно, видать, заправду и есть, а коли что — так моей вины тут нема.

Жил у нас в Пятенке мужик. Скажу ещё, что Петраком его звали. С виду неприметный, слабогрудостью страдал, на глаза людям особо не казался. А и люди не пялились на него — поди не корова продажная.

Но ещё одну правду смолчать не дам рады. Хитрый был Петрак, и гуторили по Пятенке, что с самим Горбом Поганцем кислое молоко с одной миски сёрбает.

Про Горба этого, паночки, страх берёт и говорить. Завелась хвороба эта в лесу за старым погостом. Места недалёкие — околица и есть.

Ходить туда и не ходили честные люди, даже с пьяных глаз. Баба хиба забредёт, коли пора малину брать.

Вот и Дроня Адамова попёрлась (Ну где у бабы ум?) по ягоды. П;лно нарвала в кош — не утянет. Села и сидит (И чего ты сидишь?). Разложила ссобойку, подсилковалась, глядь, а в лесу смеркаться стало. Тихо навокол, и собаки пятенские не слыхать как брешут.

Встала Дроня — хвать, а коша-то нетути! Крутится она туды-сюды, гребёт руками мох, чисто бульбяникова кура двор за дармовым зерном! И страх уже сидит в ней, что по жадности лишняя шкварка в горле на гостях.

Вдруг чует: рука что-то мягкое ухватила. Видит, а это хвост коровин из подъяловца торчит. Тут Дроня и вовсе соблюдать себя прекратила. То ли перепуг случился с ней забольшой, то ли корову блудную на двор привести захотелось — не разбери поймёшь.

От и полезла глупая баба в кусты, залюбопытствовала, а оттудова шасть — рыло мохнатое! Мне-то уж лучше гопака на сороковой отплясывать, чем таковое зрить! Дроня уж прощаться про себя со всей роднёй зачала, а рыло всё ближе и ближе — глазки маленькие, бегают, будто искры в потьмах горят.

Стало мерещиться ей, что певни с синими гребнями вокруг скачут да по-куриному квохчут. Дроня было отползать, а поганое рыло уж дышит ей в нос — зубы кривые, через один, язык чёрный.

И чудится ей, что поблизу на пеньке чисто Петрак сиднем сидит.
Дроня в крик:
— Петраче! Ратуйся, бежим! Место нечистое!

А Петрак усмихается да говорит:
— Кого спужалась? Этого? Не смотри, что горбат — абы деньгой одарил. Иди к нам!

Пропала бы баба, кабы не на себя крест не положила. Дрогнул нечистый — и ходу: только горб его углядела она между деревьев.

Ну и пошли гуторы по Пятенке про Петрака.

За Петраком и не такое слыхали, а болтать побаивались — Горба Поганца крепко помнили: что скажется, то и сбудется. Стал быть, страху набежало в каждого, как горелки в чарках у любезной гаспадыни: по самые края.

Ой, попридержите меня, паночки, сказывать ещё и не почал, а сижу напужанный, чисто остылый кисель на блюде!

(Продолжение следует)