Тарелка

Петр Евграфович не сказать, чтоб был совсем неграмотным. Но в силу ограниченности в средствах, образование получил весьма поверхностное, потому читал медленно, по складам, и стыдился того неимоверно. Не желая ударить в грязь лицом перед соседями-помещиками, он делал все, чтобы казаться просвещенным. Выписывал и брал на время журналы: «Трудолюбивая пчела», «Праздное время, в пользу употребленное», изредка позволял себе выписать какую-нибудь книгу.  Правда, когда одалживал ее, сильно беспокоился потом о возврате. Чтецом у него чаще всего выступал племянник жены Борис, скромный и благоразумный юноша.

— Борис, сегодня к вечеру собирай домочадцев в гостиной, будем читать Микромегаса, — сказал за обедом Петр Евграфович.
— Дядюшка, так уж в третий раз будем читать, — с легким недоумением, но весьма почтительно проговорил Борис.
— Дети тому рады, позови и дворовых тоже, коих грамоте учим. Ибо надобно на днях возвратить соседке нашей журнал «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащия».  Обещания свои я соблюдаю.

Петр Евграфович не слишком то лукавил: домочадцам и дворовым пришлась по нраву повесть Вольтера. Кухаркин сын даже соломенное суденышко соорудил, величиной с треть ногтя. Но главной целью Петра Евграфовича было, конечно, повторить еще раз важные для него моменты, чтобы как потребуется в разговоре, вставить фразу точь-в-точь как надобно.

Летние солнечные лучи косо проникали сквозь окна гостиной, подсвечивая гравюры на стенах, мягкие диваны и кресла с обивкой в тон крашеных по холсту стен. Домочадцы расположились по своим местам: жена и тетушки-приживалки, прихватив шитье и вязания, расселись на стульях, диванах да курульных креслах; барышни-дочки и нянька с малолетним барчуком втиснулись в кресла-корытца. Дворовые отроки все в чистой одежде и с причесанными волосами, устроились на резных лавках вдоль стен; самые младшие обосновались сидя или полулежа на ковре да по полу. Петр Евграфович любовался созданной им идиллией. Имение и усадьба достались жене по наследству. Сравнительно с соседями, поместье казалось большим: конюшня, псарня, светлый уютный дом с двумя входами, с пятью большими комнатами, с боковушками, коридором, с девичьей, людскою и с особым флигелем во дворе. Многое в доме сохранялось как при покойных теще и тесте. Гостиная же выделялась новизной. Петр Евграфович сам обустроил ее по своему вкусу.

Борис читал уже о том, как покинув Млечный путь, гигантское существо с планеты, обращающейся вокруг Сириуса, великан Микромегас, прибыл на планету Сатурн. Петр Евграфович наблюдал как ждут слушатели момента встречи с карликом Сатурнианцем. Карликом он был, конечно, только по сравнению с Микромегасом. Чтобы удобней было разговаривать, Микромегас, рост которого 120 тысяч футов, улегся, а секретарь Сатурнианской академии, ростом всего лишь 6 тысяч футов, уселся у его головы.

Петр Евграфович слушал и поглядывал как воспринимают необычную историю другие. Особо восхищало и удивляло то внимание, с которым слушала Дарёнка, приемыш кухарки, дочь ее названая. Казалось, девчонка ловит каждый звук, каждое слово, прочитанное Борисом.  То замирает, то смеется, будто проживает каждый миг вместе с героями.

Лет десять назад молния-родия, похожая на огненный шар, разбила пополам старый дуб. Дерево загорелось. Был ли кто, не был в тот момент под дубом, так и не узнали. А девчоночка вся в истлевшей одежде выжила и испуганной вышла от дуба.  Кожа ребенка, казалось, свисала лохмотьями. Но девочка не плакала. От страха, должно быть, не чувствовала боли. Кухарка притащила ее в дом. У самой было к тому времени три сына. Девочка на удивление быстро оправилась. Назвали ее Дарьей, кликали кто Дарёной, кто Дарёнкой. Поначалу полагали ее блаженною: лепетала незнамо что. Однако ж во взгляде читалось понимание. Мало по малу речь обрела. Да такой смышленою явилась, расторопною. Одна беда: луна на нее силу имеет – бывает бродит во сне, сама того не ведая. Не раз ее, спящую, у ворот усадьбы ловили.

Был бы самодуром, отдал бы ее священникам, дабы изгнали бесов. Но в век просвещенный наука прежде всего. Потому первым делом Петр Евграфович доктора привез.

Увидел доктор, как сонная ходит и стал с нею говорить тихо-тихо, стараясь не вспугнуть.

— Они зовут, зовут, – еле молвила в ответ девочка, не просыпаясь.

Пояснил доктор, что сие есть болезнь сомнамбулизм, похожа на падучую, да не столь опасна. Лекарства против нее нет. Потому надо следить, чтоб в беспамятстве себе не навредила. На других же сей недуг не распространяется.

У кухарки еще два сына потом народились. Пять сыновей теперь, да помощница приемыш Дарёнка.

За этими мыслями Петр Евграфович чуть не пропустил свой любимый отрывок о том, как Сатурнианец заметил в волнах Балтийского моря еле различимое существо; это был кит.

— Карлик мигом подцепил его мизинцем, переложил на ноготь большого пальца и продемонстрировал жителю Сириуса; тот вторично не смог удержаться от смеха, и на сей раз причиной послужила исключительная ничтожность обитателей нашей планеты, — читал Борис. А слушатели уже ждали, что вот-вот обнаружится корабль и начнется самое интересное. Люди примут ладонь Микромегаса за скалы. Выскочат матросы, выкатят бочки вина, а за ними геометры, захватив свои квадранты, астролябии спустятся гиганту прямо на пальцы и вобьют толстенный железный стержень. А гигант решит, что его укусило мелкое насекомое.

Думал Петр Евграфович, труден будет Вольтер для разумения. Но оказалось, всякий нашел в нем нечто для себя. Особы женского пола: приживалки, прислуга, с живым любопытством слушают, как выговаривает любовница Сатурнианцу:

— О жестокосердый! Полтора тысячелетия противилась я тебе и лишь сто лет назад согласилась уступить и пала в твои объятия, а ты уже покидаешь меня ради путешествия с каким-то великаном из другого мира, — читает Борис, и приживалки сводят брови и, кажется, всякая из них готова с отчаянием в сердце вскричать:
— Я больше никого не смогу полюбить!

Как отрадно-то Петру Евграфовичу видеть умиленье почтенных тетушек, когда Борис читает о том, как Сатурнианец любовницу в объятия заключил. Они и рот открыли и дыхание задержали, словно сами в той сцене участвуют.

Отроки, благодаря чтениям, знают, как находить на небе разные звезды. Сириус, родину Микромегаса, точно каждый готов показать.

Маленькие барышни, дочери Петра Евграфовича, иногда играют с насекомыми. Соорудят рупор из цветочного лепестка и тоненьким голосом кричат по очереди муравьям:
— О, насекомые, которых творец соблаговолил создать в безднах бесконечно малого!
— Мы предлагаем вам свое покровительство!
А потом прислушиваются и сочиняют, что им могли бы ответить муравьи.

Конечно, муравьи не разумны как люди, с которыми разговаривали Микромегас и Сатурнианец – но такую игру Петр Евграфович совершенно не осуждает.

Ему нравится наблюдать, как кухарка вскидывает руки к лицу, заслышав, что после недолгого отдыха путешественники позавтракали двумя горами, которые слуги приготовили им довольно сносно. И крестится кухарка, радуясь, что бог не дал ей таких прожорливых господ.

Жена Петра Евграфовича, Авдотья Васильевна, женщина спокойная, меланхоличная, казалось, слушала чтение, как музыку.  Слова будто не проникали внутрь, лишь звуки впитывало в себя ее мягкое тело. Да и душа ее блуждала где-то меж вышиваемых ею цветов. Но как-то приметил Петр Евграфович, что в ее вышивках все чаще стали появляться маленькие небесные звездочки.

Каждый раз, когда Вольтер голосом Бориса говорил, с какой легкостью жители других планет, вдруг начинают понимать французский, Петр Евграфович вздыхал, лелея свою мечту. Дочери подросли, пора уже им брать гувернантку. А для себя решил он, что будет учиться французскому вместе с дочерями. И однажды прочтет какую-нибудь книжку на французском от начала до конца: может быть, модный французский роман или, что ему гораздо интересней, книгу Де Бержерака о путешествии на Луну.

Он даже представлял как сможет рассказывать, вставляя изредка красивые французские слова: Луна – это Солнце в домашнем халате без одеяния из лучей. Или вот это: Луна – это слуховое окно, в которое просвечивает сияние безумных. Или произнесет по-французски самую восхитительную на его взгляд фразу: я думаю, что Луна — это такой же мир, как и наш, и что Земля, в свою очередь, служит ей Луной.

К сожалению, это было почти все, что запомнил из разговоров о книге Пётр Евграфович.

Но если сам прочтет эту книгу, то сможет объяснить любому, как удалось добраться до Луны. Соседский сын, с легкостью говорит, читает по-французски, но ничего не смыслит в механике, не понимает принципы работы технических систем. Он так и не смог объяснить, какой механизм позволил достичь Луны: то ли банки с росой, то ли снаряды с горючим, отделившиеся во время полета или, все-таки, мозг из костей животных, который притянуло к Луне.

Борис уже заканчивал чтение очередной главы. На кухне закипал самовар. Вот-вот разбредутся по своим делам домочадцы. Надо, надобно выписывать француженку, — размышлял Петр Евграфович, завершая благостный и исполненный пользы день.

Ближе к осени француженку выписать удалось.


***

Жирная муха бьется в стекло, будто кто ее держит. Петр Евграфович встает, чтобы открыть окно, выпустить невольницу, и видит, как поспешает к воротам конюх Федот на кривых, чуть не колесом, ногах.  Действительно, слышен уже конский топот и легкое дребезжание. Приближается к усадьбе тарантас: вот-вот покажется на пригорке из-за березовой рощицы. А день пасмурный. То и дело срывается мелкий осенний дождь. Свинцовые воды реки просвечивают сквозь поредевшую зелень, но первая желтизна придает пейзажу таинственное очарование.

— Бонжур, мадмуазель – репетирует Петр Евграфович разученную заранее фразу и приказывает людям встречать француженку-гувернантку. Конечно, ему хотелось бы взять для дочерей опытную мадаму, вдовушку, но уже, как говорится, на что средств хватило.

Маленькая, худенькая в длинном темном дорожном пальто и черной шляпке, француженка робко переступает порог. Ридикюль держит двумя руками перед собой. Чудная, будто за ним можно скрыться.

— Как на похороны собралась, — громко шепчет одна из барышень на ушко другой.
— Цыц, — шикает на дочерей Петр Евграфович и вальяжно, не вставая с кресла, произносит с прононсом – Бонжур, мадмуазель.
— Бонжур, — отвечает француженка и, склонив голову, приседает в легком книксене.
— Спроси, как доехала, — говорит Петр Евграфович Борису.
Борис учтиво задает вопрос.
— Непа зетро дэн сон асьет – отвечает девушка еле слышно.
— Что говорит? – спрашивает Петр Евграфович.
— Чего-то я не понял, — бубнит Борис, — При чем тут тарелка? Говорит, что она не в своей тарелке.

Кухарка едва прыскает в кулак. Делает вид, что случайно поперхнулась и, убегая на кухню, бормочет, посмеиваясь:

— Ох, болезная, боится, съедим ее, матушку.

И только по сочувствующему взгляду Дарёнки вдруг понимает Петр Евграфович, что француженка смущена своим положением.

— Ничего, ничего, — говорит он, — попривыкнет, усвоиться.  А ну-ка, Дарёнка, покажи мадемуазели ее комнату.


***

— Не в своей тарелке, не в своей тарелке, — вечером напевает Дарёна, баюкая брата. Укачав его, ложится и засыпает быстро. А среди ночи встает тихо, выходит из дома. Все спят. Никто не замечает. Даже конюх Федот, который пару раз ловил во дворе спящую Дарёнку, на этот раз не проснулся. А она выходит сквозь калитку за ворота. Идет и идет, не просыпаясь. К обрыву над рекой.

Мальчишки, что были в ночном, видели девочку на самом краю утеса.  Волосы ее растрепались, и казалось, светляки засветились над ее головой. А после яркой вспышки зарницы девочка пропала из виду.

— Ступила с верхотуры на лунный путь. В реку сверзилась да утопла, — говорил самый рассудительный из ребятишек.

Из огня явилась, да в воду канула, — с легкой печалью думал о Дарёнке Петр Евграфович.

— Бог дал, Бог и взял, – скорбя в душе, но не показывая виду, лишь тайком утирая слезу, вздыхала кухарка.


***


Космический аппарат в форме двояковыпуклого диска, напоминающего тарелку, резко выпустил трап со страховочной сетью: в момент выброса по корпусу пробежала вспышка, похожая на зарницу. Почти мгновенно объект скрылся за облаками с ценным эвакуантом.

Спустя годы попыток спасательная операция впервые увенчалась успехом. Синтия, уроженка частично законсервированной и припаркованной к Земле космической станции Луна, возвращается домой.

Фраза про тарелку, играя смыслами, стала ментальным крючком. А счастливая случайность на этот раз усыпила сердобольных домочадцев: никто не окликнул, не остановил.

— Теперь я в своей тарелке, — задумчиво на родном, почти забытом языке, произносит Синтия, рассматривая себя в отражении.

Несмотря на фантастическую элегантность лунно-серого облегающего комбинезона и зачёсанные в идеальный пучок волосы, в ней все еще держится отзвук той дворовой девочки, приемной дочери кухарки, Дарёны. Но это уже только эхо.

Сто тридцать три лунных года или примерно десять земных лет назад, к родителям Синтии прилетели в гости друзья с космической базы Фобос, припаркованной к Марсу. Старшие брат и сестра были заняты учебой, а малышку Синтию родители взяли с собой в короткое обзорное путешествие, специально забронированное для гостей.

Туристическая летающая тарелка, успешно стартовала с внешней защитной оболочки Луны, сделала несколько оборотов вокруг Земли.

После дружеского застолья, путешественники разместились в мягких бархатистых креслах напротив огромного иллюминатора. Взрослые вспоминали годы совместной учебы на Фобосе и восхищались меняющимися видами: за бортом то ярко-голубая Земля с оранжевыми пустынями, зелеными лесами, синими океанами, то над темной стороной планеты ровный не мерцающий свет белых звезд черного космоса.

Синтия в это время, предоставленная самой себе, тихо играла, забравшись с игрушками в круглое папасан-кресло.

По программе полета внутреннее освещение начало мягко приглушаться, позволяя туристам наблюдать редкое явление, когда Млечный Путь и две планеты, Марс и Венеру, можно видеть одновременно. Почти в полной темноте любопытная малышка Синтия потихоньку ускользнула, пошла по светящимся стрелочкам, забрела в отсек спасательного оборудования, залезла в слегка подсвеченную детскую капсулу, устроила там себе уютный домик и совсем легонько, просто попробовать, нажала на кнопку, на которую не стоило нажимать.

Родители и их друзья увидели в иллюминаторе отделившуюся от космического аппарата автономную катапультируемую капсулу. Решив, что это часть туристического шоу, они весело взмахивали руками, посылали воздушные поцелуи. А потом. Потом, не найдя Синтию, с ужасом осознали случившееся.

***

Дерево вспыхнуло от касания шарообразного космического объекта. Защита сработала штатно. Земной огонь не причинил вреда ребенку. Десять лет назад маленькая жительница Луны, Синтия, вышла навстречу к обитателям Земли. Комбинезон за ненадобностью стал растворяться, истончаясь: его то и приняли за свисающую лохмотьями кожу.

Ибо всякому дано видеть лишь свою версию реальности.